.

Позвольте мне самому распоряжаться своим имуществом. "Мне кажется, ты последнюю неделю начал читать МК" — ИДИОТ, я читаю МК с 1990 года. "Мне показалось, что ты не пользуешься фотошопом, и я его снёс" — ИДИОТ, а как же я тогда делаю скриншоты, кадры из фильмов, обрезаю лишнее на фотографиях пароходов?

Блятть! Если кажется, креститься надо!!! (прим. народной мудрости).

В этой комнате постоянно куда-то пропадают носки, квитанции, затычки для ушей, спиртные напитки и программное обеспечение! У меня не раз уже было, когда мне нужно выходить и ехать по делам, а у меня нету носков, и я их не могу найти, или все джинсы оказываются мокрыми после стирки. Захотел отредактировать картинку — пиздец, фотошопа нет. Зато взамен на компе стоит куча всякой ёбнутой хуйни. В нашем доме надо на цепь приковывать зажигалки, сигареты, пепельницы, штаны, куртки, пиджаки, ботинки, и вообще всё, о чем можно показаться, "что это не нужно".

Щас вот проверил, просто на всякий случай, на месте ли мои документы — паспорт, военный билет, диплом, трудовая книжка, и хуева туча всяких пластиковых карточек — на месте, куда я их клал. Ага-ага! (дьявольский смех с переходом в плач Ярославны) Нету!!! Были, блядь, но нету!!! Не иначе как у них выросли ложноножки и они уползли на волю, в пампасы Аргентины. Блятть, мне что теперь, и паспорт гвоздями к стене приколотить, чтобы он оставался на месте, куда его положили, блядь?

Я знаю, что я сделаю. Я влезу в долги, продам всё ценное, что у меня есть, и куплю ЁБАНЫЙ ТИТАНОВЫЙ НЕСГОРАЕМЫЙ ШКАФФФ, БЛЯТТЬ, который даёт разряд в 380 вольт любому, кто тронет его хоть мизинцем левой ноги!!! И я это сделаю, блятть, я обещаю!!!

Да, господа, разруха — она и правда в голове. После почти двух десятков лет сознательной жизни трудно принимать её так, как следует — смиряясь перед неизбежностью, игнорируя злые знаки, царапаясь и брыкаясь до последнего. Потому что — зачем?

Молодые девушки — красивые, интеллектуальные — всего лишь машины для воспроизводства. Обаятельные парни — простые переносчики спермы, генетического материала. Роскошные дворцы и памятники — куски камня и груды кирпичей, которые всё равно исчезнут. Человечество подобно крохотной хромой блохе, неизвестно как оказавшейся на крыше курьерского поезда, отчаянно цепляющейся за гвоздик, чтобы не улететь в небытие.

В этом контексте сразу вспоминается наш преподаватель практики перевода — бывший офицер, настоящий мачо, с умом острым, как бритва. Одним весенним утром обсуждение какого-то абзаца зашло так далеко, что мы даже начали повышать голос друг на друга — переводчики цапаются между собой не хуже шоссейных проституток — и тут наш препод, не помню его фамилии, сказал — господа, господа, спокойно! Просто вы пали жертвой величайшего обмана двадцатого века, гнилостной, ядовитой, заразной идеи, которая отравляет ум и убивает душу. — Тут он выдержал эффектную паузу, и подождал, пока мы не стали спрашивать его — так что же за идея? что? — и он ответил, фрейдизм.

Наташа Ростова на балу — самка в поисках самца. Страдания юного Вертера — самоликвидация дефективного генетического материала. Полёт в космос — стремленье выебать небо.

Не в таких выражениях, конечно, но суть была такая. Мы сидели, разинув рты, в тишине, и слушали это обвинительное заключение. И сейчас, много лет спустя, я понимаю, что он был прав.

* * *

Я бы сейчас нажрался пива с Марком Аврелием Антонином Августом, потому что он мне сейчас роднее всех на свете. Сварили бы креветок, открыли бы форточку, и бубнили бы про бренность бытия до самого рассвета; я бы расспросил его про кампании римлян в Иордании, про его ёбнутого сыночка Коммода, а потом мы с ним тихо-тихо пели бы грустные песни. Аврелий вообще был мировой парень, я знаю. Когда его читаю, эффект присутствия — как будто можно взять обнять его за плечи, взъерошить кудряшки, сказать, "Ну что, брат Марк, пойдём гулять на Тверской бульвар?", и грустный цезарь ответит, "Угу!".

Special for afrika-abr

пить с утра и не есть до вечера,
и помнить тебя, дикого, вечного,
и ведь не зря всё так по-русски —
каски, маски, ласки, лоскуты;

погоны прочь, голое мясо навзничь,
потухшая белая кожа в углу, как мертвая дичь,
и каждый вечер сто пустых слов на квадратный метр,
ботинки, куртки, изящных шляп дорогой фетр

мартини, вискарик, фарфоровое такси,
за жопу и в щёчки — мон шер ами, мерси,
но так ведь хочется стрелять в родные стены,
ты не один, у меня ведь тоже есть гангрены,
разбить кирпич, сожечь тускляческий металл,
я тоже, как и ты, чудовищно устал.

ты хочешь просто посидеть на лавке,
скормить кошатам парочку сарделек,
придти домой, заснуть под телек,
и совсем не думать о Чехове и Кафке,

просто люблю тебя, хочу быть рядом,
на этой самой скамейке, рядом с детсадом.

(с) гувх.

Некая мерзкая, гадкая, отвратительная сволочь сейчас вот проснулась, растрепала меня всего, пока я сидел тут на лирушечке, — ширинку, пояс, майку — и в счастливом настроении собирается скакать на работу. А вот хуй, господа. Теперь заправь всё обратно, а именно пипиську, и застегни молнию, и вытри свои слюни. И будет совсем славно, если ты принесёшь немножко пива из магазина в соседнем доме.

Я же предупреждал — трудно быть любимым мужчиной ГУВХа. И про мозг на фарфоровом блюдечке с мельхиоровой ложечкой в комплекте я тоже предупреждал.

И только что я сам заправил пипиську в штаны, застегнулся, поставил обратно наушники, и попытался сосредоточится на лирушечке, как кое-кто, кого мы не будем называть (хотя это был слонёнок), набежал, как Мамай на Киевскую Русь, и раздербанил всё обратно. Господа, это же кошмар какой-то, а не человек, это же доктор Геббельс и Карл Маркс в одном лице, его надо расстрелять в овраге и продать в Голливуд для особо разнузданных порно-садо-мазо-оргий! Бляяя-я-я, опять начинается!!!

.

Бывший номер один — номер один, без дроби — первый поцелуй был на ВДНХ, где эта ёбнутая ракета летит-летит, всё никак никуда не долетит, и там ещё деревья растут. Вот где-то там, в виду той самой ракеты, я пожаловался другу, что у меня зуб болит, а он вызвался посмотреть, а потом мы как-то вот так вот поцеловались всерьёз и надолго... Почти на два года. После всех этих лет (ненавижу слово "спустя") я до сих пор не могу спокойно видеть эту злоебучую ракету.

Я когда волнуюсь, всегда матерюсь. А это было... Это было... Это было волшебно. Это было чудесно, восхитительно, неповторимо. Это было у ВДНХ. Меня била дрожь, и сразу тысяча мыслей — я гей? А как же прохожие? А там ведь автобусы? И пассажиры, наверное, смотрят? — но всё равно не мог оторваться. И не жалею ни разу =))) Вспоминаю и улыбаюсь =)))

Если обозначать номерами, то это будет мой первый с тремя четвертями бывший. Боюсь, сейчас будет очередной рассказ про прекрасные отношения, но, ведь если это было прекрасно, то почему не написать?

Жил он рядом. Улыбчивый такой абсолютный славянин, русский то есть — знаете, в интимных отношениях национальность всё-таки имеет значение, да и люблю я славян — улыбается, улыбается, а потом мы вдруг ночью оказываемся в опавших листьях графского парка — то, что англичане называют a roll in the hay. И невероятное блаженство, счастье, и радость всего мироздания от того, что он есть (не будем вдаваться в подробности).

И в холоде, в сырости осеннего парка (я ещё был в двубортном пальто, в костюме и галстуке) было такое фантастическое счастье — почти как когда он приходил ко мне домой, и мы напускали ванну, а потом туда залезали с шампанским и свечами, и, кажется, шоколадными конфетами. Без электрического света.

Не могу сказать, что его любил — любил я вообще очень редко — но испытывал привязанность в надежде на любовь. Безотносительно шампанского и дубовых листьев графского парка. Просто с ним было хорошо, и я выжидал — будет любовь или нет. Не сложилось.

Но зато всем могу посоветовать рецепт: ночью напустить полную не очень горячую ванну. Приготовить свечи, шампанское, хрустальные рюмки, хорошие сигареты, пепельницы, и шоколадные конфеты. И, разумеется, полку поперёк ванны, куда всё это хозяйство ставить. Цветы по вкусу. Мобильные телефоны выключить. Господа, это сказка и счастье. Правда, вечную любовь не гарантирую — но её ведь вообще невозможно гарантировать.

Но тогда — было хорошо =)

Изучение иностранных языков — самый лучший способ сохранить здравый ум в старости. Так пишут британские газеты, и я с ними согласен.

Я ещё застал Вилена Наумовича Комиссарова, создателя теории перевода (это не пафос, а сугубая правда), которому тогда было уже около 90 лет, но который всё ещё преподавал у нас в университете. Хрупкий, маленький, хромающий, он всё равно упрямо ковылял по нескончаемым коридорам, и читал лекции, и принимал экзамены. Хрупкий и крохотный, он читал лекции огромным аудиториям разнузданных 18-летних студентов. Однажды на лестнице (кто учился на Остоженке, знают эту лестницу, идущую по квадрату, с поворотами на 90 градусов, от столовой — это не та винтовая лестница, что осталась ещё от генерал-губернатора Еропкина в районе ГПН), я скакал, как всегда, с учебниками в рюкзаке, улю-лю-лю, а-ля-ля, и тут Комиссаров, поднимает руку, и просит, "Молодой человек, помогите мне, пожалуйста, дойти до аудитории №..."

Осторожно, как огромную хрустальную вазу, я по крохотным шажочкам довёл его до нужной аудитории. Это же Комиссаров! Ректора, Халееву, один раз в лицо в курилке нахуй послали, когда она возмутилась окурками на полу. А кто Халеева? Да никто. А это ведь Комиссаров! Конечно, хорошо бы сказать, что великий учёный меня благословил, бла-бла-бла, но — ничего такого не было. Отпуская мою руку, он только сказал, "Как же хорошо быть молодым, юноша. Вы сейчас просто не понимаете".

Вот и всё.

А вообще, любовь такое странное чувство, необъяснимое. Когда мне было 20 лет (а это было давно), я один раз спрятал трусы любимого парня, и отказывался их отдать до тех пор пока он не залезет на стремянку в кладовке и не даст мне себя сфотографировать, а затем сделать кое-что ещё.

— У меня же не встанет, пытался спорить он, — верни трусы сейчас же!

Но он ведь был любимый парень, так что на плёнке так и остались вытаращенные глаза и круглая розовая пиписька на грубой деревянной лестнице-стремянке, которую делали ещё при Сталине для его деда. И отмазка "у меня ведь не встанет!" ни разу не оправдалась.

Но потом, после всего, я честно вернул трусы. Хотя всё равно у него было дюжины три трусов, которые три раза в неделю стирала и утюжила домработница. Домработница ненавидела меня хуже бубонной чумы, а я наоборот, любил смотреть, как она утюжит его футболки Cannibal Corpse и Alice Cooper, a особенно как она утюжит его трусы. Это было зрелище — так, наверное, Торквемада пытал грешников. Она гремела утюгом, как адский инквизитор кандалами, яростно вгрызаясь острым концом утюга в те места, где у трусов располагаются яйца. Он признавался, что боится её, да и я её побаивался.

Просто воспоминания.

Один из моих студентов не любит английское "оу". Слово "home" выплевывает, как нечто среднее между "хм", "гм", и "грхм". Я уж рявкал, рявкал. Объяснял, объяснял. Что английское "оу" произносится нежно — сначала французское Ё, как если по-русски произносить название города Монтрё, а потом краткое У — совсем краткое, как и любой звук в конце дифтонга. А он нормально читает, разговаривает, но как дело доходит до слова home, я снова слышу "хм", взвиваюсь и рычу.

Ведь в английском есть такое слово — Oh. Не дай Бог вам его услышать, потому что оно может означать всё неприятное — от лёгкого недоверия и до обещания развода. Как в романе Холлингхёрста герой сообщает своему чернокожему бойфренду, что он рассказал о нем своим друзьям в Кенсингтон-гарденс (где отец семейства — Мember of Рarliament от партии консерваторов), и те выразили "умеренный восторг". — Правда-правда? переспросил негр, живущий с мамой в council estate, и добавил, Oh. И этим Oh всё сказано.

Как жаль, что грубые русские не владеют искусством этого изящного британского Oh. Твой кролик перегрыз проводку и превратился в пригоревший гриль? Oh. Твоя девушка записалась в Фабрику Звёзд? Oh. У тебя рак, фимоз, и тропическая лихорадка? Oh. Главное, уметь произносить это тихим, спокойным голосом, лишь незначительным оттенком интонации подчёркивая желаемое значение.

В конце концов, Британия ведь была империей от Лондона до Куала-Лумпура, и никогда бы не смогла два столетия властвовать половиной всего мира, если бы англичане не умели правильно произносить это Oh. Как жаль, что грубые русские не умеют правильно произносить этот звук, предпочитая "мама!" — (да, когда я ёбнулся на креозотовую гальку, я должен был просто сказать Oh с правильной интонацией, вместо пронзительного "блядь, ёб вашу мать, как я сюда попал, спасите, мама!", не говоря уже об истории с прудом, хотя, впрочем, в последнем случае я не уверен, что даже тысяча Oh с идеальной интонацией помогла бы мне из него выбраться).

Вот таким мыслям я предавался час назад, когда сел в автобус 633. А там пьяные оперные певцы пели арии на итальянском (я думал, оглохну) сначала вразнобой, а потом более-менее слаженно — реально поставленными голосами, с прекрасным произношением, но уж очень, очень громко. Это примерно как оказаться в кабине лифта в компании с работающей авиационной турбиной. Через пару остановок водитель — молоденький парень, но не тот, про которого я писал — вышел, и рявкнул, "эй вы там, певцы!". К его чести следует отметить, что матом он не ругался, хотя певцы дружно обозвали его "щенком" и выразили желание дальше петь. Водитель пошёл на принцип и лично отправился на сражение с высоким искусством; поскольку певцы продолжали петь, детали дискуссии ускользнули моего внимания. Кончилось всё там, что какие-то девицы взвопили "Ну давайте уже поедем!!!" такими отчаянными голосами, что певцы перестали петь, а водитель вернулся в кабину. В общем, всё получилось очень мило. Единственно, что я не уверен, что вот эту ситуацию удалось бы разрешить британским Oh. Может быть, потому что в Британской империи оперные певцы не ездили в автобусах, и, тем более, в них не пели.

В остальном всё без происшествий.

Я честно принялся вытаскивать мусор, но, когда я отнес на помойку два матраса, на обратном пути меня поймали два мента, учинили допрос с пристрастием, обыскали, задали пару идиотских вопросов:

— Откуда идёшь?
— С помойки.
— Что там делал?
— Матрасы выносил.

Признаться, я снова над ними ржал. Серьёзные такие, в фуражках, в кожаных куртках, с погонами, с автоматами, допрашивают парня в тренировочных штанах и майке, что он делал на помойке. Впрочем, остальной выброс мусора оставлю на потом, на всякий случай.

А я до сих пор люблю всех, — кроме тех, кто позволяет себе лишнего. Когда означенные господа окончательно перегнут планку, тогда мне придётся всем по отдельности говорить, как я их люблю, так, типа, по секрету, няма-няма, — так что пользуюсь случаем — я люблю вас всех; люблю, и не стесняюсь этого.

Ведь это же величайшее счастье, говорить — я люблю вас всех!
Раньше об этом не задумывался, зато сейчас вот, да, люблю =)))

Ведь это же прекрасно, господа. И дамы =)))

Я хочу и буду видеть в своей жизни только прекрасное.
(А остальное буду расстреливать в овраге, разумеется).

Жил-был немного ёбнутый мальчик. Такой себе, читает Пруста и Вольтера, иногда по недоразумению оказывется на запасных путях Ярославского вокзала, а из всех напитков больше всего любит белый сухой вермут. И вот, настал такой день, когда этот мальчик проснулся в шесть утра (что нехарактерно), и решил сделать себе омлет с сыром, про который он когда-то очень давно слышал из одного советского фильма.

И было мальчику большое горе, потому что измученный вермутом желудок категорически отказался принимать омлет с сыром. Более того, желудок устроил форменный бунт в форме, о которой мы умолчим, после чего заставил сам себя выблевать нахуй поверх последствий бунта, потому что в этот день в квартире меняли сантехнику и не было никакой воды, даже в графине. Мальчик с ужасом прислушивался к коварным проискам омлета с сыром, и вот-вот ожидал очередного внезапного коварного нападения, в условиях кошмарного обезвоживания, свойственного арабийской пустыне, и, как любой измученный караульный, заснул, читая английского писателя Вудхауса и предаваясь мрачному пессимизму.

В это время — да-да, именно в это время, а ни в какое другое — некий другой мальчик решил устроить масштабное выяснение отношений а-ля Антоний и Клеопатра (хорошо хоть Октавиана не было), и принялся беспрестанно звонить на мобильник. Причем, что примечательно, равно как и Марк Антоний, не принимал "нет" за "нет" и продолжал звонить, как наглый коммивояжёр, предлагающий чудесные средства от облысения. В ответ на это первый мальчик открыл чудесные свойства функции "отключить звук", в силу чего второй мальчик потерпел отвратительное фиаско, истратив много драгоценного времени на бесславное вслушивание в звонки мобильника, сравнимое с поражением при мысе Акциум.

Бедные мальчики. Господа, давайте им посочувствуем. И, господа, давайте никогда, больше никогда, не будем так делать и поступать — я имею в виду омлет с сыром, и бесконечные звонки с целью выяснения отношений. Потому что они оба — не мальчики, а тупые бесконечные бесполезные звонки и этот кошмарный омлет с сыром — были ужасны, несъедобны, неперевариваемы, и неприемлемы, и вели к проведению множества непродуктивного времени в санузле, что в современном обществе совершенно излишне, хоть и непредсказуемо.

Мораль (мне сказали, что у любой сказки должна быть мораль) заключается в том, что ни в коем случае не нужно иметь мальчиков, которые желают выяснить с вами отношения, и ни в коем случае не делать омлет с сыром. Особенно с сыром. Хотя мне сказали, что основная ошибка была в том, что я запивал его (омлет) молоком. То есть, если запивать его чаем, то ещё можно выжить. Если точнее, то сказали, что при отравлении ни в коем случае нельзя ни яиц, ни молока, ни сыра, но я ведь умный мальчик, и сделал то что сделал. Ах ну да, я ещё намазал его сверху сливочным маслом.

В общем и целом, я склонен винить омлет и правительство.

Мама рассказала душераздирающую историю. Она социальный работник — ходит по поручениям старушек на рынок, в собес и т.д. — и вот тут недавно был какой-то праздник, то ли день пожилого человека, то ли что-то в таком роде — и мама сама специально накупила своим старушкам шоколадок, специально выбрала очень красивые открытки, специально каждой старушке надписала поздравления, зная, кто из кто был по професии, кто што любит, и так далее, и разнесла им в этот день. Казалось бы, хорошо, да? Старушки были в восторге.

Но они ведь как дети — побежали хвастаться соседкам. А тем никто не принес ни шоколадок, ни красивых открыток — просто мама из скромности подписалась не от себя, а от имени префекта Северного округа Москвы, (гы-гы, моя мама — это оружие массового поражения, я уже говорил).

В итоге вышел шикарный скандал — старушки, которым их соседки похвастались открытками и шоколадками, побежали жаловаться в префектуру, потому что им тоже захотелось подарков и поздравлений от префекта.

Теперь мама ожидает неприятностей.
А хотела, как всегда — как лучше.

.

.

.

view

Безотносительно прочего, просто образ. Ночь, Москва, осень. Мокрый асфальт, автобус. В автобусе водитель. Спрашиваю билет. Парень лет 20, с друзьями и музыкой. И весь он какой-то змеиный. Мускулы льются, на каждое движение он задействует полторы сотни мышц, так что аж весь переливается, как ртуть в резине. И ржёт. И друзья тоже ржут. И бабы гогочут. И дождь по лобовому стеклу — шлёп-шлёп. И несётся автобус среди жёлтых листьев. Я когда оттуда вышел, от меня менты шарахались — четыре штуки, я считал. Идут такой походкой врасторопку, и резко меняют курс.

Не знаю, что дальше делать. Мне нужен дом и парень.
А пока что вокруг холодно, мокро, и нихуя подобного нету.

No fucking safe haven.

.

Напишу сказку. Вот, был один мальчик. Маленький глупенький мальчик, и все его ненавидели. Даже мама била его по лбу поварёшкой, и приговаривала, "Чтоб ты сдохло, мерзкое инопланетное уёбище!". Он был очень несчастный мальчик и много плакал. Обычно убежит на кухню, и давай плакать навзрыд, пока мама не придёт и не ёбнет его поварёшкой по лбу. От этого он был немножко ёбнутый на всю голову, и любил тусоваться по помойкам, подбирая всякую гадость и пугая чаек одним своим видом. И вот, однажды, наевшись яблочных огрызков, кухонных помоев и тухлых йогуртов, от которых даже крысы дохли, он брёл, несчастный, неприкаянный, по одной из улиц своего мерзкого вонючего провинциального города, которого даже на карте нету, и с какого-то перепугу влюбился. Но его любовь оказалась беспочвенна, бесполезна, необоснованна и бесперспективна. Он пошёл к маме, чтобы поплакать, но мама привычно треснула его по лбу поварёшкой и сказала, "Уйди отсюда нахуй сейчас же, отвратительное порождение генетически модифицированной канализации!". Мальчик поплакал, поплакал, уполз на привычную помойку, к пущему ужасу помоешных крыс и чаек, и там умер в слезах, напоследок проблевавшись гнилым картофелем, вялой редькой и склизкими макаронами. А потом на его трупе вырос мох, канадская трава и особо ядовитые мухоморы, которыми отравили Литвиненко.

Сидишь вот, шутишь со студентами. "little" — мало; "a little" — немного, но достаточно. Не понимают. Объясняю: решил мужик повеситься, веревка порвалась, он упал, лежит на полу, и видит: за батареей полбутылки конъяка. "Ого!", подумал мужик, "А жизнь-то налаживается!" — так вот, "a little" — это как раз такой конъяк. А просто "little" — это когда пустая пыльная бутылка, а там пол-глоточка, и то с дохлыми пауками. Поняли, ржали.

А на улице холодно. Битый час ждал автобуса. Въелась в память какая-то жалостливая мелодия с мобильника одной пьяной девушки. Два часа ездил в метро — просто не мог решить, куда поехать. Всюду одинаково отвратительно, тоскливо, уныло и невыносимо.

Плюнул и восстановил дневник, потому что хоть какое-то общение, хорошие люди, слова всякие говорят. А у меня в голове пустовато и даже телефона с собою нету — как те самые пол-глотка конъяка с дохлыми пауками. Little.

Сейчас меня совершенно точно будут убивать. Обещаю сопротивляться. Вовсе нигде я не был, а про Комсомольскую площадь знаю только по картинкам. И куда делось 7.000 рублей, тоже не знаю. Наверное, украл злобный проводник поезда Москва-Курган. Их вообще всех давно расстрелять надо.

Господа, вы знаете, как я отношусь к железным дорогам. Я их ненавижу, если не сказать сильнее. И вот, картина: ГУВХ в ужасе шарахается среди запасных путей, сияющих семафоров, и нескончаемых составов поездов дальнего следования. Следует признать, что ГУВХ пищал "мама!". Пищал, потому что среди гулких рельсов и креозотовой гальки всё равно нет смысла кричать, потому что вокруг всё равно одни злоебучие семафоры.

А когда барышня рявкнула на всю округу, что "Локомотив №14, проследуйте на путь номер семнадцать!", я блятть от ужаса споткнулся и упал на эту самую креозотовую гальку и разодрал в кровь руку. Потом я, правда, всё-таки выбрался на дорогу, где пытался поймать машину, но её прежде меня поймали менты. На просьбу дать прикурить они ответили ледяным молчанием, суки такие, и только смотрели на мою окровавленную руку. А я просто посеял зажигалку в своих приключениях с креозотовой галькой. Фу. Бля. Гады. Ненавижу.

Кажется, дома мне снова дадут нехилых пиздюлей.
Но зато ведь я честно рассказал, как всё было.

А как я там оказался, можете не спрашивать, потому что я всё равно не помню.

Кокетство? Поздно ночью, с пивом, когда на лирушечке тишина, никого нет, и открыто окно "новая запись", пишу все как есть — потом, правда, иногда становится неудобно, когда начинается рабочий день и все видят то, то я писал один, наедине с собою — тогда закрываю к чертям.

Вчера вот меня окончательно забанили в "Союзе" — высказал охране все что думаю о них. (хорошо бы организовать пару расстрелов, ага). Потом отыскал на улицах то что называется "трудный подросток", и всю ночь поил его пивом на причале на Москве-реке, напротив Христа Спасителя (и — нет, на этот раз я не свалился в воду).

Вообще воспоминания смутные, а похмелье ужасное. А меня тут в кокетстве обвиняют. Фу, господа. В лирушечку можно играть только по-честному, а иначе будет просто неинтересно.

Мне щас стыдно, что с разбитой маршрутки я первый сбежал. А вдруг и правда бы бензин взорвался, а я бы так никого и не спас. Неужели так привыклось, наше родное московско-уличное каждый-сам-за-себя? Впрочем, я сразу заорал, "бензин! бензин!", чтобы все услышали, но в салоне, очевидно, были слишком охуевшие — начали вылезать минуты через три только. Плюс водитель врезавшегося авто. Признаться, я только сейчас задумался, что там за рулём, оказывается, тоже был человек — иначе как бы он смог врезаться в микроавтобус? — до этого автомобиль воспринимался как какой-то чужеродный объект, наподобие метеорита.

Отвратительно, господа. Я сейчас специально написал про это здесь, чтобы самому было потом стыдно. Я ведь даже 112 не вызвал — подумал, что кто-то другой наверняка вызовет — человек пять в газели, плюс человек 15 на остановке у обочины, на остановке.

И сейчас вот очень сильно не хочется этого постить — портить имидж, типа, но назло себе же и напишу, что вот так оно и было — я сбежал с маршрутки, никому даже и не пытался помочь, а про водителя жигуля вообще только сейчас подумал. Первее всего подумал, что — ого! приключение! — фу, бля...
Но я знаю, что мерзко поступил.

Вот так вот, да, господа. Отправить.
Сам себе отвратителен. Фу, бля.

Если кому интересны приключения моей правой ноги (краткое содержание предыдущих серий: почти перелом в городе Иваново при падении с фундамента сгоревшего дома в августе; сильный ушиб при попытке выбраться из пруда в эти выходные), то не далее чем полчаса я снова ушиб её — о приборную доску маршрутки.

Стоим на красный, никого не трогаем, я пью пиво, тут грохот, моё пиво разлетается по лобовому стеклу, в мокрых потоках по стеклу стекают железные рублики, и я ору "Бля!" Следом орёт "Бля!" водитель — сзади в маршрутку врезался ржавый Жигуль.

И опять ушиб именно правую ногу. Не левую и не среднюю, а правую. Это просто какой-то заговор высших сил против ни в чем не повинной конечности.

Ресничками хлоп-хлоп. Где я? К счастью, в Москве. На Речном Вокзале. У мамы. Тишина, мрак, и звонит городской телефон. Никто не подходит — значит, я один дома. Но почему я весь мокрый? Почему от меня пахнет болотной тиной?

Пытаюсь восстановить последовательность событий. Пили пиво? Да. Ругали правительство? Угу. С кем? С каким-то мускулистым парнем. Где? В Проекте ОГИ. Тут уже становится тревожно.

Помню, что было утро. Нет, нет, это слишком ужасно, но, кажется, я привез этого парня на Речной, чтобы он переночевал, а тут мама с религиозными проповедями. Самое смешное, что они спелись. Мускулистый парень с голливудской улыбкой рассуждает о Серафиме Саровском с моей мамой. Пиздец, господа, подумал я, и, хлопнув дверью, ушёл в ночь, в холод в парк, в утро. По дороге купил ещё пива.

А в парке у нас есть пруд, и бетонная набережная, на которой очень удобно сидеть и втыкать на воду, на небо, на луну или солнце или что там имеется. И вот я вытаскиваю пиво, а оно, сука, падает в воду. Я вытаскиваю второе пиво, и оно тоже, сука, падает туда же.

Ладно, были бы бутылки — они утонули бы, и конец делу. А это были банки. Упали, но не утонули — знай себе насмешливо плавают алюминиевыми жопками кверху. Я не мог стерпеть такого издевательства, и попытался их достать. Причём внутренний голос подсказывал, что это идиотская затея, потому что с уровня набережной до воды как минимум метр (угу, угораздило же меня связаться с этим мальчиком-долбоёбом — прим. внутреннего голоса), и случилось неизбежное — я свалился в воду.

Впрочем, я не потерял самообладания, и сначала выловил обе злоебучие банки, забросил их на берег, и начал думать, как же выбраться обратно. (никак, идиот! — прим. внутреннего голоса) Оказалось, что я нихуя не человек-паук и преодолеть метровую бетонную стену, находясь по плечи в воде с кувшинками-лягушками-и-охуевшими-сонными-утками, никак не представляется возможным.

Оставалось одно — погибать штудировать Ницше звать на помощь. Блятть, господа, эти вопли, наверное, слышала вся Европа. К счастью, на берегу оказались рыбаки — это такие взрослые дяди-долбоёбы с удочками, которые встают в семь утра, чтобы просидеть на берегу часа три и поймать пару рахитичных карасей — и после того как я уже охрип, они пришли и кое-как меня вытащили (и спиздили с таким трудом спасённое пиво — прим. внутреннего голоса) но всё равно им спасибо, а то я и сейчас был бы там, в компании охуевших лягушек и скандализированных уток.

В общем, как-то восстановив события ночи, я решил по-тихому съебаться, натянул ещё мокрые и пахнущие тиной джинсы, запер дверь, и побежал по лестнице вниз, в то время как внизу запищал домофон... Да, разумеется, это была мама, которая посчитала своим долгом вынести мне мозг очередной проповедью про Серафима Саровского и про то, "какой умный и понимающий парень был у нас в гостях вчера, он даже ходил тебя искать, но нигде не нашёл" — ну да, я же в это время сидел в пруду и вопил, "помогите!"

Вот такая, блятть, осень.