Вчера с какого-то перепугу купил вермут. Сегодня оказалось, что вермут кошмарное говно. Вчитался в этикетку — сделано в Мытищах. Кто знает, тот может представить, как я ржал. Мытищи-Мытищи, меня три дня все ищут, а я лежу в говнище, и кто я, и где я, мне уже всё равно. Гы-гы. Сейчас вот сражаюсь с этой гадостью самым эффективным из известных мне способов — поеданием. Если добавить льда и лимонного сока, получается не так противно, хотя гастрит уже, кажется, поднял свою ядовитую змеиную голову и пытается вгрызться в мой желудок. Но я все равно победю и гастрит, и вермут, потому у меня есть боевой дух, а у вермута нету никакого духа, кроме мерзкой вони дешевого сраного пойла. Господа, как же я его ненавижу, этот вермут. Но ведь надо его убить, обязательно, а то вдруг он решит распространиться по всему миру. Эти мытищинские вермуты, они такие. Надо его съесть и спасти мир. Броситься грудью на амбразуру галактического зла, так сказать. Гр-р.

Переводил недавно текст про лондонский дом, где собраны артефакты всех времён и народов — просто так, бессистемно, от балды... И ведь как интересно всегда пересматривать старинные вещицы — анонимные, или надписанные каллиграфическим почерком, которым сейчас уже не пишут, с неземными цветами моря и неба, с причудливыми узорами, с таинственной историей, которую уже никогда никому не узнать. Вот, картинки на выбор, без разбору, кусочки давнего прошлого.


view

... and other stuff.



view

Обычно про детство, про политику, про бывшего (я его буду любить всегда, потому что не изменяю обещаниям), про римлян, про кошек, про Москву, про архитектуру, про CCCР, про текущие события, но сейчас.. Сейчас я адски хочу спать. Спать, спать, спать. Посапывать, похрапывать, мять подушку, ногами перемешивать одеяло, видеть сны, всхрапывать, бодаться, бить по морде любого кто посмеет помешать спать, спать, спать... а если кто позвонит на мобильник, то тем вообще нет прощения, потому что им обещается gloom, doom, eternal perdition и повсеместное навечное бессрочное дьявольское проклятье в придачу к страданьям в тринадцати кругах ада и в приёмной ЖЭКа среди пары сотен разгневанных старушек.

Раз сегодня ночью разговор не клеится, предлагаю тему: кому и почему за последнее время было смешно на себя смотреть? Или, если нет реальных случаев (не всем же быть неуклюжими алкоголиками), то какие воображаемые ситуации могут быть, когда над самим собой смешно?

Я вот иногда возвращаюсь домой утром; как правило, с пивом в пакете. По пути к кровати мне нужно пройти мимо Африки с мужем, желательно на цыпочках и без шума. Я с ужасом думаю, что когда-нибудь настанет момент, когда я на цыпочках, в 8 утра, с дюжиной бутылок Хольстена в руках, в мертвой утренней тишине, споткнусь об какую-нибудь шлаеботину, валяющуюся на полу, и ёбнусь с адским грохотом в полный рост, и смогу лишь сказать в свое оправдание: бляяятть!!!

Опоздал на автобус. И на маршрутку. На всё опоздал. Поймал машину за 100 рублей. Едем. Попросил водителя приоткрыть окно, чтобы покурить. Когда выходил, захлопнул дверцу, взявшись край дверцы, где стекло приспущено. А водитель, не глядя, нажал на кнопку и закрыл окно — там всего сантиметров семь было. Стекло-то на электроприводе. Я ору, "мама! мама!", а он смотрит и не понимает. А у меня других слов нет!!! Потом до него доезжает, что два моих синюшных уже пальца до сих пор внутри салона. Он опускает стекло и я наконец могу заорать, БЛЯЯЯДЬ!!!. А машина — мерседес, там приводы сильные, неебаться. Хорошо хоть, что он не сразу поехал, а решил покопаться в барсетке, а то был бы я сейчас не только хромоножко, но и одноручко. Хорошо хоть, кости целы.

Такие вот опасности городской жизни... Бляяятть!!! Пиздец, я до сих пор в шоке.

Гость из прошлого — музейный трамвай 1955 года на зимних, сумеречных улицах Москвы. Нашёл вот, и не могу удержаться... Все фото (с) А. Морозов, 1999 год.

Ростокинский путепровод.


view

Из очень давних записей.

Вчера мы с <...> досидели до полшестого утра в инет-кафе. Потом решили погулять, пока в 6-00 не откроется МакФак. Город на рассвете — красиво и одиноко. У метро к нам пристала собака. Большая бродячая собака с умными глазами... Шла рядом с нами, немного отставала, но догоняла, деловито метила территорию... И иногда на нас посматривала. Со стороны это на 100% выглядело, как будто мы её выгуливаем.

Наверное, у неё раньше был хозяин, который её выгуливал — может, по той самой улице. Мы зашли в магазин за сигаретами и долго там торчали — выбирали, купить ли что-нить поесть, и т.д. Когда мы вышли из магазина, собака сидела у входа и нас ждала.

Потом точно таким же манером она проводила нас обратно к метро. И там исчезла.

А я помню то утро, ту собаку, и того человека.
Туман, сырость, рассвет. Вспоминаю... с тёплым сердцем.

Собака и правда полностью изображала ритуал, как будто мы её выгуливаем. Молчала, заглядывала в глаза, деловито отбегала пометить территорию, потом бегом возвращалась к нам, и вообще всем своим видом пыталась показать, что она культурная, воспитанная собака. А когда мы вернулись к метро и купили ей каких-то сосисок, он просто исчезла.

Взять её тогда было невозможно — у меня дома эту собаку загрызла бы моя любимая бойцовая кошка (она была такая, да), а по другому адресу тоже было невозможно.

Ненавижу, когда пишут что-то наподобие, "бла-бла, всё ужасно, но я ведь сильный/сильная/сильное, я выдержу". И непременно добавить какую-нибудь страдальческую картинку — заброшенный дом, растёкшийся макияж, котятки-утятки-щеночки-с-печальными-глазами.

Фубля.

"Ведь" — это уступительное слово, уступительная конструкция. Глубоко запрограммированный в языке лживый и утешительный эвфемизм, прикрывающий такой смысл как "Всё хуёво, мне пиздец, я не справлюсь, но зато я попытаюсь сделать храбрый вид, чтобы прикрыть свою слабость, но чтобы при этом все меня пожалели".

Если ты сильный/ая/ое, ты не станешь ничего писать, не станешь постить идиотские картинки, просто пожмёшь плечами и пойдёшь дальше.

И пусть другие придумывают уступительные конструкции,
извинительные фигуры речи, обтекаемые формулировки.

Сильные люди не пишут, "Но ведь я сильный".
Они просто такие, какие есть. Сильные.
Для них это само собой разумеющееся.

И этим они чертовски привлекательны.

А ещё... не то что бы снится, но давно уже преследует образ:

Москва, 1900-е годы. Большой Харитоньевский переулок, зима, деревянный одноэтажный дом с двором и садом — салатового или светло-синего цвета, с белыми наличниками, с наивными деревянными пилястрами по фасаду, а над ними тесный мезонин; дом старый, построенный сразу после наполеоновского пожара, скрипучий, домашний, пропахший воском и пирогами и маслом из лампад; ясный хрусткий полдень, солнце путается в кружевных занавесках, за окнами со скрипом проезжают извощики на санях; немолодая мебель тёмного дерева на изысканных гнутых ножках; тихо и спокойно. Печки только начали топить, и в комнатах ещё мёрзло. Отец уже на службе, а мать поехала в Петровский пассаж выбирать новую шляпку; издалека доносятся сварливые голоса кухарок. Тебе одиннадцать лет, и ты достаёшь из ящика комода — резные панели, ярко натёртые латунные ручки — свою секретную шкатулку, и, свернувшись калачиком на огромном александровском диване, укутавшись покрывалом, подложив под спину подушки, поджав ноги, достаёшь письма — солидные негнущиеся конверты с пёстрыми марками, смазанными отпечатками штемпелей, чернильными, нарочно небрежным почерком выведенными адресами: Москва, Большой Харитоньевскiй переулокъ, владенie... За окном звякает колокольчик тройки; вздрагиваешь, прислушиваешься. И начинаешь читать, бережно сжимая за края гербовую почтовую бумагу цвета застиранного хлопка. "Мой милый другъ, спешу сообщить, что..." — Шелестит бумага, летят слова, скрипят под окном валенковые шаги разносчиков и дворников, и, кажется, впереди такой огромный, длинный, хрустальный день в этом уютном, привычном, само-собой-разумеющемся мире, где всегда натёрт воском паркет, и привычно смотрят старики в камзолах с портретов на стенах, и так вкусно пахнет яблочным пирогом и свежевыпеченной кулебякой.

* * *

Хочется надеяться, что теперь этот образ от меня отстанет. Но я так ясно вижу оконные рамы, занавески, и весь этот дом в Харитоньевском — почему-то именно там — и мебель, и кружевные салфетки, и диван — и яркий зимний морозный полдень, и пробирающуюся под одежду прохладу ненатопленных комнат, и смутное ощущение надежды пополам с неубывающей радостью.

Странно это, господа.

Меня давно мучило ощущение, что в afrika-abr есть что-то такое особенное, чего нету в других, что есть какие-то отдельные, непривычные отношения, притом что номинально, при взгляде сверху, всё вроде бы обыденно и просто... А сейчас я понял — это единственный человек, которому я могу позволить на себя орать.

Я не выношу звука голоса на повышенных тонах; я либо ору в ответ ещё громче (но это редко), либо отмораживаю орущего ледяным равнодушием, либо откровенно ржу, потому что смех — проверенная защита от агрессии. Чем больше агрессор краснеет и разъяряется, тем громче я ржу, — ведь и правда, нет ничего смешнее разозлившегося человека.

А с afrika-abr всё по-другому. Ей можно.
Это особая, отдельная, никому не доступная привилегия.

Чем дальше осень, тем сильнее хочется в Петербург, как в сказочную страну, в недостижимую даль, в прекрасный сон... Снится он мне тоже часто — то императорский, то блокадно-замороженный, то гибнущий в огне революций.

Вот, нашёл на ЖЖ пару редких фото 1918 года.





(с) http://periskop.livejournal.com/218207.html#cutid1

Больше всего сейчас хочу хороший фильм ужасов. Чтобы палладианская вилла на берегу озера, трепещущий свет канделябров, белые коринфские колонны, роскошные парадные лестницы с балюстрадами, тяжёлые бордовые бархатные шторы, золоченая мебель в стиле Louis Quatorze, изысканный фарфор и серебро, и глубокая ночь, и страшная гроза, и что-то неописуемое прячется в старинном парке среди аккуратно подстриженных куртин и слепых статуй античных богов.

Заброшенный дом, ближе к вечеру, солнечные лучи сквозь выбитые стёкла, взломанный пол, танцующие пылинки.

Проснуться в комнате; на стене чёткий квадрат окна с переплётом; синеватые барашки отслаивающейся краски, мёртвая тишина.

Когда идёшь, скрип досок. Пошатывает.
Филёнчатая рассохшаяся дверь.
Старомодная дверная ручка.

Открыть, нет?

Но ведь ещё есть коньяк. Откуда-то берётся коньяк в запылённой бутылке. И пара жёстких крепких сигарет в кармане. Пепел на пол, дым в умирающее солнце. Солнце садится, и напоследок раздаривает своё щедрое бесценное золото.

Я боюсь дверей, я их открываю только по большой пьяни, а то вдруг откроешь, а там — космос. Бескрайний разноцветный космос в перхоти звездинок. И галактики оранжевыми пузырями. И холодно, дьявольски холодно. И вакуум разевает свой широченный чёрный рот.

А здесь пыльные стёкла, неровный песок, угасающий свет. Безразличные, барашками свинцовой краски пошедшие стены. Серебряный мотылёк. Хлоп, и влажное пятнышко. Серебрянка измолотых, ненужных крылышек. Who cares? Зато можно дышать. Поскрести ногтем доски. Безразлично посмотреть на отставшие чешуйки краски.

А что дальше? Полынь и ржавое железо. Сырой кровавый кирпич. Бездушный и безразличный. Смешные в своей наивности паутинки. Затоптать в углу окурок. Прах и пепел. Улитки и драконы. Вот коньяк кончается, сейчас я упаду.

Щёлк зажигалкой.

Нет, ещё нет.

Нет ничего хорошего, про что можно было бы написать. Сегодня работал, но всё равно ощущение какого казеинового клея, и даже римляне не радуют, а пароходы пиздуют нахуй; вот так вот, да...

Напишу про ягоды и детство. Про это всегда приятно вспоминать... Странное слово — ревень. Это такия сочные листья, которые растут из земли, наподобие лопухов, но с сочным кисло-сладким стеблем. Вырвешь его из земли, оторвешь сам лист (он несъедобный), и хрум-хрум изумрудный жирный стебель. Даже и не мыли — мы детьми были такие, шарахались по огородам, жрали всё подряд прямо там, и никто ни разу ничем не отравился.

Отчего ревень не продают в супермаркетах?

А ещё был крыжовник. Колючий и терпкий, зараза. Отрываешь у ягоды черенок и хвостик, и — хрум-хрум. Грязными руками, которыми только что лепил куличи, строил песочные крепости, срываешь эти миниатюрные прозрачные дыньки, и наступает счастье. У Чехова, кажется, был рассказик "Крыжовник", где какой-то провинциальный чиновник всё бредил этой чудесной ягодой. Как я его понимаю.

Отчего же крыжовник нигде не продают?
Потому что он называется не так красиво, как авокадо?
Я кушал один раз авокадо. Уёбищная безвкусная гадость.

А вот крыжовник, это да-а... Няма-няма.

А горох? Срываешь стручок, отрываешь верёвочку по длине стручка, а там маленькое чудо — мягонькие горошинки, причём располагаются поочерёдно на обеих створках стручка, как будто рассчитываются на первый-второй, а ты их хряммм! одним движением, и, жуя, уже ищешь следующий стручок. Приходит папа — а где горох-то? — виноватая детская морда и ворох пустых стручков под ногами на рыхлой влажной земле. Пиздец гороху, папа. I'm really sorry, I am.

Уже много лет спустя я однажды был в гостях у одного друга в подмосковном городе Электросталь. Томный август, идём за пивом и хлебом, и вдруг я вижу, бабулька на углу продаёт живой горох в стручках. Я завопил в голос, ГОРОХ!!!, бросился к бабульке и сразу скупил всё — килограмма два. Потом сидели, пили пиво, смотрели какой-то идиотский голливудский боевик, и я жрал этот горох, и не мог get enough, я даже пережёвывал пустые стручки, чтобы выжать оттуда этот чудесный, восхитительный, свежий, живой гороховый сок... Когда его папа пришёл домой, я просто не мог встать с кресла.

А в лесах рядом с дачей росла черника. Разветвлённые тугие стебельки, крохотные листики, и ягодки, ягодки. Мы вместе с друзьями ходили в лес по ягоды — находили кустики черники, земляничные поляны, и, присев на корточки, срывали и ели. Не потому что голодно было — просто вкусно, адски вкусно. Время от времени попадался клоп или муравей, и оттого плевались, но зато следующая ягода от этого была вдвойне слаще. Смешно сказать — 40 километров от Москвы, в паре метров от последнего дачного забора росла земляника, черника, дикая малина. Наверное, взрослым впадлу было лазить в кусты, в заросли, а нам наоборот, интересно было.

И последний деликатес. Берётся тоненькая ветка рябины, типа стержня для ручки, с неё обдирается кора, обламываются сучки. И в муравейник её. На опушке было два или три больших муравейника, где вечно хлопотали крупные рыжие муравьи. Ткнуть палочкой в муравейник, да ещё поверху поводить, чтобы побольше муравьёв её покусало, и потом облизывать. Муравьиная кислота — вот настоящий изыск!

Оближешь палочку, попрыгаешь, чтобы муравьёв с сандалий стряхнуть, и снова палочку в муравейник. Вот так вдвоём-втроём стояли и лакомились.

А они говорят — Орбит, Шармэль, Киндер-сюрприз... Тьфу, бля.

Gaius Aurelius Valerius Diocletianus, известный как император Диоклетиан, родился в первой трети III века в городке Диоклея на побережье Адриатического моря, в области Иллирия (Illiricum), современная бывшая Югославия и Албания. Родился он плебеем, и, судя по тому, что ему дали имя по названию города — Диоклес — был чуть ли не подкидышем.

Диоклес сделал себе карьеру в армии. Как офицер, ценил победу больше чем славу, и это в то время когда в разных частях империи легионеры постоянно провозглашали своих генералов императорами, которые постоянно цапались между собой; одним из таких и был Марк Аврелий Кар (Marcus Aurelius Carus), который сделал Диоклеса начальником своей конницы, а потом консулом, но внезапно умер от удара молнии — один автор утверждал, что эта "молния" была выкована в армейской кузнице — империя перешла в руки двух его сыновей, один из которых очень быстро умер при таинственных обстоятельствах, а другой погиб в битве под Белградом. Легионеры любили поорать и вообще в воздух чепчики бросать, и потому быстренько провозгласили иллирийского подкидыша императором.

Римлянам полагалось иметь три-четыре имени, как знак древнего происхождения — как, например простенький Гай Октавий стал Гаем Юлием Цезарем Октавианом Августом — и Диоклес, как император, быстренько придумал себе подобающее имя, Гай Аврелий Валерий Диоклетиан, и принялся за дело, пытаясь склеить обратно стремительно разлагающуюся римскую империю с её неуправляемой и постоянно бунтующей армией, декадентской аристократией и насквозь продажным госаппаратом.

В числе прочего, он впервые в истории официально отделил пограничные войска от основной армии — погранцы, ау, вы это знали? — причём пограничные войска формировались в основном из всякого гражданского сброда (всё, щас меня бить будут) и ничего путного сделать не могли.

Административная реформа Диоклетиана очень похожа на инициативы Путина — Диоклетиан постоянно дробил провинции, заново проводил границы, как безграмотный второклассник, ломающий голову над контурными картами, а на коррупцию в чиновнической среде ответил тем, что раздул бюрократический аппарат в несколько раз. Наверное, это при Диоклетиане появилась практика: если козёл в огороде ест капусту, то надо приставить к нему ещё несколько других контролирующих козлов, чтобы они его сдерживали и не давали ему есть капусту.

Потом у Диоклетиана окончательно поехала крыша на почве мании величия, и он ввёл при дворе все обычаи восточных деспотов, которые до этого считались у римлян варварскими. Ещё при Тиберии любой патриций имел право аудиенции у императора, и разговаривал с ним на равных — к Диоклетиану больше нельзя было обращаться "Первый гражданин" (Princeps), как это было на протяжении веков истории Рима, а только "Господин наш" (Dominus Noster); при аудиенции полагалось простираться ниц — позор для любого гражданина Рима.

Диоклетиан переплюнул даже Маркса и Сталина. Он ввёл государственное планирование профессий. То есть, выходит указ — в городе должно быть 12 пекарей, 10 сапожников и 3 ювелира — и всё, преторы хватают человека, говорят ему, ты теперь не имеешь права ничего делать, кроме как тачать сапоги, или, к примеру, печь пироги. А если кто другой хочет испечь пирог и продать, то всё, пиздец, враг государства. Причём это назначение профессии передавалось по наследству. Отец кузнец? Значит, и ты будешь кузнец, даже если хочешь быть художником или переводчиком и молот с места сдвинуть не можешь, не то что мечи ковать.

Впрочем, постоянное повторение таких указов указывает на то, что римляне клали длинный болт на императорские указы и всё равно занимались всяко-разным, кто во что горазд. Гы, представляю, как Диоклетиан злился — "Как же так, я же ему приказал быть мясником, а он лепит горшки! Распять!"

Тупой идиот, что вообще характерно для низкого сословия, дорвавшегося до власти.

Не хочется смотреть в монитор.
Хочется смотреть на небо.

И вообще хочется куда-то. А когда туда попадаешь, хочется куда-то ещё. Вечный двигатель в действии. И при этом постоянно хочется опять обратно чтобы всё как раньше, во времени или пространстве или любви; хотя впрочем, какая разница, всё равно всё это невозможно, да и бессмысленно к тому же. Мечты всегда бессмысленны.

Наверное, я был бы счастлив беспризорником или бомжом — кататься по всей стране, нигде ничего не держит, зато что-то постоянно зовёт куда-то туда, в неизвестность — но я уже столичный невротик, который почти не ест мяса, курит только свои сигареты, кривит морду от провинциальной архитектуры, и морщит нос от шансона и немосковской манеры речи.

Ещё один день осени.

Но ведь как сильно
хочется куда-то.

News: На больничном фронте без перемен.

Знаете, но фото заброшенных заводов, больниц, детдомов часто видны вещи, — игрушки, приборы, — как будто только сейчас брошенные людьми. Я всегда удивлялся, как же так можно, просто бросить вещь в середине процесса. Не повесить трубку телефона, не захлопнуть дверцу шкафчика, не запереть на шпингалеты окна.

Я сегодня пытался бороться с депрессией посредством генеральной уборки. Всё помыл, прибрался, пропылесосил пол, и где-то примерно в это время заебался. Пылесос так и остался посреди комнаты, как заглохший фашистский танк, у которого вместо пушки амазонская анаконда со скверным случаем флюса на морде.

Сейчас депрессия вернулась обратно; я ем креветки и смотрю на пылесос, и думаю, что надо бы его убрать. И ем креветки. Смотрю. И думаю. Да, надо бы его убрать. А то ведь споткнусь об него. И ведь правда его надо убрать. И ем креветки. Смотрю. Креветки ем. Иду за салфетками, спотыкаюсь об него, рычу "бля!".

Думаю, хорошо бы его убрать. И снова ем креветки. Он так и стоит. Брошенный. Как те агрегаты на заброшенных заводах, посреди процесса. Я наливаю пива, и размышляю о том, как он будет выглядеть лет через 200, если его так и оставить — красный корпус, хищный хобот, грубая пасть, льстивые извивы провода.

Пыль, мрак, прах.

* * *

Вот она, депрессия — глядя на пылесос, задумываться о том, что всё есть пыль, прах, тлен, разложение, забвение, рок, тьма и вечное проклятье беспомощной человеческой сущности.

* * *

Кажется, в морозилке ещё есть пиво и креветки.

Рейхсмарки, 1917-1945.

5 марок, 1917.


50 марок, 1919.


5.000 марок, 1922.


10.000 марок, 1922.


10 марок, 1929.


20 марок, 1929.


100 марок, 1935.


5 марок, 1940-1945.


5 марок, 1942.


5 марок, 1939.


50 марок, 1939-1945.

В случае опасности улитка прячется в раковину.
Там у неё есть бутылка водки и пистолет.
(c) из газет.

* * *

Beastie Boys — Sabotage.

.

Обычно я не перечитываю старых записей, а сейчас зачем-то полез, и нашёл стихотворение, которое написал для меня четыре года назад один парень:

на тоненькой льдине в бокале мартини
след жизни остался оранжево-синий
сечение секунды на лезвии ночи
взрывное давление, ты этого хочешь
связать не сумеет порвать не успеет
двойную сплошную опять переедет
ослепит огонь и дыханье покинет
сквозное навылет — взревёт и остынет
созвучно бетону, зеркальному стону
безбрежное нечто в себя опрокинет
ночное познает спиралью пускает
сквозь тени сознанья в себя увлекает
хрустальную слёз опустившихся в иней
и шёлковый след невидимых линий
ты в жизни другой и в другой паутине
в бокале мартини на тоненькой льди...
(c) (AndyJohn?)

Это у меня тогда такая подпись была на форумах, "на тоненькой льдине, в бокале мартини", я же раньше очень любил белые вермуты. Обидно, что неизвестно, кто именно написал — за четыре года столько всего произошло, а я, параноик вечный, написал только, что "один парень с форумов". Где те люди, где те годы?

За окном воздух по-хрустальному прохладен; с моей стороны окна он привычно душен и прокурен. Вчера я и правда чем-то отравился. Проснулся, а голова чугунная, в глазах круги, руку трудно поднять, любой шум, яркий свет вызывает раздражение на грани бешенства. Не мог есть, не мог пить. Сейчас вроде прошло; даже сделал себе рисовый омлет, битый час над ним мучился, большую часть всё равно пришлось выбросить.

Ну вот. Хотел написать что-то поэтическое, а получилось снова про жратву и кишки.

* * *

INXS — Elegantly Wasted.

Про музыку: Ненавижу попсу, и именно поэтому её иногда слушаю. Просто пробивает на какую-нибудь песню, когда ненависть переходит в любовь и после этого очень быстро в безразличие, чего и требуется добиться. От германской музыки подпитываюсь энергией; если меня заставить слушать Раммштайн и Oomph! часов этак тридцать кряду, то я превращусь в белку из "Правдивой истории Красной шапки". Сколько себя помню, люблю именно западную музыку.

Я тоже люблю рыбу, и не ем мясо и птицу — то есть, могу съесть, конечно, если голод, но в остальном не понимаю, как можно жить без скумбрии, сайры, сардин и печени трески. А ещё я страшно люблю зелень, томаты и горошек. В Древнем Риме, которым я уже всех заебал, любая рыба была страшным деликатесом, и когда Христос накормил всех рыбой, это было примерно как сейчас всех накормить икрой и напоить шампанским. Кроме того, рыба долгое время была секретным символом христианства. Я люблю рыбу и буду любить её всегда.

Я ненавижу Путина, СССР, гимн СССР, запах больниц, женский смех, поезда, ислам, своё прошлое, мерзкое пойло, которое продают под видом пива, за исключением Хольстена, тупых хихикливых девочек, Макдональдс, когда сами накосячат, а обвиняют меня, и когда не дают сидеть в интернете.

Люблю обоих бывших, Holsten, Winston Super, Москву, Раммштайн, и ночи на берегу пруда; супы, которые варит Африка; тех, кто рядом; вообще люблю людей, когда становится ясно, что именно их можно любить; люблю вволю спать и осень; люблю рычать и злобствовать, но потом мириться; люблю грамотный язык и гопников, пароходы и писать посты в лирушечке.

Мои цвета: чёрный, серый, тёмно-красный, тёмно-синий. Ненавижу зелёный и свинцовый, потому что зелёный — цвет предательства, а свинцовый вгоняет в депрессию. Белый и жёлтый быстро надоедают; красный переменчив.

Люблю ездить в такси ночью, просто смотреть на дорогу и город. Ненавижу метро, особенно длинные эскалаторы и бесконечные переходы. До помутнения в глазах ненавижу Таганскую ветку. К Европе равнодушен, потому что там скучно. Хотелось бы в Англию, но там тоже скучно. В Риме я мог бы жить со своими воображаемыми друзьями римлянами, но ведь не знаю итальянского. Америка тоже скорее всего быстро наскучит. Я вообще не уверен, что за пределами МКАД есть жизнь. Есть подозрение, что жизнь есть в Петербурге. Но там же чужая, неродная земля, хоть и очень красиво. Рассказывают, что там ужасный климат: зимой страшно холодно, а летом идиотские белые ночи. А я люблю темноту и московские-то ночи летом не всегда выдерживаю.

Я никогда не пробовал наркотики (один раз кокаин и один раз трава не считаются, потому что я вообще не понял, в чём прикол). Мне лучше ящика Хольстена и пары пачек Уинстона ничего нет. И чтобы интернет.

Обожаю запах ванили и хорошей еды (рыба, рис, овощи). Синтетические запахи быстро распознаю и начинаю блевать. Люблю запах влажного ночного парка, бензина, газа. Люблю запах из подмышек своего бывшего. Его я вообще целиком до сих пор люблю, со всеми цветами, запахами и вкусами, и не стыжусь этого, и не собираюсь скрывать.

Животных не люблю. Собак не люблю за инфантильность, если это болонки, и за хищность и стремление уничтожить всё живое, если это бродяжки. Кошек я в целом люблю — но на уровне потискать и отпустить. После того как умерла моя кошка Манька, настоящий кошкозверь, который тем не менее прибегал ко мне на кровать, когда я резал вены, ставил лапы на край и смотрел с таким недоумением на морде, "Что, хозяин совсем уже ёбнулся?", что невозможно было не заржать — после этого я не могу полюбить ни одну кошку. Потискать могу. Считать своей — нет.

Они меня бесят своевольным поведением — когда среди ночи на кухне вдруг рушится посуда — кошечка решила залезть на стол. Или бесконечные скребки когтями по полу, когда кошечка изволила покакать. В общем, я к кошкам хорошо отношусь, если они подальше от меня.

Смешно, но я больше люблю людей. Потому что они думают. Они мыслят. Они говорят. Я не перестаю удивляться на людей, потому что они такие разные, такие волшебные, такие непредсказуемые. Такие прекрасные. Я не про тупой плебс, фанатеющий от Ксении Собчак и глянцевой блевотины, а про тех, кто секретными жестами подаёт знаки, что нация ещё не умерла. Кого не сумели истребить большевики и кто не уехал и не спился. Господа, я вас люблю, честно говорю.

Я не умею рисовать и шить. Раньше я любил рисовать фасады особняков, мосты, триумфальные арки, но давно уже понял, что это никому не нужно. Вот! Зато я умею отметать то, что никому не нужно. И смог понять, что здесь вообще ничего никому не нужно, кроме сиюминутного развлечения. И в этом контексте я постоянно впадаю в депрессии, когда проще отключить мозг, чем смотреть на окружающий мир. Всё равно ведь все смертны, всё конечно, написаны уже миллиарды книг, сняты миллионы фильмов, записаны тысячи терабайт музыки. Человечество с бешеной скоростью изживает себя, но ведь так приятно постоять на краю.

И поржать.

Поржать над тупостью ментов, над глупыми снами, над официозной чушью, над ублюдочностью масс-медиа, над убогостью товарищей по планете, над стандартностью представлений и обычаев и ситуаций. Поржать и впасть в депрессию. Я уже понял, что кровь и расстрелы ничего не изменят.

Баян, потому что было где-то позавчера. Мне приснилось, что к нам в гости пришла Мадонна. Та, которая певица. Я звоню кому-то, говорю, прикинь, у нас в гостях Мадонна. Охуеть, да? И, естественно, мне никто не верит. Советуют лечь спать (меня вообще все по жизни почему-то гонят спать, хотя во сне я и так сплю). А тут Мадонна просит меня сделать ей массаж. Я делаю ей массаж. Дрябленькая такая кожа, типично женская. Она улыбается и говорит, спасибо, но массаж ты делаешь некостюмно. Такое вот слово — "некостюмно", типа, не так, как ей привычно. И улыбается, гадина такая. А что потом было, не помню.

— Гектор? — спросила Магда, увидев наконец знакомый затылок на панели.
— А, Магда. — Успокоительно, безразлично.
— Да, я. — ответила Магда, и на секунду задумалась, что же это такое — "я"? Девочка в кустах малины на окраине провинциального городка? Голос матери, зовущий на веранду обедать? Растрёпанные сандалии в крапиве, бант первоклассницы, ёжик с грибами и яблоками, наколотыми на карикатурные иголки на обложке альбома для рисования?

— Магда, как у тебя?

Вечер, ночь, Москва, машины.
Гектор всегда всех называл по имени.

— Да не очень. Я скучала по тебе.
— Правда? А я по тебе.
— Что-то ты раскабанел, как...
— Как кто?
— Не знаю.
— Начала, так говори.
— А ты помнишь, четыре года назад?
— Много времени ушло, Магда. Незачем помнить.
— Ты тогда блевал в канал у Балчуга, курил и блевал, а я тебя ждала.
— Не помню. В канал? Но мы же не в Петербурге? И курил тоже? Вот новость.
— Курил. Не помнишь? И как красное вино покупал на Брестской, тоже не помнишь?
— Не помню. У меня теперь есть такое счастливое качество — не помнить. Хочешь денег? Поехали в кино? В ресторан? Я ведь тебя люблю, ты же знаешь.
— Ты странный.
— Люди меняются.
— Я хочу, чтобы ты нажрался и блевал в канал. Я куплю тебе водки "Золотой Велес" за 25 рублей. Я куплю тебе твоих тогдашних любимых сигарет LD Light. Я хочу, чтобы ты сожрал чизбургер. Садись, поехали в магазин, а потом на Кадашёвскую набережную. Я хочу тебя прежнего.

— Магда, извини, но я не поеду.

Проще его расстрелять. Какого хуя я тут стараюсь, прыгаю, как чёртик, договариваюсь, устраиваю по знакомству, деньги собираю — только для того, чтобы получить по морде от этой сраной вонючей гнилой ходячей креветки, которая только и умеет, что блевать кефирчиком и устраивать шоу оскорблённой добродетели. Деньги я всем верну. Сдохнешь — и на здоровье. Похороним за счёт государства. Или скормим труп этому тупому белому коту. Идиот. Засунь васильки и печень трески себе в жопу. Идиот. Тварь. Расстрелять. Идиот. Истеричка климактерическая. Тварь. Баба. Позвать Алекса, чтобы он тебе объяснил правила приличного поведения? В склифе заодно и животик твой вылечат, и поджелудочную железу. Месяца через три выйдешь, как новенький, при условии, что лоботомия поможет тебе наконец думать, прежде чем делать.

Ищи квартиру. Руки я тебе больше не подам. Я тебя предупреждал.

Сегодня на выходе метро ВДНХ меня поймал мент. На эскалаторе, а эскалатор там длинный. Типа, я с пивом. Так я его до бешенства довёл, пока ехали наверх. А это что, белая сорочка? А почему расстёгнута? А почему галстук на пузе болтается? Что, радуешься, поймал хромоножку? — (это я хромоножка после Иванова, примечание автора) — в общем, на выходе с эскалатора это жырное чмо в погонах уже раздувало ноздри, как племенной жеребец на случке.

— Что, Покрышкин, радуйся. Раскрыл преступление века? Парень с пивом в метро? Дадут медаль, да? Лампасов на штаны добавят, служебную Волгу дадут? — это уже в коридоре, по дороге в ментовскую каморку.

Входим в каморку. Племенной жеребец спрашивает, ну что, тебе сразу в морду дать, или подождать? Заходит другой мент, красивый такой мужчина, спрашивает, типа, в чём дело.

— Вот этот (мент жалобно показывает на меня) обозвал меня Покрышкиным.

(тут я реально заржал)

— Ну да, поймал хромого, и радуется. А про вас в газетах пишут, что вы такие все честные и хорошие, и по телевизору показывают, там ещё собака какая-то тусуется, а вот этот, в погонах, в морду мне хочет дать. Я думал, вы хорошие, а они (показываю на мента) морды бить хотят.

— Колющие-режущие предметы есть?

(вытаскиваю всё из карманов)

— Документы?
— Не ношу с собой документов. А то потеряю, и кто-то на мой паспорт кредитов наберёт, стиральных машин понапокупает, микроволновых печек, а мне что, потом расплачиваться? Гы, ищите дураков.

В общем, прогнали меня нахуй из ментуры, даже штрафа не взяли, только пиво приказали выбросить в помойку. Я пытался протестовать, почему я должен хорошее немецкое пиво в помойку выбрасывать, но на меня рявкнули, и пришлось выбросить.

* * *

В общем, вот такое вот счастье ожидает врачей, если моего парня придётся класть по "скорой". Только это не гарантирует качества лечения. Менты, это гадость, типа комаров или клопов, и от них ничего не зависит. А здесь — жизнь и здоровье. Господа, помогите, пожалуйста, с больницей. Чтобы наверняка всё было хорошо.

Сейчас есть хорошая манера, обращаться друг к другу "господа", а не "товарищи", как в фильме "Гараж", где все глотки готовы друг другу перегрызть, но при этом всё равно все "товарищи", что, в общем-то, характерно для СССР, в котором всё было построено на ненависти к тому, кто больше ухватил, но при этом всё равно все товарищи. Товарищ товарищу волк. Да ладно, хуй с ними, с советскими фильмами. Господа, моего любимого завтра, в понедельник, нужно положить в больницу. Где и как, уже есть договорённость. Пиздец в том, что у него нет московского полиса медицинского страхования. Деньги у нас кончились абсолютно. А у него подозрение на воспаление поджелудочной железы. Он уже шестой день лежит весь в поту, и антибиотики не помогают.

Я знаю, что я и так кругом в долгах. Но, если у кого есть возможность немного помочь, то это было бы очень здорово. Нам нужно тысяч 20 рублей, лучше 30. Потому что я знаю, с каким свистом в больницах деньги улетают. А он лежит, и иногда его трясёт в конвульсиях, когда озноб. И это страшно, пиздец.

Я же за него в ответе.
Помогите, господа, пожалуйста.

Перевод БЛИЦ Сбербанка РФ, или Вестерн Юнион,
на имя — Чумаков Владислав Михайлович;
номер в личку или на почту 58884@mail.ru

.

.