.

.

В этом контексте мне нужны враги. Не облезлые плешивые дрочилы, для которых послать анонимную антипатию — верх диверсантского искусства, и не обозлённые визгливые девочки, которые прячут противозачаточные таблетки от мамы в плюшевых мишках, а реальные враги.

Умные, сильные, качественные. Которые меня ненавидят и умеют это высказать. Которые, возможно, и правда лучше меня. Которые лучше пишут, причём не в блоге, а в газетах и журналах, и больше зарабатывают, и умнее соображают, и умеют ударить в больное место. И умеют обороняться — очень хорошо умеют обороняться.

Потому что для мобилизации нужен образ врага. Нужен образ врага, чтобы не превратиться в перекисшее тесто, в растёкшуюся пышку, в мягкий и податливый пластилин. Нужен враг — серьёзный, беспощадный, а не кот Леопольд — чтобы была мотивация. Чтобы не скиснуть в дождях и ругательных комментариях. Чтобы начать войну на предмет — кто лучше. И тогда я действительно смогу стать лучше.

Или это очередная иллюзия.


view

Хорошо пишется, когда всё относительно хорошо, когда ты свободен и дик, когда есть только ты, экран и клавиатура, много пива и ещё больше впечатлений, воспоминаний и просто случайных мыслей, когда вокруг глубокая ночь и никто не дёргает и никому ты в реале не нужен, и только ревёт музыка в наушниках.

А сейчас не получается. Потом что вот там есть человек, которому я нужен, и за которого я в некоторой степени ответствен. И вместо того, чтобы думать свои мысли, складывать кирпичики образов, я думаю о нём.

Он, наверное, прав — я страшный эгоист, привык смотреть только внутрь себя, теребить пальчиками собственные вонючие кишочки, накалывать, как бабочек на булавки, свои чувства, и пришпиливать их под стекло на пробковую доску; к тому же ещё и приглашать других полюбоваться этой восхитительной коллекцией... Тьфу, бля.

Тоска.

Мой БФ попросил полежать с ним; я полежал. Это опять пиздец. Волосы снова мокрые и слипшиеся, лоб горячий, таблетки выбивает из рук, они куда-то закатываются. Я вернулся к компу — в полуметре от него. Обнаружил, что забыл пиво на тумбочке. Тянусь за пивом — он от этого вскидывается руками, как красноармеец на расстреле, и, увидев, что это всего лишь я, как подстреленный, падает обратно на подушки.

А ещё вечером вроде нормально было. Сегодня днём едем к врачу, с которым договорились. В числе прочего будут ставить капельницу. Денег уже совсем не осталось.

Господа, возможно, придётся просить приехать кого-нибудь с лиру, потому что у него нет полиса, а по мой полис отказываются принимать, потому что я не из этого района Москвы.

Пойду, полежу с ним, с мокрым, потным любимым. Поспать сегодня не получится.

.

Господа, сейчас за окном такой фантастический рассвет, что у меня не хватает прилагательных... Лиловато-бледный, светящийся такой, как сквозь матовое стекло... А, что тут говорить! Кто сейчас в сети, смотрите скорее за окно! Смотрите скорее!!!

Самое удивительное, что от этого рассвета весь воздух как будто лиловый, целиком весь воздух, даже в тени — как если смотреть сквозь тонированные очки, только это в реальном времени, сейчас, в нашем городе, на всё небо, а не только на востоке.

Мда, нельзя мне давать водительские права — я же всегда буду смотреть на небо.

Взбесил Иван Бунин со своими сраными "Тёмными аллеями". Это, блятть, не писатель, а маньяк какой-то. Сплошная тема — бабы. И как их трахают. Начинаешь читать очередной рассказ, и уже знаешь, что щас вот точно будет баба. И будет мужик, который будет её трахать, и, если повезёт, после этого покончит собой. Особо излюбленная бунинская тема — спонтанный секс с дворовыми девками, после которых мужик обещает жениться, но вместо этого сразу же уезжает, к примеру, в Кисловодск (господа, где это?), или, в лучшем случае, в Москву.

Стиль у Бунина шикарный, но сами рассказы — говно.

Так и представляется автор, бесконечно и безнадёжно дрочаший на воспоминания о петербургских кухарках, которых жестоко ебут заезжие коллежские асессоры... Или хуже — ржавый Бруклин, похотливый дворянин Бунин, расчёсывая волосатую грудь, пописывает полупорнографические рассказики, чтобы снова денег хватило на пару чизбургеров — ведь его рассказы издавались в NY. Бвюэ. Фу, бля. Гадость. Я бы на его месте застрелился бы нахуй. Больше в руки ни одной его книжки не возьму.

А они ещё ругают Набокова.

Тёплое, твёрдое, мокрое тело; жестяные кружки глаз; стрекозиный дёрганый взгляд; каменная крепость отрицания, бесцветная и беспощадная; потные и дёрганые сны; воображаемая нежность век; мерзкие складки плоти, змеящиеся волосики; мутная плотность, сжатость губ, упадочность плоти; жалостные ладони по голове; жёсткий отброс рук; бугорчатая спина, белёсые катушки позвоночника; прощальная изогнутость в крестце; мерзкая влажность простынь; переливчатость мускулов; чёрные узкие бархатные джинсы; водку в раковину; окурки в помойку; за окном март; проходят годы.

Это тоже про горное озеро.

В школу я пошёл просто — разбудили, одели, взяли за руку, повели по тропинке среди дрожащей росой травы — причём утро было солнечное, это я помню точно. Я родился в Москве, но меня очень скоро отвезли на дачу, "чтобы ребёнок не дышал пылью цементного завода". Накануне, конечно, предупреждали, что завтра "в первый раз, в первый класс" — одно из тех бытовых заклинаний, которые мне до сих пор крайне отвратительны, как проявления полной речевой импотенции — но я как всегда забил хуй на то что говорили взрослые, и предался мрачному пессимизму (как кошка, которой ставят клизму, (с) Саша Чёрный).

На меня надели уёбищную советскую школьную форму — после геноцида собственного народа, у меня к СССР вторая главная претензия это его непередаваемая эстетическая уёбищность, корявость и невыносимая уродливость — и мама повела меня в первый раз туда, через пару дачных улиц, через лес, потом через утренний прозрачный лес, через посыпанную антрацитом дорожку, к главному входу в школу №2 посёлка Монино Щёлковского района Московской области, где уже творился полный пандемониум охуевших детишек, счастливых родителей, взвинченных учителей, где всех построили в линейки вдоль аллеи, ведущей к главному входу, наговорили семь вёрст до небес и всё лесом, как это было тогда принято, после чего куда-то проебались цветы, и все внезапно кончилось.

Я помню фотографию — счастливая мама (она и сейчас не самая несчастная мама, смею заверить), и я в школьной форме, с идиотской улыбкой смотрю в счастливое советское будущее. Кошмар как он есть.

А потом понеслось уже — буквари, счётные палочки, октябрятские звёздочки, "С чего начинается Родина", классная руководительница Марья Михайловна — почему-то от неё я помню только огромную пушыстую шапку, как в фильме "Ирония Судьбы", хотя она была правда хорошей и доброй учительницей — скрипучие зимние утра, когда одному приходилось пробираться по привычной тропе в темноте сквозь морозный лес — заячьи следы на снегу, альбомы для рисования с ёжиками на обложках, у которых на иголки были наткнуты румяные яблоки и грибы — меня до сих пор мучает вопрос, нужели ежики и правда натыкают яблоки и грибы на иголки, чтобы отволочь их к себе в норку? — и полное чувство апатии и уныния осенью.

К тому же я тогда уже умел читать, и когда весь класс читал по складам "На, Ма-ша, ма-ли-ну", я запросто выпаливал, "намашамалину", и на меня шикали, чтобы не выёбывался.

А читать я научился лет в пять, в нашем бревенчатом дачном доме, на тахте — именно тахте, потому что она была большая и пухлая, где лежала, не вставая, моя прабабушка Таисия Михайловна, которая помнила ещё николаевскую Россию. На тахте было много места, и я валялся вместе с прабабушкой, читая газеты — помню "Правду", "Известия", и "За рубежом". Был ещё журнал "Огонёк", но мне его почему-то не давали.

Я совершенно точно помню, что ненавидел "Правду" за корявый шрифт заголовка, и вообще она была скучная, а "Известия" нравились, потому что их было интереснее читать — точнее, разбирать вместе с прабабушкой, которая надевала огромные, как две лупы, очки, и разбирала со мной по слогам, по строчкам газетный текст, водя по бумаге толстым, закоснелым, табачно-жёлтым от старости ногтем.

А когда в 1986 году в "За рубежом" сообщили, что обнаружен остов "Титаника", было очень много разговоров. Прабабушка мне рассказывала, какой громадный и роскошный это был пароход, и как спасались пассажиры, и что один из спасшихся пассажиров потом стыл маршалом. Я потом внимательно всмотрелся в текст, и увидел, что написано было "Маршалл", с двумя Л, и с большой буквы, и сказал, "Бабуся, это не маршал, это фамилия такая, потому что с двумя Л, а маршал пишется с одной Л". Я уже тогда был занудой. "Бабусей" я её звал, чтобы отличать от "бабули", которая была бабушка. Гореть мне в аду, если я вру. Я потом мучил её диктантами на правописание по какому-то орфографическому словарику, который нам дали в той самой школе. Таисия Михайловна, простите меня, пожалуйста.

Там ещё были картинки, спизженные советской прессой из американских газет начала века — как Титаник тонет, как лежит на дне — фантастическая графическая чушь, плод воображения газетных писак, как я сейчас знаю — но я не мог от них оторваться.

А во втором классе нам разрешили писать на одной линейке, а не между двух. До сих пор помню это страшное чувство ревности, что кому-то разрешили писать на одной линейке "за правильный почерк", а я должен был ещё вписывать слова в две линейки — сентябрьский хрусткий воздух, пыльные квадраты света на пыльном провинциальном полу, и новая учительница просматривает диктанты, и говорит, "А сейчас я скажу, кому можно писать в тетрадях с одной линейкой". И меня там нету. Я был в бешенстве.

А сейчас-то, кому нужен почерк?

Любовь вроде как предполагает доверие. Ревнует — значит, не доверяет. И тогда нарошно говоришь — я поехал кутить, шампанское-мальчики-номера, и вот тогда он уже точно доверяет, и верит, что я на самом деле поехал к маме.

С другой стороны, такую степень доверия полезно специально развить, чтобы потом, когда-нибудь, действительно отправиться с мартини и мальчиками в номера, чтобы предаться всем разнузданным удовольствиям этого мира — и даже если придётся придти утром пьяным, красноглазым, и обблёванным со всех сторон, со всё ещё надетым кондомом на сморщенной и вонючей пипиське, то он всё равно поверит, что я пил чай у мамы, и просто решил его разыграть.

Эти игры на доверии — гораздо увлекательнее, сложнее, опаснее и непредсказуемее политики, курса валют и ядерной зимы, потому что всегда ведь так увлекательно перейти ещё одну границу, ещё одну грань — это как мальчик, отрывающий одно за другим крылышки у мухи, и зло смеющийся над тем, что будет потом — только с той разницей, что и муха может оторвать ноги мальчику и тоже полюбопытствовать, как он теперь сможет взбираться на унитаз.

И вроде бы есть уверенность в своих чувствах — но хочется потыкать иголкой и себя, и его — как в детстве бросали в песок улиток — знаешь же, что своя крепость неприступна, но хочется устроить шутошный штурм — а распалённые легионеры могут ведь и правда разнести твою цитадель по камню.

Это не сознательный обман, и не циничное пари, как в дурных голливудских фильмецах, а реальная игра на выживание чувств, в которой всё равно все проигрывают, со всех сторон, но ведь так увлекательно — как бы в шутку начать, "Знаешь, я еду к одному мальчику на свидание", нарочно давая понять, что что это подъёбка, а потом соблазниться возможностью, и правда завести себе мальчика, а тебе навстречу бешеная ревность, и приставляют нож к горлу — а ты честно отвечаешь, да это была всего лишь шутка — и оттого ещё сильнее хочется продолжить игру, переходя с уровня на уровень, как в тех стрелялках-убивалках, в которые эти самые пацанчики так любят рубиться ночи напролёт, хотя по достижении конечного результата всё равно пустота и смерть.

Впрочем, если я куда-то тайком и сбегаю, то это интернет-кафе, где я могу нажраться в сопли, выкурить пару пачек сигарет, понаписать привычной хуйни в дневнике — типа как сейчас — так что мои любовники могут быть спокойны. Упс, я сказал "любовники"? Это опечатка, господа, это опечатка. Это оттого что один гопник мне должен ящик Хольстена, который я так и не удосужился забрать.

Пока писал этот пост, вспомнил.

У нас есть свечка. Оранжевая, низенькая, широкая, в форме ромашки. Я её иногда жгу, просто чтобы был рядом огонёк. Когда читаю книжку или ем печень трески или просто смотрю за окно и думаю, что делать дальше. Она давно бы сгорела, прогорела бы до донышка за час-два, и остался бы венчик холодных парафиновых лепестков, который швырнули бы в помойное ведро. Но я обламываю эти лепестки, и подкладываю их к фитилю. И она горит дальше; горит и горит. Лепестков осталось уже немного. Она, конечно, стала страшненькая, как будто обгрызенная с краёв, отчасти похожая на инопланетную вставную челюсть, но ведь горит же. Горит и горит. Горит и горит нежным маленьким огоньком.

Нет лучшего способа нагнать на всех тоску, чем начать рассказывать свои сны.

Сегодня мне приснился говорящий беременный кенгуру, который сообщил мне, что кенгуру выносят детенышей целых восемь лет, и дал мне потрогать живот, где уже брыкался длинными лапами кенгурёнок, а потом мы легли вместе спать, и беременный кенгуру почему-то превратился в красивого мальчика, которого я искусал за хуй. Кусаю и думаю, "Боже мой, что же это я делаю?".

Пылесос я выбросил за окно на почве ревности.

.

Вроде бы, для судна естественная смерть — быть разрезанным на металлолом, из которого потом наделают стиральных машин, консервных ножей, дверных замков и трамвайных рельсов.

А мне нравится, когда корабль тонет. Особенно приятно читать в журнале Ships Mоnthly: лайнер такой-то, 1960-какого-то года выпуска, взяли на буксир, чтобы take it to the breakers, но такого-то числа этот лайнер затонул на траверсе Кейптауна в ужасном шторме. Теперь он там, на дне, умрёт своей смертью, а не станет частью поручня в торговом центре, не станет частью железного скелета небоскрёба, не превратится в канцелярскую скрепку или ступеньку эскалатора.

Зато по капитанскому мостику будут ползать крабы, а в столовой первого класса осьминоги будут хищно жрать мелких рыбок посреди вздувшегося, распухшего ковролина; в черноте глубоких вод будет гнить дерево и разлагаться ткань, и будет ржаветь корпус.

Жара. Похмелье. Коньяк. В квартире бардак, всё вверх дном, грязно и замызгано. Я в рваных в паху джинсах, с незастёгнутой ширинкой, босой, потный, голый по пояс, открываю на стук в дверь, думая, что там мой БФ с пивом... Открываю... А там — Valez, элегантный, подтянутый, загорелый, в белой маечке, и в компании с Blue_Cat.

Мда. Сказать, что я охуел, это ничего не сказать.

Я в шоке. Позззорррищщще-е-е!

Пока я валялся, хромоножка, в городе Иваново, минуло 16 лет падения Советского союза, и я забыл сплясать на могиле этого кошмарного, чудовищного, отвратительного, беззаконного, варварского, плебейского и преступного государства. (хм, ещё прилагательные остались?). Кровожадного, людоедского, бесчеловечного, параноидального порождения воспалённого воображения гимназистов конца девятнадцатого века.

Так вот. После войны Сталина укусила какая-то муха, и он провёл на карте линию — будем строить железную дорогу Салехард-Игарка! Никто не понимал, нахуй такая железная дорога была нужна in the first place, но все срочно принялись всех арестовывать, и погнали арестованных в Салехард строить эту самую железную дорогу, потому что только при социализме можно строить что хочешь где хочешь, а потом удивляться, почему экономика пошла по пизде.

И строили. Семь лет строили. Паровозы на руках поднимали с причалов. А что, народу в стране много, арестовывай кого хочешь, делай что хочешь. Строили-строили. Построили. А потом Сталин умер. И оказалось, что железная дорога нахуй никому не нужна, потому что — по ней — просто — нечего — возить.

Господа, эта железная дорога до сих пор существует. В несколько разрушенном состоянии, разумеется. Деревья там проросли.
Фото (с) here.

Паровоз Ов-6154.

view

Ещё сигаретку, и домой. Говорят, я нас там теперь в дополнение к крысу живёт ещё и кот (на бультерьера, наверное, денег не хватило). Как будто моего ёбнутого мальчика мало. Он ведь и так хуже и кота, и бультерьера; возможно, даже, наверное, их вместе взятых; и, кстати, прилагается вообще бесплатно. В общем, зря я употребил слово "пандемониум" в заголовке дневника, потому что именно там я теперь и живу. Ага, господа, это пиздец. Что ж... (дым из ноздрей, затоптанный окурок). Буду отстреливаться от котов, крыс, хамоватых мальчиков, которые не умеют вести себя прилично, налоговой инспекции, августовской жары, и звонков на мобильный. "Я дам вам Парабеллум"? Дайте два. И станковый пулемёт Максим в нагрузку. И побольше смазки, чтобы пули веселее летели, пока я буду хитро прищуриваться сквозь прорезь прицела.

А до того как я свалился в иван-чай, было много всего удивительного. Например, яблоки. Маленькие, корявенькие, но какие сахарные — таких в Москве нет. А подсолнухов я вообще до этого лет двадцать не видел. Ходил, трогал осторожно — остались смутные воспоминания из детства — а тут они настоящие, ростом выше меня, цветки размером с десертную тарелку, с увядшими жёлтенькими лепестками.

Ещё запомнилась восхитительная картошка, которую только что выкопали из земли, тут же почистили и сварили. Это была фантастика, а не картошка. Слаще шоколада.

И небо. Громадное российское небо. И поля. Горизонт. Дима, когда приехал забрать меня в Москву, сказал, "пристегни ремень", но я и так его уже пристегнул, потому что под таким небом хочется жить.

И от всего этого очень грустно.
Может, оттого я и свалился в иван-чай.

Иван-чай. Фото (с) wikipedia.org — view

Господа, рассказываю что не успел рассказать про последнюю неделю жизни. В прошлый четверг (или среду?) сижу я в интернет-кафе на Третьяковке, и стало мне отчего-то ужасно тошно — всё дом-уроки-интернет-посуда-газеты, всё привычно и тысячу раз хожено, как в колесе. Спортзал хомячок-стайл. Заебало. Ну, я вышел на Пятницкую улицу в три часа ночи и стал ловить авто в город Иваново, где у меня друзья, которых я не видел уже пять лет.

Не с первого раза (надо было фотографировать эти озадаченные морды охуевших московских водителей), но сел и уехал. Часов в шесть утра был в районе Иваново, известном как Сортировка, где железная дорога и ужасные товарные поезда и двухэтажный дом с печным отоплением, без горячей воды и ванной комнаты, но зато с хорошими людьми, один из которых открыл мне дверь после того как я исполнил все известные мне шаманские танцы с дверным звонком и оконными стёклами.

Я охуел.

Андрюшу я помню как стройного и немного смешного паренька 19-ти лет, а теперь он здоровенный кабан, под чьим мясом прогибаются и скрипят половицы. Остальные обитатели тоже изменились, но это я рассмотрел только на вечер следующего дня, когда проспался (хотя злоебучие поезда мешали спать), когда меня наконец растолкали и сказали, что мы едем на дачу строить забор.

Когда спустя некоторое время я понял, где я нахожусь (Иваново! Cюрпрайз, сюрпрайз!), я вытаращил глаза в ужасе, а когда услышал про забор, окончательно впал в панику и стал отказываться, потому что я никогда не строил заборы. Хуйня, сказали мне, вместе как-нибудь справимся. Заодно будут шашлыки. В общем, похмельного меня усадили в такси (в Иваново можно не иметь ванной комнаты, но почему-то все ездят на такси) и увезли на дачный участок, где мне сначала от дикого грохота показалось, что начался конец света, но в итоге просто оказалось, что в пятистах метрах от забора находится военный аэродром, а погода была лётная.

В общем, автомобили, поезда и самолёты меня явно преследовали. Только пароходов не хватало до полноты картины.

А шашлыки жарили на месте сгоревшего дома. От дома остался фундамент высотой сантиметров тридцать, и именно с него я свалился в заросли иван-чая, пытаясь поссать. Как мне потом рассказывали, я туда свалился, попытался встать, снова свалился, снова встал, и тогда наконец свалился уже обратно, откуда начал это предприятие.

Мне сказали идти спать. Я попытался пойти спать, но упал в подсолнухи. Из подсолнухов меня вытащили, но я после этого снова свалился — на клубничную грядку. После этого меня уже не отпускали и как-то довели до постели. Вот так вот я повредил себе ногу; смертельный номер — падение с тридцатисантиметровой высоты.

Господа, это ещё не всё. На рассвете мне захотелось в туалет. Я мальчик воспитанный (в отличие от некоторых), и пришлось мне ковылять до уборной на другом конце участка. Эти вопли наверняка слышала вся Европа. В результате наутро я не мог не то что наступить на правую ногу, а даже пошевелить ею.

Полчаса я сидел на кровати и слушал радостный стук молотков снаружи, надеясь, что про меня вспомнят. Угу-угу. Авотхуй. Сначала слабо пискнул, "Помогите..." Позорище ведь — сидит парень на кровати и кричит "помогите". Но потом пришлось повысить голос. А потом орать во всю дурь. Глупо, а что делать-то? Если даже встать не можешь...

Пришли, посмотрели — говорят, в больницу надо. Вызвали машину, ждём. Я звоню своим в Москву. Наорали на меня, как нацисты на главного раввина Жмеринки. "Я к тебе еду, чтобы ты в 9 вечера был на автовокзале!!!" — это после того как я полчаса только прыгал на одной ноге, ухватившись за так кстати раскабаневшего Андрюшу. Ну я и послал их, сказал, чтобы сидели в своей сраной Москве, потому что дорогу до автовокзала, а потом пять часов в автобус я не перенёс бы. И по дороге в больницу, и обратно я орал в голос на каждой колдобине на дороге.

В больнице мне сделали рентген, посмотрели, хмыкнули, сказали то ли трещина, то ли сильное растяжение, но паспорта и полиса у вас всё равно нет, так что мы перевяжем и выпишем вам анальгетик, а дальше лечитесь в своей Москве. Я же приехал без паспорта, вообще без документов.

В остальном потянулись обычные дни — сидел дни напролёт в кресле; поход в туалет как экспедиция на Северный полюс. Мобильник разрядился. В том доме хоть и нету ванной комнаты, но зато есть ДВД-плеер. Настала ещё эта жара. В общем, вот так вот, господа.

А вчера приехал мой друг Дима на автомобиле, и забрал меня в Москву. Потому что автобус я бы всё равно не осилил, а для поезда у меня паспорта не было. А в Москве всё это время те, кто говорят, что меня любят, только орали на меня по телефону, как безумные теле-проповедники.

Я никогда не буду общаться с человеком, ударившим меня по лицу. В шутку или всерьёз — неважно. Ударил, или только попытался — неважно. То же самое относится к разговорам на повышенных тонах и и другим попыткам ограничения моей свободы физическими или любыми другими средствами.

На этот раз я решил тебя простить — заметь, что это заняло сутки, которые я опять был вынужден провести не дома — но на будущее имей в виду, что шутки кончились. Драться с тобой я не буду, ибо это означало бы опуститься до твоего уровня, а вот общение прекращу полностью и навсегда, и никогда не буду об этом жалеть.

Свои вшивые извинения и заискивающие взгляды и нервические слёзы оставь при себе, они мне не нужны. Лучше думай сначала, прежде чем что-то сказать или сделать.

Получи и распишись. Всё.

Меня никто не любит и все ненавидят.

Если кому интересно, я наконец обратно в Москве и очень-очень сильно злой.

по просьбе ГУВХа пишет Kaliban

18 августа в субботу в 19:25 умер от остановки сердца Сергей Только этого мало.
Покойся с миром.

Мы можем помочь матери Сергея, собрав немного денег.
Для тех, кто захочет принять участие какой-либо суммой: связаться можно либо со мной через личные сообщения, либо с ГУВХом, но с ним — не ранее чем вечером в четверг. (В данный момент ГУВХ находится в г.Иваново предположительно с переломом ноги, но в четверг обещал непременно вернуться.)

Огромное спасибо всем, кто откликнется.

Однажды Тимати ехал на своём Порше-Кайенн по Садовому кольцу на смешной скорости 250 км в час; после того как его друг сгорел заживо в джипе Мерседес, Тимати твёрдо решил обезопасить себя и всегда пристёгиваться ремнём. Полосатую палку гаишника он заметил только после того как пролетел Смоленскую и Парк Культуры, и, послушный законам, вернулся обратно задним ходом. Гаишник подходит к окошку, поигрывая полосатой палкой.

— Што, мальчик, нарушаем-с?
— Олух, ты не видишь, кто я?
— Вижу-вижу. М-м-м. Облизывается. Сладкий мальчик.
— Вы не поняли, я же Тимати!
— Тимати или не Тимати, но ты же сладкий такой. Ням-ням.
— Я в шоке. Вы же государственный служащий.
— Именно поэтому я собираюсь выебать тебя в жопу.
— ???
— Можешь пригласить Ксению Собчак в качестве адвоката... М-м-м... Какая мягкая, податливая, жаркая попа... Или премьер-министра Замбии.. М-м-м... А-а-а... А! Или Аллу Пугачёву. А! А! А! Спасибо, я удовлетворён, можете ехать дальше. И больше не превышайте. Я тут всегда стою. Можно я на прощание поглажу эти восхитительные выпуклости?
— Нахал.

Прыгает, машет флагами
Господа, скучно-то как, даваёте что-нибудь сделаем?
Напишем кровавый рассказ про ужасную смерть Путина,
про кровавый понос у Регины Ду-как-её-там,
про забрызганное спермой лицо Димы Билана.

Berserker! Гранатомёты в студию! Огонь!

* * *

Шла как-то София Ротару по лесу, и набросился на неё склизкий и холодный змей. Затащил в кусты, зубами стащил юбку, стал нежно покусывать за соски. София Ротару знай себе орёт, ААА!!! ААА!!! А змей хвостиком своим нежно щекочет клитор Софии Ротару, и раздвоенным язычком облизываает пупок Софии Ротару, а она, дура такая, всё орёт, как пожарная сирена, и тогда змей укусил её за язык, чтобы не привлекала внимания. София Ротару испугалась и перестала вопить, но начала вибрировать (то есть, сладостно дрожать от наслаждения), и, что гораздо более важно, перестала кричать, но вся внутренне напряглась, от чего дрожазий напряжённый клитор Софии Ротару перестал попадать в ту самую нежную область коварного змея, которая у него была на языке как раз там где язык раздваивался, и змей разозлился, и стал нежно покусывать Софию Ротару за жопу и за ляжки, пытаясь сказать ей, "София Ротару, уйми уже наконец свой чересчур дрожащий клитор", но, поскольку он был обычный змей, у него получалось только "Ш-ш-ш", отчего София Ротару только больше пугалась и клитор у неё дёргался сильнее и сильнее, наподобие гастарбайтера при виде сводного отряда ОМОНа на его родной стройке.

Любая мысль — игрушка. Дрянь и пыль. Любая мысль швыряется в колесо мышления, как шарик на колесо рулетки, и — где остановится — там и истина — на ближайшие семь минут — пока шарик не вынут — колесо снова не раскрутят — и — не швырнут шарик снова.

В этом и есть хорошее — что каждый раз взвешиваешь внутри — бросаешь шарик — что правильно, а что отвратно? — нет же ничего однозначного, окончательного, бесповоротного — и каждый раз получается по-разному — то красное, то чёрное, то вообще зеро; каждая минута новая; каждый час — столетие.

Почему шарик? Да потому что непредсказуемо. И ведь каждый раз оказываешься прав — "настроение было такое" — "так об этом пишут в газетах" — "я так сделал и отъебитесь все нахуй, наконец". Извините за грубость. Но всё равно ведь всегда в итоге — прав.

И тем не менее, всё равно, прыгающий шарик — безответственный и безответный — и к нему миллион самых разных факторов, которые решают, куда он устаканится, глупая костяная кругляшка.

* * *

Самое смешное в философии — возможность выбрать свою точку зрения, наиболее подходящую тому или иному автору, а если ты с ними всеми несогласен, или тебе просто скучно и непонятно, то можно высказать что думаешь, и назвать это своей философией — а что? Имеешь право.

Философия — в переводе с греческого — "любовь мудрости" — нет среды, где эти две сущности могли бы сосуществовать.

Любовь слепа, а мудрость бессильна.

Как правильно ныкать и делать заначки.

Что ныкать: Сигареты, деньги, спиртное.

Сколько: Примерно 1/3 общего объёма. Купил три пачки сигарет — одну в нычку. Десять банок пива — четыре в заначку. Насчёт денег трудно скзать, но в среднем рублей 300 хватит, чтобы кошмарным утром отказаться от суицида.

Как ныкать: Главное, чтобы никто не видел. Поэтому, дорогой, явиться во всей красе с пакетом в протянутой руке и громко заявить, "А вот это в нычку!" — дурной тон, и лишает ныканье всякого смысла, потому что похмельным утром всё равно все знают, что у тебя есть пиво/деньги/сигареты, и должным образом вытребуют, вместо того чтобы получить приятный и неожиданный сюрприз. И, разумеется, нельзя ныкать всё сразу в одном месте — надо банку пива сюда, пачку сигарет туда, стольник под матрас, и т.д., насколько хватит фантазии.

Где ныкать: В самых неожиданных местах, а то все места нычек рано или поздно становятся известными остальным, отчего вся прелесть нычки окончательно пропадает. Так что надо мыслить креативно. Например, под кухонной плитой, в антресолях, на балконе, в платьяном шкафу. Все секреты я раскрывать не буду, думайте сами — use your imagination.

Чего опасаться: Разумеется, беличьего синдрома — что-то где-то заныкал, а что и где, не помню. Далее, на заначки нельзя полагаться — помните, это неприкосновенный запас, и поэтому его нельзя распивать/выкуривать/тратить при первой возможности — а можно только в том случае, если совсем уже худо стало. Заначка есть, но надо приучать себя верить, что её нет. И последнее, самое печальное — люди привыкают, что у тебя всегда что-то есть, а когда и вправду ничего нету, не верят; думают, что зажал, и смотрят как солдат на вошь, что весьма неприятно.

И именно поэтому нычки должны быть негласными, обширными, и постоянными.

Сегодня осуществилась мечта идиота — я сделал себе луковый салат. И съел. И был счастлив.
Прикол в том, что я не ел его 18 лет. Просто позабыл, что это такое. А сегодня вспомнил, и — oh, larks!

Три крутых яйца.
Зелёный лук, много.
Укроп, раза в два поменьше.
Майонез.

Зелёного лука надо побольше, примерно стандартную супермаркетовскую упаковку,
а укропа вполовину от количества лука. Всё это мелко порубить и перемешать. Подавать холодным!

Хотел сфотографировать, но уже всё съел.
Не буду же фотографировать пустую тарелку.
Ну ничего, я теперь его буду есть каждый день.

Потому что сытная вкусняшка! О, счастье =)))
___________________________________________________
PS. Надо будет попробовать добавить печень трески.