Сейчас пойду спать. Но прежде хочу вынести вам цветок. Маленькую ромашку. На стебельке, который пахнет заброшенным колхозным полем. С лепестками белее одежд Девы Марии. С соцветием желтее вологодского масла. С трогательными, едва начинающими отрастать листиками. Только не надо обрывать с неё лепестки. И пошлячески гадать любит-не-любит. Это особенная ромашка. Это специальная ромашка. Это я так всем говорю. Я вас люблю. Вас. Всех. Господа.

А в подростковом возрасте у меня была привычка шарахаться по ночам по крышам шестнадцатиэтажек. Как хорошо смотреть сверху на ночной город, когда тебе 16 лет. Шершавый бетон, это с тех пор почти такой же фетиш, как лампасы. Змеями извиваются улицы, шмелями жужжат пролетающие авто, обещающе подмигивают звёзды. И вся жизнь впереди, такая удивительная и непредсказуемая, и никто тебе не скажет, что ты сам за неполные полтора десятка лет разъебёшь её в полное говно, на которое даже смотреть противно, разрушишь тело и душу и будешь с плачем перебирать её разрозненные, растерзанные отрывки.

Вот отрывок: гостиница в Кузьминках, мой бывший. Гранёные стаканы, какое-то пиво. Стеклянная треснутая пепельница. The USSR strikes back. Из громадного окна потрясающий вид на Волгоградку. Я даже помню цену за номер — 700 тогдашних рублей. Мебель из ДСП. Белые простынки с синими расплывчатыми штампами. Стол уже расшатан, лежим курим. Он подтягивается, чтобы поудобнее лечь, и на животе у него проступает пресловутая решётка. Я на неё смотрю. Он тоже смотрит на решётку, потом смотрит на меня, и замечает, что я тоже смотрю. Делает вид, что ничего не видел, безразлично курит. Молчим.

А вообще-то, вспоминая, что было, я понимаю, что он ни разу не был ласковым. Он был по-спокойному суровым, всегда. За это, наверное, я его до сих пор люблю. Не за обычное гопническое "бля-ебал-я-эту-хуйню", не за нарошную мужественность кепок и джинсов, а за то, что он всегда держал это каменное выражение лица, как римский бог, как партизан под пыткой, хоть выливая водку в раковину, хоть посылая нахуй ментов, хоть посылая нахуй меня. Иногда, очень редко, в нём проглядывал истинный он — живой человек — как солнце после месяца затмения — но тут же, сразу же, скрывался обратно.

Впрочем, я дурак, конечно, но не идиот всё-таки, и сейчас он послан нахуй, и, скорее всего, очень долго там останется. Интересно, сказать, что я Родину за него продам, всех партизан сдам, под Кремль бомбу подложу, или не стоит? Наверное, не стоит. Но ведь того, что было, не смыть ни водкой, ни мылом, и все эти рассуждения — всего лишь отвлечённая теоретика, типа, а если слон на кита налезет, то кто кого переборет?

А его я люблю и буду любить всегда. Это часть моей биографии, ебать её тремя швабрами с шести сторон. Это, блятть, факт моей ёбаной жизни. Это часть меня. На невинную девочку-первоклассницу в кружевном фартучке с колокольчиком руке на утреннике первого сентября я уже никогда не буду похож по-любому.

Кое-кто распространяет слухи, что у меня отношения с ilovesascha. Официально заявляю, что это ложь, пиздёж и полная неправда. На самом деле у меня отношения с гопником в лампасах с лицом наёмного убийцы из Северного округа, которого я всё время забываю спросить, как его зовут, потому что не успеваю по причине ураганного характера секса. То ли Саша, то ли Андрей, то ли Алексей. Просто он когда меня видит, то он на меня бросается, и сразу всё начинается, а когда кончается, он куда-то быстро убегает, прежде чем я успеваю покурить, отдышаться, придти в себя и начать мыслить. Он мне ящик пива должен, кстати (это так, себе, чтобы не забыть забрать).

А вообще с апреля у меня началась эпоха блядства, я сам на себя удивляюсь. Три года рыдал по бывшему, убивался, дрочил в облитый слезами носовой платочек по ночам, а этой весной вдруг пожить захотелось. Ээх, природа.

А впрочем, ilovesascha хороший. Я бы его, ого-ого... Хм. Бляяя, я животное!

Почему-то после секса невыразимо грустно... Хочется размышлять, вспоминать детали, отдельные стоны, запах изо рта, скрип пружин, случайно уроненный на матрас пепел. Все эти биологические подробности, рычанье, укусы, щекотную небритость. Тошнотворно-сладкий запах смазки, торопливость разрывающих упаковку пальцев, чиханье, кашель, сопли, застрявшие в зубах тугие волоски, солёный пот, упавшие стаканы, настырные пальцы, трепетанье пульсирующих мускулов, тлеющие в пепельнице окурки, весь этот карнавал плоти, секса, любви, подъёбок, поцелуев, ржача... Как же всё это прекрасно. Но грустно.

А когда в музей изящных искусств ходишь, это тоже прекрасно, но после него почему-то не грустно. Наверное, вкуса пота на губах не хватает. Или застрявших в зубах волосков.



* * *


view

Господа, вот интересно. В английском есть выражение, to cream (into) one's jeans, или, в переводе, "обкончаться в штаны". В английском это выражение имеет переносный смысл — то есть, если что-то очень сильно понравилось.

А мне обидно. За всю жизнь такое у меня случалось только один раз — в буквальном смысле. Причём на работе. Пиджак, галстук, сорочка, а в брюки как будто банку майонеза вылили. Хорошо хоть, чавканья при ходьбе не было слышно.

А у кого как было в подобном роде?

А вот есть мальчик, который мне очень нравится. Нравится, потому что любит. Потому что заботится и верит. Это уже не решётчатый пресс и выпуклая мускулистая грудь. Это немножко другое. Он честный и преданный. Это круче упругих загорелых мускулов. Это сильно круче. Сижу вот, тарабаню пальцами по столу — довериться, нет? А то ведь если доверюсь, будешь ты весь мой, а кто близко подойдёт, убью нахуй.

Или обманешь и бросишь, как это водится?

Ничего особенного. Объявился бывший моего бывшего, красивый паренёк. Точнее, не то что бы красивый — обаятельный. Гопник. Когда говорит, хуй поймёшь, чё он говорит — потому что один сплошной раскат бля-ёб-вашу-мать-ебал-я-эту-хуйню и прочие изыски Рязанской губернии. Рассказывает обычно, как кого-то ёбнул, по морде захуячил, денег поднял, нажрался, пропил, попал в мусарню, бля-как-же-так. Или, как вариант, сел-в-поезд-нажрался-все-бабки-сняли-мобильник-тоже-вот-ведь-хуйня-какая-а.

Иногда я просто не понимаю, что он говорит, столь густо всё разбавлено этими "бля", "ну ты понял", "ебал я", "хуясе", и прочими выражениями, которые сливаются в один рокочущий поток. Тогда я прошу его говорить по-русски, он пытается, но безуспешно.

Я бы взял его себе, но он отец семейства, двое детей; я даже удивляюсь, когда это он успел столько родить, это же пиздец какой-то. Всё-таки двое детей, господа, это ответственность. Поэтому я только покупаю ему пару пива и даю немного денег и устраняюсь от его судьбы, но участливо выслушиваю, как кто и кому ёбнул в ебло и почему и где именно и как этот кошмар вообще случился.

А вообще он хороший, только вот пить ему надо бросать.

И у него шикарные бицепсы, очаровательная улыбка, решётчатый пресс, рельефная грудь, и мускусный запах кожи. Красивые карие глаза. Да, он тоже мой бывший. Это была моя маленькая месть Алексу. Давняя, приятная такая месть.

.

Первое и самое важное — Россия вырождается из-за чиновников, которых развелось уже в полтора раза больше, чем при Брежневе, притом что территория России в те же самые полтора раза и сократилась. Итого — три раза.

Чиновники не дают развиваться хоть какому-то малому бизнесу, они его душат налогами, проверками, лицензиями, поборами, издевательствами.

Россия вырождается из-за Путина, который получил мандат доверия после взрывов жилых домов в Москве в 1999, но так ничего и не сделал для страны, только расширил аппарат чиновников втрое, которые — см. выше.

Россия вырождается из-за православной церкви, которая учит соблюдению обрядов, ненависти ко всему инородному, поощряет бесовское беганье с иконами против всех кто не угоден, но не учит думать, чувствовать, размышлять.

Россия вырождается из-за ненависти к Америке, которую унаследовала от СССР, но слепо отказывается видеть угрозу со стороны исламистских государств, как то, Иран, Иордания, Сирия, которые по своей сути ненавидят христианство и только соглашаются на сотрудничество, пока им это выгодно.

Россия вырождается из-за скинхедов, которые считают таджикских гастарбайтеров корнем всех своих зол, но не понимают, что их беда — в отсутсвии образования, которое могло бы им дать государство, которое вместо этого предпочитает вопить про злую Америку и кошмарных кавказцев.

Россия вырождается из-за правительства, думы, депутатов, и кремлёвской администрации, а также всей это тырнет-мрази типа паркера (Максим Кононенко) и Павловского, которые все думают только о своих жопах и как побольше денег заработать, и чтоб кемеровские шахтёры об этом не догадались.

Боюсь, без расстрелов не удастся обойтись, или Россия погибнет нахуй.

Иногда, когда вижу на улицах похожих на него, вздрагиваю, и даже иногда специально иду быстрее, чтобы "его" увидеть ещё раз. Однажды в автобусе был парень, точная копия, и вышел, куда-то по своим делам пошёл, а у меня чуть сердечный приступ не случился.

А таких, как он — мало, очень мало. Раз в две-три-четыре недели. Вообще, это удивительно, как мало в Москве красивых людей. Сплошные бабы-бензовозы, и мужики-алкснисы. Одинаково жырные, рыхлые, наглые, тупые. Отстой генофонда. Топочут ножками, вякают напомаженными ртами, тащат в норки пакеты со жратвой, пихаются локтями, брыкаются каблуками, читают "Твой День" и "Жизнь", причмокивают сальными губами над историями про какую-нибудь Жанну Фриске.

Есть ещё молоденькие студентки. Это вообще пиздец. Все увешанные разными МП3-плеерами, мобильниками, смартфонами, наладонными компьютерами, пиздят бесконечно, пищат, хохочут, и не затыкаются ни на минуту, а уж как пива выпьют, так это всё, генеральная ассамблея организации объединённых наций нервно курит у вонючего мусоропровода.

Хм. Я хотел написать про што-то хорошее. Ёк хорошему? Кажется, да. Пиздец позитиву.

Проходишь мимо разных мест в Москве, и вспоминается — а здесь мы пиво пили — а здесь я тебя поцеловал — а здесь я тебя за руку держал — а здесь я тебя нахуй послал. Не обязательно конкретного "тебя" — "ты" разные бывают, как и "я". Просто по стенам моего города написана сага о фривольных похождениях, лёгких привязанностях, горестных разрывах, счастливых единениях. Хм. Бля. Это ж надо было написать слово "единение". Ебануться можно. Ну да ладно. Сгодится.

Маячки воспоминаний: вскинутые брови, пустые бутылки, сладость поцелуев, провокация слов. Погасшие бычки. Просящие глаза. Ищущие руки. Скрежет молний. На джинсах. Звяканье пряжек. Грохот разбитого со зла стекла. Желчная горечь на языке. Безразличие во взгляде. Боль пустых мостовых.

Сегодня сказали, тебе уехать из Москвы?
Да куда же я денусь с этой нашей ёбаной подводной лодки?

Куда я пойду — где у улиц нет ни имён, ни памяти? Города, про которые я ничего не знаю, чьи имена мне ничего не говорят, где нет ни денег, ни работы, а только очаковское бухло по подворотням? Всё начинать рисовать заново? Нахуй. Я же по-любому обратно в Москву сбегу, потому что нет прекраснее и сильнее города на Земле. Я же здесь родной. Где даже давно снесённые дома помнят как я поил бывшего шампанским, как я спал на крышах шестнадцатиэтажек, как я пешком шагал от Речного Вокзала до Кремля. Москва это сила. А о бывшем я всё равно всегда буду думать, хоть в Петербурге, хоть в Ярославле.

Блятть, опять бывший. Пулемётов! Пулемётов!

Как-то давно, читая в метро статью про портных, узнал, что они, когда шьют брюки, специально припускают немного ткани, чтобы член помещался, причём с правой стороны (если смотреть на мужчину). То есть, с точки зрения самого мужчины, (глядя сверху), с левой стороны.

Я вот назло портным теперь ношу член с правой стороны (если глядеть сверху), или, то есть, с левой стороны, если глядеть на меня снаружи. Блятть, я запутался в этих сверху-снаружи, но, наверное, понятно.

И вот был сегодня неожиданный эффект. Я еду в город по делам, ля-ля-ля, пью пиво в маршрутке, и почему-то стал возбуждаться. Реально. Не по-детски. Даже стеснялся выходить — джинсовая ткань у меня немного стретч, и всё это зрелище выглядит как Фредди Крюгер, пробуждающийся из-под денима, как из-под простыни. А ведь идти надо, а эта, блятть, елда, блятть, ворочается в штанах, как озверевший батон сервелата. Солнце светит, люди ходят, менты документы спрашивают, и я ковыляю, красный как синьор помидор.

Впрочем, я понял, что всё равно все по своим делам бегут, в мобильники гундят, в газеты втыкают, и всем плевать на соблазнительные формы ниже моего пояса. Перестал краснеть, побледнел обратно, и погнал как привычно. Только пара девушек посмотрели и зарделись, бедняжечки.

Но я их гордо проигнорировал.

Давайте уже грязно поругаемся, што ли.

А на самом деле все знают, что я люблю бывшего, что я не отвечаю на его звонки, вот сегодня он звонил, я его спрашиваю, "Ты кто?" — "Я Лёха, ты что, охуел, что ли?" — "Извини, я стёр все твои номера" — "?" — и я сбросил звонок.

Пошёл он в пизду нахуй навсегда. А я дебил.

.

Хочу жить вечно, в прекрасном мускулистом теле, с любовью бескрайней и бесконечной, с множеством денег, в самом красивом городе на земле, который называется — Москва-а-а!!! А остальное всё приложится.

God, please take notice.

Вот какого, блятть, хуя, пиво газируют, как ебучую кока-колу? Сворачиваешь крышечку холодной бутылке, а оттуда — пшшш, фонтан. И стоишь, как идиот — бутылка липкая, руки липкие, джинсы мокрые, как будто я обоссался — а сроду такой привычки не было — стол липкий, всё липкое, как будто обдроченное.

Бля! Суки! Гады! Ненавижу! Всех убью нахуй!

Секс и сигареты. Как-то очень давно я смотрел фильм, где женщину стервозной наружности жёстко ебали в позе собачки, а она равнодушно так курила в потолок, и звук — только скрип пружин кровати, и её волосы болтаются, как тряпка на швабре, и неравномерно вылетает дым из её губ.

С теми, кого я любил, (два человека за все мои 30 лет), я никогда не курил в постели. А с другими — запросто, особенно если гремит ритмичная музыка, и невольно подстраиваешься под ритм, и с размаху — шлёп по заднице! — и пепел улетает с кончика сигареты неизвестно куда. А потом снова сладостно затягиваешься.

Не представляю себе секса без сигарет.

— Гектор, ты чё такой охуевший?
— Да так, был сегодня в городе.
— Опять нажрался в центре, скотина? Ты в курсе, что там щас лучше вообще не появляться?
— Ну, Третьяковка не считается. Там никого не бьют и не обороняют и не протестуют... Это же Замоскворечье.
— И что же именно ты делал на Третьяковке?

Магда нарошно отчеканила "ЧТО", через Ч.
Гектор пожал плечами:
— Встречался.

Магда вырулила на трёшку, погнала в сторону Лефортовского тоннеля.

— Ты в курсе, что тебе надо меньше пить и курить?
— Ой, блятть, если бы мне давали 10 копеек каждый раз, когда мне это говорят, я давно купил бы Кадиллак и увез бы тебя в Хорватию управлять маленьким приморским отелем.
— Гектор, что это за пидорские интонации?

Опять нарочно отчеканенное Ч, как новая монетка достоинством в 10 копеек.

— А што, низзя?

Ш, как наждачная бумага по латуни.

— Ты ёбнулся, Гек?
— Ёбнулся, да. Иик.
— У-у-у, так и убила бы тебя, да жалко.
— Ничего ты не понимаешь в нашей жизни.

— Так что ты делал на Третьяковке?

— Встречался с парнем.
— Бля, я так и знала.

— Он хороший парень.

Магда поперхнулась.

— Он глухонемой.

* * *

— Я сначала не поверил, что он глухонемой, и пытался говорить с ним, но он никак не реагировал, пришлось хватать за рукав.
— Зачем за рукав?
— Штобы купить пива.
— Алкоголик.
— Поди нахуй. Ой, извини.
— Когда-нибудь не извиню.
— Дура.
— Бля, вокруг одни пидоры.

* * *

— В общем, мы пили пиво на Третьяковке, и переписывались.
— Письма друг другу писали?
— Нет, что-то типа аськи на бумаге.
— Ненавижу аську, это зараза хуже телевизора.
— Я тоже ненавижу аську, но так получилось.
— И что?
— Странно так. Рядом орут пьяные подростки, проезжают авто, журчит фонтан. Бабы тупые, бляди неприятные, пиздят без умолку по мобильникам. Хихикают, как будто им за это платят, ржут, как подорванные...
— У тебя опять пидорский голос. Выключи его, пожалуйста.
— Извини, хм. Это я пытался этих баб изобразить.
— Не изображай, тебе не идёт.
— Ну так вот, сидим мы на скамейке среди всей этой нашей московской поебени, и переписываемся в тетрадке, тихо-тихо, только шуршит ручка по бумаге.

— Тебе надо меньше ругаться матом.
— Отъебись. Так вот, сидим...
— Я щас тебя на ходу из машину выброшу.
— Чё ты такая злая? Лесбиянка-бутч, да?
— Поди нахуй. И прощенья просить не буду.
— Но ведь у тебя в жизни был лесбийский секс, да? Признавайся!

* * *

— Бляяя, будет синяк...
— Ты сам один большой синяк.
— И как я теперь на улицу выйду с синяком?
— Ножками, дорогой, ножками.
— Я тебя люблю, конечно, но...
— Поди нахуй.
— Ты повторяешься!
— А ты нет?

* * *

— Смайлики.
— Что?
— Мы ставили на бумаге смайлики.
— Ну и что?
— Мы же сидели рядом. Можно было в лицо улыбнуться. А мы ставили на бумаге смайлики.
— Что такое смайлик?
— Ну, это в интернете скобочка и двоеточие, типа, улыбаешься собеседнику.
— И что особенного?
— Не, это как-то странно: можешь улыбнуться в реале, а вместо этого с серьёзной мордой ставишь смайлик на бумаге.
— Тебе надо больше бывать на свежем воздухе.
— Угу. И меньше пить и меньше курить. Давай 10 копеек.
— За што-о?
— Ты же сказала, что мне надо меньше пить и курить.
— Нет, это ты сказал!
— Я сказал, а ты подумала.
— Ничего такого я не думала!
— Думала, я по лицу видел. Давай 10 копеек!
— Зачем?
— Будем на Кадиллак копить.

Бог, я буду ждать.
Пока не сдохну.

Я такой.

Ты же сам меня таким сделал.

Я помню про него всё — его точные слова, его запах, его молочную кожу, его нежное рычанье... Всё помню, всё что было — выраженье глаз, белобрысые брови домиком, животик шахматной доской, скрип ножек стола в гостиничном номере, смешливые взгляды горничных, и что мы ели на завтрак в гостиничном буфете (пицца и кофе, бвюэ), и как смотрели тупую американскую комедию в автобусе, и как гнал случайный таксист по полям Владимирщины. Как он смотрел на меня в бане у себя в деревне в Московской области, и как его мама заставляла меня обметать веником снег с валенок. Это всё в разные моменты времени, как у Воннегута — "такова структура данного момента" — но я помню. Я помню всё. А он не помнит. "Неужели ты не помнишь?" — "Не, не помню. Это давно было".

Я его помню всего, а он — нет.

Я помню колоски на краю поля, когда мы вышли на заправке из допотопного "Москвича", и ревело белугой над Россией звёздное небо — а он не помнит. Я помню, как вместе заходили в церковь, построенную ещё до Ивана Грозного, а он не помнит. Я помню, как мы потели на 30-градусной Большой Никитской, а он — не помнит.

Бог, я, конечно, не вправе выставлять тебе условия, но я всё-таки именно это сделаю — нет Алекса, нет моей души тебе. Бог, я молюсь тебе, верни мне Алекса, и всё будет хорошо. А иначе я сдохну и отправлюсь в ад, и кому от этого будет хорошо. Ты же всемогущий, в отличие от нас. Верни мне Алекса, прошу Тебя. Потому что он мне дороже всей этой вонючей своей души, как её называют. Душа только жива, пока в ней есть любовь, а моя любовь — Алекс. Он ведь тоже любит меня, он говорил; — но мы с ним проблемные кадры, но я всё равно его люблю, Бог, пожалуйста, я Тебя прошу.

Ничего страшного, господа, просто я по спирали лечу вниз и вниз и вниз. Сегодня снилось, что я всерьёз собираюсь набрать ванну горячей воды (она у нас есть) и вскрыться нахуй. Проснулся, долго размышлял о такой перспективе. Останавливает, наверное, только то что я не один. Угу, картина — приходит африка домой, а там гувх в кровавой ванне болтается, мертвее всех мертвЫх. И бледная кожа в пупырышках. Не для того она меня супчиками кормила; не для того мы сегодня раковину прочистили (фпизду вантуз).

Но всё равно всё хуже и хуже; сегодня вообще компьютер не включал; жрал блинчики с сердцем — да-да, хорошее название — блинчики с сердцем! — и даже выпил стакан кока-колы, впервые за много лет. Вот брошу пить, сморщусь, скукожусь, и сдохну от естественных причин.

Чисто из естествоиспытательского интереса любопытно, а когда же наконец существование станет настолько невыносимым, что всё станет возможно.

RMS Lusitania.


Unidentified wartime steamship.

Сэр Эрнест Генри Шекльтон — человек, которого в Антарктике опередил капитан Скотт. Ниже — фоторепортаж экспедиции сэра Шекльтона в Антарктику на SS Endurance, сделанный Фрэнком Херли в 1914-1915 годах. Приводятся выдержки из дневника фотографа.

14 января 1915 г.


read and view more

Опять блюю от новостей и впадаю в депрессию.

Всё смешалось в Москве — геи, православные, чеченцы, георгианцы — дети-долбоёбы — а в добавку старушки в платочках с иконками, скинхеды, нацисты, менты, гастарбайтеры, и всё это несётся куда-то какой-то бешеной, безумной, бездумной и бессмысленной каруселью, которую явно кто-то раскручивает, как юлу — то ли хочет посмотреть, что получится, — то ли хочет замутить воду, чтобы рыбку пожирнее словить — как в Киеве, где как понеслась пизда по кочкам, так до сих пор и не может остановиться.

В общем, хуй разберёшь, у меня уже голова кружится от этого ёбнутого корабля нациков-святош-провокаторов-гэбни-продажных-сволочей-алкснисов-тупой-мрази-наивных-идиотиков. Тихонечко зверею. Хочу крови, хочу расстрелов. Почитал комментарии — а ведь и правда всё к гражданской войне катится.

Вот тогда я куплю себе револьвер. Зрение у меня не очень хорошее, но я буду приставлять дуло ко лбу и сладостно нажимать курок. Потому что всей этой мрази в галстуках с умными идейками как организовать очередное движеньице тупых студентов на потребу текущих политических задач развелось уж слишком много.

И георгианцев этих тоже стрелять. Если парень или девушка в 20 — двадцать! — лет достаточно глуп, туп, и доверчив, чтобы позволить втягивать себя в эти чужие игры, да ещё выползать на какую-то площадь что-то там "патрулировать", то их сперму/яйцеклетки просто необходимо удалить из генофонда русского народа.

Господа, вот задумайтесь — если в Москве столько всякой хуйни произошло за последние пару месяцев, то что же будет через год, через два? Либо война, либо диктатура. И я даже догадываюсь, ради чего всё это затеяно.

А почему британские, немецкие, итальянские пароходы? Да потому что на русском нет источников. Нет сайтов. Нет книг. Нет журналов. Потому что русским насрать на свою историю, на своё прошлое. Знают только по пьяни "Варяг" орать, да про злую Америку твердить. А кто первый морское сообщение с Европой открыл — не знают, и знать не хотят. Как первый русский корабль, построенный Петром, назывался — не знают. А вот в Америке, в Канаде, во Франции, в Германии — громадное количество информации, только успевай мышкой щёлкать. В Англии только в месяц издаётся 20-30 наименований книг про пароходы, парусники, баржи, речные, блятть, трамвайчики. Потому что им интересна своя история, своё прошлое.

Вот хочу я фотки русско-японской войны на море найти, и что? Хуй. В яндексе на запрос Цусима — 2 страницы, 213 фото, и из них от силы всего пара сто́ящих, а на гугле на запрос tsushima — 9.900 изображений. Можете проверить.

* * *

SS Ganges.

Корабли, погибшие со всем экипажем.





view

Фильм ужасов: мой бывший клонировался и превратился в толпу кошмарных зомби, а я один в ветхом деревянном домике типа заброшенной фермы времён Великой депрессии, и все эти зомбо-клоны ломятся в двери, в окна, а я их не пускаю, не пускаю, не пускаю — захлопываю двери, заколачиваю досками окна, а они всё лезут, лезут... Вот так это примерно выглядит — пытаться о нём не думать.

Чтобы всё не было так ужасно, вот другое воспоминание: Четвёртый класс. Мне 11 лет. Учительница литературы, которая звала нас "господа", спрашивает меня, когда я сказал, что принципиально не читаю всякую советскую хуйню: "Вот что вы прочитали за последнее время?" Я честно отвечаю: "Собрание сочинений Куприна". — "И что же вам запомнилось из Куприна?" — "Гамбринус". Учительница меняется в лице, и совсем другим голосом говорит, "Мне кажется, что "Гамбринус" вам читать ещё рано" — но посмотрела с уважением. Вот рассказ целиком.

_______________________________________________

Александр Куприн. Гамбринус.

I

Так называлась пивная в бойком портовом городе на юге России. Хотя она и помещалась на одной из самых людных улиц, но найти её было довольно трудно, благодаря её подземному расположению. Часто посетитель, даже близко знакомый и хорошо принятый в Гамбринусе, умудрялся миновать это замечательное заведение, и, только пройдя две-три соседние лавки, возвращался назад. read

Специально для тех, кого я заебал пароходами — а я вот щас окно на кухне помыл. Только форточку не помыл, потому что заебался мыть. Мытьё окон вообще помогает от депрессии, да. У кого большая депрессия — тому трёхстворчатое окно и остеклённый балкон в придачу; у кого маленькая — тому форточку. У кого крохотная — тому блюдечко помыть, из-под кофейной чашечки. Или вообще кофейную ложечку. Одну. Но это несерьёзно, таких нужно расстреливать.

Посмотрел ленту и охуел — масса народу плюётся от дневников, от соседей по лирушечке, да и вообще, блевать пытается. А у меня вот всё тихо-мирно: плывут пароходы, гудят паровозы. А то писали, возмущались — "Заебал своими пароходами! Заебал!" Ничё не заебал. Как можно заебать пароходами?

Вот хороший пароход, "Михаил Лермонтов".


Ой, кажется "Михаил Лермонтов" тонет?


Блятть, и правда утонул.


Ну вот, так всегда.