— Три американских кофе.
— Ещё три американских кофе.
120 рублей на шесть кофе за 15 минут, такого ещё не случалось; мне вообще никакого кофе нифига нельзя; но слишком много информации за одну ночь. Слишком. Много. Информации.
Если смотришь с одной точки, то маяк может быть маленьким и близким, или дальним и громадным — невозможно сказать. А вот если запеленговать с двух точек, то уже примерно сказать, насколько далеко, насколько высоко, и что это вообще за штука такая, этот маяк.
Пять лет! Спустя пять лет я совершенно случайно беру пеленг со второй точки. С совершенно независимой, но информированной точки. Шок. Что я делал последний час? Ехал в утреннем автобусе через полгорода и тупо смотрел на заоконный пейзаж, переваривая информацию вскипевшим мозгом. Проснулось и презрение, и предосуждение, и элементарная ревность. Потом проснулся разум и неубедительно провякал: "А сам-то чем лучше?", и как-то стало спокойнее, но всё равно верчусь и бешусь, как на электрическом стуле.
— Ещё три американских кофе.
Будущее сулит драмы и настолько масштабное выяснение отношений, что помятыми дверцами такси и неубедительными порезами на предплечьях уже не отделаться. Если просто от рассказа о некоторых давних, но совершенно мне доселе неизвестных событиях, ощущения были, как от пинков поддых, то что же будет дальше. Как же я был глуп эти пять лет, со своими смешными иллюзиями. Даже когда я его посылал его на х+й, я его любил. Любил всегда, и независимо ни от чего. Мог полгода его не видеть, и всё равно любить. А сейчас, спустя только времени, и узнав то, что узнал сегодня — не знаю.
Интересно, а выдержит ли мой организм полный счёт в двенадцать кофе.
Может, ему лучше никогда и не знать, что я про него сегодня узнал. Мне человек спьяну рассказывает про него, и каждое слово как дубинкой по мозжечку, а я только подливаю пива и расспрашиваю больше, в подробностях. Просто никогда раньше мне не приходило в голову расспросить этого постороннего человека, потому что я его воспринимал как сорняк, как червяка, а не как человека. А сегодня, совершенно случайно, проскочила пара слов. И пошла речь. И я сознательно подпаивал его, чтобы больше узнать. Желание знать правду иногда очень смахивает на изощрённый мазохизм.
Это как если любишь принцессу, но случайно знакомишься с её прачкой, и прачка спьяну вываливает тебе под ноги полную корзину принцессиного грязного, вонючего, застарелого исподнего.
Вот реальный вызов, проверить свои чувства — смогу простить или нет.
Смогу ли промолчать. Смогу ли сберечь и не сделать ему больно.
Мне очень больно, и можно ли сдержать эту боль в себе;
не делиться ею; не множить её; смолчать.
Надо подумать. Я ещё не до конца даже осознал.
Пока на всякий случай вырубил мобильник.
Если бы можно было вырубить память тоже.
Ещё три американских кофе. Просьба не комментировать.
Скверный коктейль из любви, разочарования, презрения и надежды.
Как же мне нравится Октавиан Август. Какое изящество, величие, непринуждённость в его самой известной статуе. Какой красивый, сильный, умный человек. Как хочется верить, что он в жизни был такой же. Невысокий, крепкий, сильный, спокойный. 
Когда всё тяжело и непонятно, или просто уныло, тоскливо, как в угольном сарае, я думаю о римлянах. Любимый, конечно — Октавиан Август, жестокий, умный, проницательный. Гай Юлий Цезарь не очень-то радует — чересчур самовлюблённый. Недаром его Цицерон терпеть не мог и всячески гнобил при каждом удобном случае. Все хвалят Марка Аврелия, но я почитал его книжку и разочаровался — уж больно зануден Аврелий. Да и сынок его, Коммод, тоже придурковат был. Тиберий страдал прыщами, и за глаза его так и называли — Прыщ. А вот Веспасиан, говорят, был умница и вообще хороший человек.
