При всей моей привязанности к пароходам, парусникам, танкерам и прочим sea-going vessels, есть одна разновидность судов, которая вызывает презрение пополам с недоверием. Это паромы. Не знаю, как сопоставить статистику гибели паромов относительно гибели прочих морских судов, но у меня твёрдое убеждение, что само понятие парома — то есть, судна, перевозящего людей и грузы на короткие дистанции — изначально подразумевает какую-то небрежность в проектировании и управлении — "А чего там думать, если всё равно в пути всего два часа, это же не Атлантика!" — так, представляется мне, думает инженер, составляющий проект; "Подумаешь! я же уже триста раз проплывал этот залив!" — думает капитан, — "что нового может быть?". Конечно, это только предположения, но моё отношение к паромам как к париям мореплавания от этого ничуть не меняется.

Никто так и не узнал, отчего затонула "Эстония". Сейчас, в 21-м веке, тысяча с лишком людей тонет в Красном море, и опять же, никто не знает, отчего затонул паром — даже спасшийся капитан.

Судя по тому, что спаслось всего около 100 человек из 1.300 — скорее всего, отчего-то распахнулись двери через которые закатывают автомобили, и многотонное чудовище затонуло всего за 10-15 минут, Lusitania-style. Сообщается, что паром просто "исчез" — то есть, даже не успел подать сигнал SOS.

Признаться, последний случай выплеска из мрачных глубин подсознания — пара постингов ниже, сейчас закрытых — заставила задуматься о том, что христианство право в том, что все мы неискоренимо, изначально, и бескомпромиссно грешны.

Вот сижу я, человек в общем-то смиренный, по жизни относительно вежливый, не мучающий кошек, и всерьёз ударивший человека лишь пару раз в жизни — однако же, стоит спёртому воздуху подвала в сочетании с концентрацией алкоголя в крови усыпить моё сознание, как тотчас же наружу вырываются какие-то бешеные каратели и человеконенавистники, ничуть не лучше тропических каннибалов, и утраивают примерный дебош в моей в общем-то благонамеренной голове.

Очевидно, это случалось и ранее, но с той разницей, что никто другой этого не видел, и не мог прочитать стенограмму буйной "пятиминутки ненависти" вполне в оруэлловском духе. Следует признать, что далее игнорировать это безобразное явление нельзя, и его необходимо попытаться хоть как-то проанализировать.

Если опустить пространные рассуждения, то вкратце я пришёл к следующему выводу: подсознание накапливает негативные впечатления — от давки в метро и разрыва с любимым до войны в Ираке и страха смерти — и, если не удаётся его нейтрализовать другим способом, сливает его с глаз подальше — в подсознание. Это можно сравнить с тем, что разум, начальник тюрьмы, охраняет массу заключённых — мерзких впечатлений, идей, врождённых страхов и прочих элементарных, врождённых пороков — таких как зависть, ксенофобия, и прочие.

Когда разум засыпает под влиянием алкоголя, наркотика, или адреналина в экстремальной ситуации — подсознание выплёскивается во внешний мир — иногда словами, иногда действиями. Слава Богу, действием это у меня никогда не происходило, и я уверен, что не произойдёт — моё отвращение к насилию слишком сильно — но, к сожалению, отвратительная ругань моего подсознания иногда всё-таки прорывается.

Причём я знаю все условия, в которых это происходит — спиртное, душное помещение, и недосып — часов этак 25 — но всё равно каждый раз мой разум почему-то уверен, что уж вот в этот раз он точно не поддастся, и сохранит контроль.

Если бы не фиксирующий интернет, я не имел бы и понятия о том, что творится у меня в голове, когда гаснет свет — например, сегодня я был свято уверен, что последнее, что я запостил — это длинный баян про развившуюся в детстве пофигистичность. А сейчас пришёл, прочитал — стыдно в глаза людям смотреть. Омерзительное позорище и сон разума.

Мерзкое, гадостное настроение гарантировано.

Исчерпав возможные объяснения своим безобразным выходкам в сети, которые меня же потом неприятно удивляют, если не сказать, ужасают, я прихожу к выводу, что во всём виноваты три цифры "восемь" в идентификационном номере этого дневника.

В нумерологии цифра 8 считается несчастливой, а Платон вообще именовал её "цифрой смерти". Впрочем, отцы церкви отвергают столь плоскостное толкование чисел, а Платон вообще был язычник.

Похоже, придётся снова со стыдом взглянуть в зеркало и в стотысячный раз принять решение кое-что подправить в консерватории, которая располагается у меня между ушами. Ну и что, что раньше не получалось — когда-нибудь обязательно получится. Надо только пытаться снова и снова.

Pink — Family Portrait.

Pink — Get The Party Started.

Pink — God Is A DJ.

Pink — Just Like A Pill.

Pink — So What (Single Version).

Pink — Stupid Girls.

Следует признать, что мне совершенно нечего написать, а написать чего-то хочется, а то получится, что время проходит зря, ровной полосой, разрубленной снами на неравные, но одинаково неинтересные части, как чековая лента в кассе супермаркета, а я, получается, уставшая и неопрятного вида кассирша в мятом синем переднике и с зомбированным "Аншлагом" мозжечком.

Г-н Хлоповыдр приводит рецепт дневникового счастья — просто теребить пальцами по клавишам, и я сейчас постараюсь опробовать этот метод, просто писать подряд всё, что вспоминается, что думается, что чувствуется и о чём мечтается.

Для начала, мечта — давно уже мучает виденье идеальной комнаты, в которой бы жить да жить — Венеция — гадкий город, в котором я бы точно умер от переизбытка декаданса и общего эстетического шока пополам с вонью застоявшейся воды — палладианское палаццо, угловая комната с венецианским (ага!) окном, с балконом, с тяжёлой краснодеревянной мебелью, с шёлковой зелёно-розовой обивкой, с полусводчатыми потолками, и, обязательно, с привиденьями, которым было бы раздолье громыхать цепями по старинному узорчатому паркету.

Так, с комнатой разобрались. Теперь воспоминания. Году то в 1989, то ли 1990, я был в восьмом (?) классе нашей прекрасной школы на Покровском бульваре, построенной в 1912 году как мужская гимназия (про школу я много писал, нет смысла повторять), где учительница литературы говорила нам "Урок окончен, господа", и с прочими восхитительными проявлениями неслыханного по советским временам либерализма, и был апрель, и подростковая душа рвалась на волю, в чеховские пампасы, которые, впрочем, ограничивались Пятницкой улицей и пролегающими по ней автобусными и троллейбусными маршрутами, по которым я бесстыдно катался, выйдя из вестибюля станции метро "Новокознецкая", вместо того чтобы на трамвае А ехать на Покровский бульвар, в школу.

Хм, кажется, чересчур длинное и перегруженное предложение, но раз мы слушаемся кончиков пальцев, так будем им послушны до конца, который последовал достаточно скоро — всего через месяц, когда завуч позвонила домой и поинтересовалась, "Чем таким ужасным болеет будущий ГУВХ, что его пятую неделю нет в школе?" — надо ли описывать всю глубину моего падения и позора? Я даже собирался со стыда зарезаться финским ножом, который мой НКВДшный дед в своё время отобрал у одного из эстонских "лесных братьев", предварительно тщательно заточив его на точильном бруске, но когда вострое, как игла, остриё проделало маленькую дырочку в моём торсе на вершок ниже левого соска, что само по себе причинило ужасную боль, я с перепугу передумал зарезываться и трусливо решил подвергнуться словесной экзекуции грозного директора-завуча-мамы, вместо того чтобы храбро покончить собой, как было заведено у римлян — правда, римляне падали на меч — у них, наверное, тоже не хватало духу тыкать себе грудь остриём, лежа в мягких перинах, как это пытался проделать развращённый (наверное, уже тогда) я.

Есть вероятность, что именно тогда я выковал в себе твердокаменную, неуязвимую пофигистичность, если выражаться цензурно, ибо с тех пор эта черта — характера? натуры? наследственности? — проявляла себя всегда и повсюду, с ужасающими последствиями — любая, самая страшная головомойка что в деканате университета, что на ковре у начальника, что даже и здесь, в дневниках — неизменно оканчивалась (и оканчивается) тем, что, выйдя за порог, я облегчённо вздыхаю, ворчу про себя "авотболт", и продолжаю жить как раньше, если только инстинкт самосохранения, как в случае с финским ножом, не подсказывает, что умирать пока что крайне нежелательно, благодаря чему я неизменно принимаю трезвый вид при появлении представителей власти, и соблюдаю правила дорожного движения и прочие нормы поведения в обществе.

Как я уволился из посольства? В декабре взял больничный, всего-то на неделю. Вышел на работу, принёс больничный, работаю. Посол вызывает к себе — а там уже целый арбайт-консилиум, Третий Секретарь рядом с послом сидит, сволочь такая — непосредственная начальница, и такая стерва, что Кондолиза Райс нервно машет веером в предбаннике — и давай на меня орать, типа, ты что, не в курсе, что ты можешь отсутствовать только 3 дня, согласно законам Африканской Федерации? — и бу-бу-бу, на сто тысяч километров, и всё лесом. Я стою смиренно, и думаю, когда ж они выговорятся? — в конце посол рявкает: мы можем тебя уволить! — и молчание — очевидно, ожидалось, что, согласно местным традициям, я буду каяться, ползать на коленях и умолять о снисхождении — но я всего лишь пожал плечами, и сказал, — Как будет угодно Вашему Превосходительству. — лица консилиума вытянулись, я был незамедлительно выслан домой до извещения о дальнейшей судьбе. "Нуиболт", сказал я мысленно, сгребая компакт-диски с фотками римских руин и скачанными излюбленными дневниками, а также всякую дрянь типа мультивитаминов, непрочитанных английских книжек и журналов.

Гораздо менее драматичны были конфликты с местными обитателями, а также с таксистами (когда я ими ещё пользовался), с продавцами в магазинах и бывшими любовниками (когда оные ещё были, увы!), а также с ментами (без комментариев и уточнений), и прочими москвичами всех полов, профессий, и склонностей.

Может, это и хорошо — по крайней мере, я не был агрессивным, потому что трудно быть агрессивным к камню, который абсолютно тебе безразличен, или к призраку в погонах, который гременьем своих погонов цепей пытается стрясти с тебя чуток наличности.

Впрочем, грустно осознавать, что если в 1989 (или 1990?) году я не поддался бы на апрельские искушения свободой, а прилежно посещал бы уроки в нашей бывшей мужской гимназии 1912 года постройки, то не было бы всех этих разнопёрых и пестроватых лет, кои с тех с тех прошли в тысяче мест по всей матушке-Москве.

Получается, что заточенный кончик финского ножа, просверливший дырочку в моей коже вершком пониже левого соска, выпустил на волю самого разрушительного, и самого сладкого демона — демона свободы — и сейчас, вот сейчас, третьего февраля две тысячи шестого года, я не знаю, радоваться тому, или огорчаться всему тому хаосу, в который этот демон превратил мою жизнь.

Пальцы устали писать — "отправить".

Il vaut mieux qu'on aille a la maison.

Mylene Farmer — Que Mon Cœur Lâche (Single version).

Надевая дублёнку, мой бывший нечаянно почти оголил пупок. У него и так осанка как у полковника с просторов Британской империи, а талия стройнее полинезийского челна. Ааа! Когда он разводит руки, его шестичастное пузико нагло лезет над кожаным ремнём. До этого он забрал 500 рублей, что я был ему должен со вчера. Из всех поздравлений, его самое странное — "Ну, с праздником!" — как будто на дворе языческий первомай или большевицкий ноябрь. До этого, утром, maman разбудила меня просьбой, "Тут у тебя шоколадка марс, можно я её возьму?" — Можно, конечно! — простонал я. Всё можно. Самый смешной день рожденья за всю глупую жизнь. Весь день — ни одного подарка, сплошные вычитанья.

Впрочем, я сам до этого дела довёл, и нефига вопить.

Полночь прошла, и уже можно оставить в покое клавишу ")"
Правда, взамен придётся потревожить пару вагонов du métro.

Что. Ну что. Пупок был самый лучший подарок,
хоть им и невозможно было воспользоваться.

Никто никогда не видел этот пупок так, как я его видел.

До чего же приятно получить столько поздравлений! А-а-а-а! Сразу расхотелось писать что-то мрачное и удручающее )) Огромное спасибо всем, кто прислал столько прекрасных открыток, и написал ещё более прекрасные, тёплые слова ))) Всех-всех очень-очень люблю )))

Я счастливъ.

view

Как глупо проходит жизнь. Как поезд. Когда мне было 14, я с другом Антоном ездил в подмосковную Коломну к его бабушке. Иногда мы втроём с бабушкой отправлялись по грибы на пригородном поезде. На закате возвращались из леса к станции без платформы — полоса асфальта вдоль пути, на уровне шпал, и всё.

В один такой летний вечер мимо станции без платформы пролетел советский скорый поезд. Это был год 1989 или 1990. Поезд был зелёный, с белыми эмалированными табличками "Москва — куда-то" на боках. В одном из вагонов было открыто окно, и из него огромным белым пузырём, как полотняная грыжа, вздувалась простыня, или пододеяльник. Её било ветром, и она трепетала, но тот же ветер надувал её, как вялый воздушный шар. У меня возникло точное ощущение гнусной постельной вони, хотя в реальности, с мазутом и ветром, это было невозможно. Но осадок остался.

Пронеслось это хлопощущее бельевое видение, и неизвестно, сколько километров до и после станции без платформы проехала эта простыня, или пододеяльник, потому что она за что-то крепко держалась — может, застряла в креплении верхней полки незанятого купе — пока не пришёл проводник. А может, проводнику было всё равно и он был пьян. А может, это вообще был пустой поезд, который куда-то перегоняли, забыв снять таблички "Москва — куда-то".

Никаких образов — просто вспомнилось.

Потому что жизнь проходит зря. Надувается и хлопощет, как та простыня на ветру, а на самом-то деле всего лишь отороченный кусок казённого полотна, случайно сдутый сквозняком в окно, и зацепившийся концом за железные крепления, и летящий по ветру, как ему кажется, почти как парус каравеллы. Как глупо проходит жизнь.

Приснилась голая Екатерина Великая, почему-то с мужской волосатой грудью, и неприлично хихикала в моей постели, загадочно улыбаясь. Последний раз я просыпался в таком ужасе, когда меня насиловал Генеральный Секретарь ЦК КПСС дорогой товарищ Леонид Ильич Брежнев. Порнофильм ужасов какой-то. Хорошо, что нечасто.

* * *

Несмотря на своё презрение к разбойнику, императрица не упускала ни одного средства образумить ослеплённую чернь. Разосланы были всюду увещевательные манифесты; обещано десять тысяч рублей за поимку самозванца. <...> Послано в Черкаcск повеление сжечь дом и имущество Пугачева, а семейство его, безо всякого оскорбления, отправить в Казань, для уличения самозванца в случае поимки его. Донское начальство в точности исполнило слова высочайшего указа.

Дом Пугачева, находившийся в Зимовейской станице, был за год пред сим продан его женою, пришедшею в крайнюю бедность, и уже сломан и перенесён на чужой двор. Его перевезли на прежнее место, и в присутствии духовенства и всей станицы сожгли. Палачи развеяли пепел на ветер, двор окопали и огородили, оставя на веки в запустение, как место проклятое.

(c) А.С. Пушкин, "История Пугачева"

Из примечаний следует, что покупатель пугачёвской избы, другой зимовейский казак, попал в убыток на 24 руб. 50 коп., — сумма по ценам 1774 года существенная. Жена и семейство были препровождены в Казань, которую Емелька разграбил и сжёг, и забрал к себе жену с тремя малолетними детьми, хотя к тому времени и успел жениться ещё раз, не говоря о всяких наложницах.

Но исполнительность администрации! Она поистине достойна всяческого умиления.

Вот снова впал в депрессию.
Полцарства! за сто тридцать
тысяч тонн успокоительного.

Очень странно. Когда я пил пиво каждый день,
ничего особенно страшного не случалось.

Теперь, когда я лишь изредка позволяю себе — не потому что запрещаю, а потому что просто не хочется спиртного, ну не хочется! — по нескольку дней, — это почему-то заканчивается чем-то совершенно невообразимым и даже нелицеприятным (вот, здоровенный синячище на коленке откуда-то). Мне что теперь, насильно в себя вливать, что ли, чтобы всё более-менее нормально было? Тьфу, аж ругаться хочется.

А всё было так мирно, так спокойно.

Совершенно случайно в мои руки попали две увесистые тетради, оставшиеся после моего деда, служившего в войсках НКВД Эстонской ССР. Две тетради в аккуратном кожаном переплёте, очевидно, исписанные гусиным пером, если судить по кляксам и изящным завитушкам. Несмотря на отсутствие точных дат, сложные обороты французского языка и хрупкость бумаги заставляют думать, что автор жил в Бельгии в первой трети девятнадцатого века. Встречается упоминание конкретной местности — город Перонна, впоследствии полностью разрушенный во время Первой мировой войны. Трудно сказать, как эти тетради могли попасть в Прибалтику — возможно, кто-то дорожил ими, как памятью, но по велению советского вождя был принуждён покинуть родину, предпочтя пару фунтов хлеба непонятным дедовским запискам — сейчас удостоверить происхождение дневника не представляется возможным, тем более что родной город деда, Нарва, также был снесён до основания во время мировой войны, но уже второй.

В целом дневники достаточно скучны и однообразны, как жизнь любого нестоличного города, но некоторые эпизоды, столь простодушно описанные анонимным автором, безусловно, достойны издания, даже если и для ценителей столь избыточного и осмеянного ныне жанра, как готическая драма. По мере дешифровки дряхлых рукописей другие фрагменты повествования неизвестного бельгийского священника будут представлены почтенной публике.

18 июля 18** г.
Все только и говорят, что о таинственной смерти Шарлотты Дюбуа, чей истерзанный корпус нашли на берегу глухого ручья. Только подумать! — труп был забросан цветами пополам с землёй и кореньями. Я только взглянул на несчастную деву, когда её останки привезли к нам на двор, и едва не лишился чувств. Мадам Фурнье быстро вернула меня к жизни с помощью пунша с корицей, но я до сих пор дрожу при одном воспоминании. Говорят, что ищут пастушьего сына Кристофера. Только подумать, что я его крестил тому 23 года! Надо попросить мадам Фурнье покрепче запереть все двери и ставни.

23 июля.
Кристофер схвачен в Антверпене. Чтобы перехватить отправлявшийся в Англию бриг, на котором он пытался бежать, пришлось выслать пушечный корабль. Боже, благослови Вильгельма! Его дело правое. На днях душегубца ожидают в Перонне. Власти выставили дополнительные караулы, чтобы избежать беспорядков. Паства плакала на проповеди. Мадам Фурнье раздобыла чудесной ягнятины и превзошла самоё себя, стараясь меня утешить соусом. Заказал плотнику Жану новые дубовые ставни, вдвое толще против прежних.

<...>

27 июля.
Сегодня умерла почтенная мадам Дюпон, вдова славного нашего мельника. Её дети даже не соизволили приехать из Брюсселя, против того что их верно известили. Второй день, как Кристофер в крепости, в цепях. Говорят, к нему ходили священники, но он всех отослал и наказал страже, чтобы "Божьих людей больше не пускать". Говорят, он безумен. Господи, помилуй заблудшие души!

30 июля.
Я завтракал сыром и топлёным молоком с гренками, когда пришёл солдат и передал мне зловещую весть — Кристофер хочет видеть меня, грешного и недостойного! Что я скажу ему? Я в смятении. Наказал мадам Фурнье не подавать обеда, но сделать кофе. Он безумен, в этом нет сомненья. Боже, дай мне сил!

5 августа.
Был болен несколько дней. До сих пор страшно вспоминать. Ненавижу куриный бульон! — но мадам Фурнье меня не слушает и готовит эту богомерзкую жижу! — впрочем, по порядку. Я только что попросил одну прихожанку принести пирогом с печёнкой, или хоть что-то, что подкрепит мои упадающие благодаря упрямству мадам Фурнье силы.

.... Когда я вошёл в низкую, как склеп, камеру Кристофера, он даже не пошевелился. Я позвал его по имени. Он дёрнулся — цепи зазвенели — он пригласил меня сесть на узкую каменную скамейку. Мне пришлось наклонить голову, потому что свод крепости не давал мне сесть прямо. "Кристофер, покайся" — робко сказал я, снедаемый страхом и долгом своим. Господи, мне было страшно, и не зря. Кристофер пошевелился, и вдруг резко встал в рост, ударившись макушкой в низкий свод. "Ты не будешь читать мне проповедь, крёстный мой отец?" — глухо прорычал он. — "Нет, я здесь, чтобы слушать тебя, Кристофер. Когда тебе был год, ты теребил мои тогда густые локоны, и смеялся." — я добавил детские игры на всякий случай, чтобы он не убил меня там же — одна жертва или две — что значит для познавшего кровь грешника?. Кристофер ослабился и сел на лавку. Я слишком слаб, чтобы продолжать. Кажется, мадам Фурнье снова идёт со своим бульоном. Что мешает мне её уволить — не знаю!!

6 августа.
Кристофер смог заронить мне зерно сомненья. "Таким сделал меня Бог!" — кричал он, блистая безумными очами — "Да, я безумен. Да, я убил Шарлотту, хотя, можно ли убить что-то, что и так принадлежит тебе?" — он ходил туда-сюда, как зверь — "Да, я отобрал у неё глупую, никчёмную девственность — но ведь Бог дозволил это! — за что судят меня эти жирные бюргеры!" Я возразил, что негоже отнимать жизнь человека, потому что Бог... — "Что знает твой Бог? Она была моей, и ничей больше! Она не была божьей невестой, она не принадлежала никому, кроме меня — и когда она сказала, что больше не увидит меня, я исполнил её желание!" — я немного смялся, а он продолжал кричать и ходить по подвалу, гремя своими ужасными цепями — "Да! Я ударил её кинжалом под левую грудь, и продолжал бить снова и снова и снова — она не издала ни звука! Конечно, она умерла от первого удара, но даже если нет, она бы не кричала и не вырывалась бы, ибо она знала, кто её муж!" — я был испуган, и кротко сказал Кристоферу, что каждый человек принадлежит только Богу, и брачные узы, тем более, несостоявшиеся, не дают права... — тут он взбеленился — "святой отец, если бы я не играл твоими локонами в детстве, я бы убил тебя на месте, клянусь! — мне всё равно! — я бы задушил тебя цепями, и сто тысяч стражников не спасли бы тебя! — ты думаешь, я питаю уважение к твоему сану? Глупец! Я видел всех этих монахов, которые приходили сюда, и благоречили, глядя в пол, ибо они боялись заразиться хоть искринкой безумия из моих глаз! — я прогнал прочь эти жирные мешки с чётками! — Я хочу, чтобы ты меня понял, святой отец! Посмотри на меня — я безумен — я убил самое прекрасное существо в мире — в нём я убил себя, и я хотел этого!" — больше не могу писать, потому что ересь и осатанение Кристофера делают меня больным.

7 августа.
Мадам Фурнье наконец-то приготовила фазана и пиво. Хвала Господу, мне уже лучше! Молился за душу безумного Кристофера. Мне должно написать всё что было там, в замке, чтобы от этого наконец избавиться. Итак, в сводах камеры я напомнил Кристоферу, что на всё есть рассудок Божий, и пути Его неисповедимы, и что он не должен судить свои грешным умом Промысел Божий. — "Так не проще было бы меня обезглавить при рождении?" — вскричал бедняга, — "Я не просто любил её. Я был ЕЮ. Значит, на то была воля Господа? И когда я вонзал кинжал снова и снова в её белоснежную, прекрасную, величественную грудь, — на то тоже была его Воля? Ибо не было ангела, который вынул бы кинжал из моих рук? Она умерла сразу, но я всё бил и бил кинжалом, бия самоё себя — а потом заплакал, обнимая её труп, покрытый толстой коркой ссохшейся крови — да, я плакал, но я знал, что всё идёт так, должно идти — наплакавшись, и почуяв, что труп Шарлотты закостенел в своём кровавом саркофаге — он уже мне не принадлежал — я был свободен! — я воздал те почести, что мог — сложил ей могилу из цветов, и попытался засыпать её цветами — но цветы кончились, я вырвал все цветы в окрестности — я засыпал её землёй и кореньями, потому что она знала, что это всё равно означает цветы." — я не мог не вмешаться в речь Кристофера, — "Кристофер! Почему ты берёшь на себя роль судии, в то же время отбрасывая свою волю, как будто это воля не твоя, но Создателя?" — Кристофер начал бить цепями о стену и вопиять что я ничего не понимаю, потом утих на полу. Я почёл за лучшее удалиться.

9 августа.
Завершу свой рассказ самыми ужасными событиями, кои мне довелось лицезреть. Я был в камере Кристофера, когда он пал на пол, и была долгая пауза. Я подошёл к несчастному, наклонился над ним, и погладил его волосы. "Понимаешь, Кристофер, сколь безумен ты бы не был, по замыслу Божию, ты не имеешь права судить, кто принадлежит тебе, кто нет — точно так же, как перо, водимое рукою писчика, не может считать своею собственностью бумагу, по которой оное перо выводит знаки. Перо может поцарапать бумагу; перо может испортить бумагу кляксой. Но перо не может считать бумагу в своей власти — потому что, в любой момент, во власти писчика — отложить перо и свернуть бумагу в свиток. Кристофер, отринь своё одержанье, и признай, что ты родился один, и умрёшь один, и сто тысяч твоих преступлений не изменят этого порядка."

Кристофер вскочил столь резво, что я, к своему счастию, успел отскочить... — правой рукой, сжатой в кулак, он нанёс мне чудовищный удар в лоб — я отлетел к дверям и сильно ударился об камень затылком, потеряв сознание. Последнее, что я помню — суховатый, приглушённый треск — как мне потом сказали, оковный обруч вокруг запястья сдержал его удар, потому что цепь натянулась — если бы цепь не сдержала удара, Кристофер размозжил бы мой грешный череп. Но цепь его сдержала, и он сломал себе запястье, не рассчитав силы удара. Комендант был очень любезен и предоставил мне двуколку, чтобы я вернулся домой. Следует признать, что шишка на затылке была довольно болезненна на протяжении недели после того, как Кристоферу отрубили голову. Мадам Фурнье, эта добрая женщина, чуть не скончалась от ужаса, когда я, украшенный лиловой шишкой на затылке, въехал в свой двор в половине десятого вечера в комендантской двуколке.

11 августа.
Я не был на казни Кристофера. Его казнили на главной площади города. Доброжелатели донесли, что он требовал именно меня для последней исповеди, но я почёл за лучшее сказаться больным. А вдруг он в последний момент одним рывком подставил бы мою шею под топор палача, вместо своей? Представляю его демонический смех. Бедный мальчик. Нет, так не годится.

Бедная Шарлотта. Цветы, земля, коренья. О, если бы она знала заранее!

10 августа.
Слуги донесли, что Кристофера не сразу обезглавили. После первого удара топора он не был мёртв, потому что удар был неумелый. Он стонал и закатывал глаза. Чёрт бы побрал неудачливого палача! Как сказывали, после второго, и после третьего удара, когда хребет был надёжно перешиблен, его голова подавала признаки жизни. Палач яростно рубил и рубил, и никак не мог перерубить голову от туловища. Говорят, палачу подали зубчатый нож, чтобы он окончательно отпилил голову! Какой ужас. Бедный Кристофер. Я сказался больным от службы, и неустанно читаю Священное Писание. Боже, помилуй бедного Кристофера!

(с) гувх.

Кровожадный сон:

Вчера во сне я убил двух человек. Было лето, а я был американский полисмен, коррумпированный на пару с другим офицером. Мы брали заказы на убийство.

Летняя московская улица в спальном районе, Т-образный перекрёсток, вдоль длинной стороны железобетонный забор, справа — обшарпанные многоэтажки, слева — густой парк.

На перекрёсток выехал Гелендваген с бритоголовой грудой мяса за рулём. Мы его изрешетили из своих больших блестящих полицейских пистолетов. Громко взорвались шины, полетели стёкла. Затем я прицелился под переднее крыло и попал прямо в бензобак. Автомобиль взорвался.

Мы сели в патрульную машину и уехали.

Дубль два. Новый заказ. Тот же перекрёсток.

Выезжает точно такой же же Гелендваген. Мы его решетим. Лопаются шины. Я стреляю и стреляю под крыло, но бензобак не взрывается. — "Может, в бензобаке нет бензина? И что нам тогда делать?" — высказываю догадку напарнику. Уже без патронов мы садимся в патрульную машину и думаем, что делать дальше. Что делать, не знаем.

Приезжают другие полицейские. С ними приезжает мускулистый дядька в спортивных штанах с лампасами. Завидев его, я пулей вылетаю из патрульной машины, и с напарником скрываюсь во дворах многоэтажек.

Мы бежим, и знаем, что нам конец.

Баллистическая экспертиза докажет, что стреляли из наших пистолетов. Мы оставили следы наших подошв. Мы оставили нашу патрульную машину. Мы угрюмо бредём по парку, кажется, в Медведково.

Тут мне приходит в голову мысль — спасение в том, чтобы подъехать к перекрёстку с неожиданной стороны, расстрелять всех, кто там есть, в крошку, включая коллег-полицейских и прочих бандитов, залить всю местность бензином и устроить погребальный костёр, достойный Тамерлана.

Сначала надо достать автомобиль. На ближайшей улице мы останавливаем ржавый Жигуль, швыряем владельца (хачика) в овраг, и едем добывать автоматы и бензовоз.

К сожалению, на этом месте я проснулся — с облегчением,
что никого не убил и не покрошил в сухарики и не сжёг бензином.

Бр-р.

Дьявольская депрессия.
А ведь всего ещё 1-40 a.m.

Верблюды со сломанными спинами
ненавидят всю солому и все соломинки.

И даже иx коктейльные разновидности.

Я в бешенстве. И на что, спрашивается, мне ангел-хранитель, который спит на посту, укрывшись крылышками, как тёплыми одеялками, и ничего не видит и не слышит, знай себе посапывает? Где устав ангельской караульной службы? Где его служебные инструкции, наконец?

Я с ним нежно обращаюсь, разговариваю по-французски, надеюсь на него, даже иконка соответствующая есть. А он? Плевать но меня хотел, вот что.

Если бы это было возможно, я этого ангела уволил бы. За частичную профессиональную пригодность.
И нанял бы другого, бдительного — например, бывшего КГБшника.

Я действительно страшно зол.

Moskau. Ja-ja. А вотъ Киеву и Минску болтъ.
И Ревелю тоже. И Вильно. И Баку.
И всемъ Севернымъ Кореямъ.

Грубо. Без грубости нет нежности.

* * *

Rammstein — Reise, Reise (2004).

Rammstein — Reise, Reise.

Rammstein — Mein Teil.

Rammstein — Dalai Lama.

Rammstein — Keine Lust.

Rammstein — Los.

Rammstein — Amerika.

Rammstein — Moskau.

Rammstein — Morgenstern.

Rammstein — Stein Um Stein.

Rammstein — Ohne Dich.

Rammstein — Amour.

Zurück.

Love Like Blood — Chronology Of A Love-Affair (2000).
A compilation of cover versions.

Love Like Blood — Decades (Joy Division cover).

Love Like Blood — She's In Parties (Bauhaus сover).

Love Like Blood — A Strange Day (The Cure сover).

Love Like Blood — Lucretia My Reflection (The Sisters Of Mercy сover).

Love Like Blood — Church Of No Return (Christian Death сover).

Love Like Blood — Wasteland (The Mission сover).

Love Like Blood — Rain (The Cult сover).

Love Like Blood — April Skies (The Jesus And Mary Chain сover).

Love Like Blood — Love Under Will (Fields Of The Nephilim сover).

Love Like Blood — Injustice (Love Like Blood).

Love Like Blood — Love Like Blood.

Love Like Blood — True Belief (Paradise Lost сover).

Love Like Blood — Copycat (Lacrimosa сover).

Love Like Blood — Black No. 1 (Type O Negative сover).

Love Like Blood — Whatever That Hurts (Tiamat сover).

Love Like Blood — Great Big White World (Marilyn Manson сover).

Marhnia addressed a question to Smaïl which seemed to include Port. "She wants to know if you have heard the story about Outka, Mimouna and Aïcha," said Smaïl. "No," said Port. "Goul lou, goul low," said Marhnia to Smaïl, urging him.

"There are three girls from the mountains, from a place near Marhnia's bled, and they are called Outka, Mimouna and Aïcha." Marhnia was nodding her head slowly in affirmation, her large soft eyes fixed on Port. "They go to seek their fortune in the M'Zab. Most girls from the mountains go to Alger, Tunis, here, to earn money, but these girls want one thing more than anything else. They want to drink tea in the Sahara." Marhnia continued to nod her head; she was keeping up with the story solely by means of place-names as Smaïl pronounced them.

"I see," said Port, who had no idea whether the story was a humorous one or a tragic one; he was determined to be careful, so that he could pretend to savour it as much as she clearly hoped he would. He only wished it might be short.

"In the M'Zab the men are all ugly. The girls dance in the cafés of Ghardaia, but they are always sad; they still want to have tea in the Sahara." Port glanced again at Marhnia. Her expression was completely serious. He nodded his head again. "So, many months pass, and they are still in the M'Zab, and they are very, very sad, because the men are so ugly. They are very ugly there, like pigs. And they don't pay enough money to the poor girls so they can go and have tea in the Sahara." Each time he said "Sahara," which he pronounced in the Arabic fashion, with a vehement accent on the first syllable, he stopped for a moment. "One day a Targui comes, he is tall and handsome, on a beautiful mehari; he talks to Outka, Mimouna and Aïcha, he tells them about the desert, down there where he lives, his bled, and they listen, and their eyes are big. Then he says: 'Dance for me,' and they dance. Then he makes love with all three, he gives a silver piece to Outka, a silver piece to Mimouna, and a silver piece to Aïcha. At daybreak he gets on his mehari and goes away to the south. After that they are very sad, and the M'Zabi look uglier than ever to them, and they only are thinking of the tall Targui who lives in the Sahara." Port lit a cigarette; then he noticed Marhnia looking expectantly at him, and he passed her the pack. She took one, and with a crude pair of tongs elegantly lifted a live coal to the end of it. It ignited immediately, whereupon she passed it to Port, taking his in exchange. He smiled at her. She bowed almost imperceptibly.

"Many months go by, and still they can't earn enough money to go to the Sahara. They have kept the silver pieces, because all three are in love with the Targui. And they are always sad. One day they say: 'We are going to finish like this — always sad, without ever having tea in the Sahara — so now we must go anyway, even without money.' And they put all their money together, even the three silver pieces, and they buy a teapot and a tray and three glasses, and they buy bus tickets to El Goléa. And there they have only a little money left, and they give it all to a bachhamar who is taking his caravan south to the Sahara. So he lets them ride with his caravan. And one night, when the sun is going to go down, they come to the great dunes of sand, and they think: 'Ah, now we are in the Sahara; we are going to make tea.' The moon comes up, all the men are asleep except the guard. He is sitting with the camels playing his flute." Smaïl wriggled his fingers in front of his mouth. "Outka, Mimouna and Aïcha go away from the caravan quietly with their tray and their teapot and their glasses. They are going to look for the tallest dune so they can see all the Sahara. Then they are going to make tea. They walk along time. Outka says: 'I see a high dune,' and they go to it and climb up to the top. Then Mimouna says: 'I see a dune over there. It's much higher and we can see all the way to In Salah from it.' So they go to it, and it is much higher. But when they get to the top, Aïcha says: 'Look! There's the highest dune of all. We can see to Tamanrasset. That's where the Targui lives.' The sun came up and they kept walking. At noon they were very hot. But they came to the dune and they climbed and climbed. When they got to the top they were very tired and they said: 'We'll rest a little and then make tea.' But first they set out the tray and the teapot and the glasses. Then they lay down and slept. And then" — Smaïl paused and looked at Port — "Many days later another caravan was passing and a man saw something on top of the highest dune there. And when they went up to see, they found Outka, Mimouna and Aïcha; they were still there, lying the same way as when they had gone to sleep. And all three of the glasses," — he held up his own little tea glass, — "were full of sand. That was how they had their tea in the Sahara."

(с) Paul Bowles, The Sheltering Sky.

Если говорим про чай, то все, у кого пакетики Ahmad, Dilmah, Lipton, и прочая мерзость водится — изничтожьте их незамедлительно. Потому что это мерзость и дрянь, и изготавливается из чайной пыли, которая столь скоро даёт цвет, но ни капельки вкуса, потому что скукоженный желудок готов принять любую горячую воду.

Любой чай в пакетиках — дрянь и мерзость.

Если кто не верит, попробуйте распотрошить десяток пакетиков ужасных Липтонов (без содрогания не могу произносить это название), и заварить в обычном чайнике, затем подать гостям. Если гости не швырнут чайник вам в рожу, то вы чрезвычайно удачливы.

Или, для разнообразия, распотрошите пару десятков пакетиков Dilmah, заварите это содержимое, и затем наблюдайте, как вас неудержимо будет тошнить после пары чашек.

Впрочем, если вы привыкли вкушать химические конденсаты вкупе с чайной пылью, которую сметают вениками в широкие совки на просторных цейлонских чайных дворах, то это ваше право — радоваться мерзости, запрятанной в бумажечке чайного пакетика.

В "Сибирских рассказах" Короленко чай нередко упоминается, какважнейший продукт первой необходимости, как водка или мясо. Чай никому не отдам. Святое.

Nirvana — Pennyroal Tea (Unplugged).

Nirvana — Pennyroal Tea (Single Edit).

Покупается свежий хлеб.
Покупается колбаса.
Или грудинка.

Режется, складывается в бутерброды
Самый лучший и питательный еда.

Но самое главное — чай, свежий чай.

Без чаю нет жизни. Долой бред про кипящую ключом воду — чай хорош сам собой, любой. Чай, это эддикшн не хуже табака. Если выбирать между спиртным и чаем, то однозначно выберу чай. Чёрный, крепкий, без вонючего никому не нужного и чуждого чайному духу сахара (от чая с сахаром сразу тошнит), чайного цвета, чайного вкуса, чайного аромата чай — в сто тысяч раз радостнее десятой пинты лагера. Долой элитные сорта, изысканные вкусы — главное, чтобы чайный дух, цвет, вкус — чтобы всё это проникало в среднерусскую воду. Остальное неважно. Сутки без чая — у меня будут ломки не хуже наркоманских. Проверено.

Впрочем, спиртное и табак тоже не излишни. И мясо и хлеб.

Кошка смешная, когда выглядывает из-под ванны, которую
я принимаю, читая книжки и куря сигареты в пепельницу.

The Sheltering Sky на англ. круче перевода на порядок.

Св. Кирилл не делал кириллицу, а просто модифицировал
греческий и латинский алфавиты.

Сегодня на Пятницкой почти не горят фонари.
Когда я долго трезв, ужасно свистит в ушах.

Язвительная_Жужа подняла щекотливый вопрос дружбы, которая начинается с конфликта. Вопрос даже не то что бы щекотливый, и даже не вопрос, а собственно, явление, причём повсеместное.

Конфликт, причём не шуточный, а реальный, с хвостом трубой и когтями навыпуск — это идеальная ситуация, чтобы увидеть человека в экстремальной ситуации, на краю, а не дома на диване с лэптопом и пивом с орешками.

Что можно узнать о человеке, если он твой противник:

1. Подлость — будет ли мстить, гадить исподтишка, гадить твоим друзьям, строить интриги, тайком мстить лично тебе и т.д.

2. Зацикленность и злопамятность — будет ли при каждом случае поминать какой-то один случай, будет ли снова и снова возвращаться к непростительной, по его/её мнению, обиде, будет ли вновь и вновь доказывать свою правоту.

3. Трусливость — как поведёт себя при открытом вызове, будет ли прятаться за анонимностью, чтобы жалить, будет ли закрываться и скрываться, будет ли грозиться могущественными покровителями и друзьями-бандитами-ФСБшниками и пр.

4. Мелочность — будет ли цепляться к слову, со спора о предмете переходить на личность, в ответ на незначительный выпад обрушивать бурю гнева и т.д.

5. Гордыня и самомнение — уступит ли, если понимает, что неправ, или будет упрямо огрызаться, считая себя неоспоримым носителем истины в последней инстанции

6. Способность и/или умение прощать, не из снисходительности (что есть дьявол), а из искренней симпатии к оппоненту.

7. И, наконец, дружба, возникшая в результате конфликта — она самая крепкая, потому что обоим людям изначально известно друг о друге гораздо более, чем если бы они просто провели энное количество лет за одной партой / за одним столиком в пивнушке / на одном интернет-ресурсе.

* * *

Теперь скажу, на чём основано это мнение. В детстве любая дружба начиналась с драки. Если нет, то драка всё равно следовала рано или поздно. Это как ратификация международного договора. В школе (а я их сменил три) то же самое. Прошёл драку, конфликт — свой. Нет — чужой.

В мирное время друг не познаётся в беде — хотя бы потому что он может иметь какие-то расчёты, хотя бы элементарный принцип "ты мне я тебе", или что-нибудь в этом роде.

Враг не имеет такой заинтересованности априори.

* * *

Все мои любовные отношения прошли через обжиг конфликтом — и, честное слово, чем раньше это происходит, тем лучше. С моим последним бывшим я вошёл в смертный клинч спустя месяц после знакомства. Схватка была назначена на Пушкинской площади. Мы никогда не повышали друг на друга голос, и знакомы до сих пор.

Если кукушка порвала гребень петуху, а он ей в ответ общипал хвост, едва ли они будут хвалить друг дружку столь сладкоречиво, сколь описано в крыловской басне — это будет ненужно и излишне.

С другой стороны, нужно быть готовым и потерпеть поражение, а это трудно и унизительно для собственного самолюбия. Впрочем, оттого излишки твоего самолюбия будут ещё лучше видны врагу, и он подумает дважды, преде чем с тобой подружиться. И это будет честно с твоей стороны.

Частенько снятся постоянные читатели, друзья, и просто люди. Особо выдающейся на личности была прошедшая ночь. Снился Шляпа_Трилби, летним вечерком во дворике на улице Адмирала Макарова пили вино, потом Шляпа куда-то делся. Сон с участием Джамала и Мудрой_Нэнси почти совсем забылся — помню только, что под предводительством синей_лампы собирались то ли смотреть, то ли устраивать какой-то парад у памятника Кириллу и Мефодию (ага, меньше надо славистику всякую читать, а то скоро на глаголице начну писать).

Но рекорд по явлениям во сне за прошлую ночь принадлежит Семёрке_Бубён.

Часть 1.
Двухэтажный домик коттеджного типа. Я бегаю вверх-вниз по хозяйственным делам. Семёрка готовит на кухне, что-то режет, варит, шпарит. Рядом с нею дверь на задний двор. И по этому двору к двери идёт инопланетное чудище — нечто вроде телёнка, бледное, безволосое, с головой как мяч для регби на длинной шее. Оно очень нежное, пугливое, и продвигается мелкими-мелкими шажочками. Очередной раз пробегая мимо Семёрки и двери, я замечаю, что чудище уже всунуло свою овальную голову внутрь. Я рявкаю, "Эй ты, тварь! А ну живо марш отсюда!", и, подкрепив команду парой крепких слов, захлопываю дверь перед носом чудища (если у него был нос). Спустя некоторое время пробегаю снова мимо Семёрки, а она мне и говорит — "А мальчик-то умер" — "Какой мальчик?" — "Да вот этот, инопланетный. Он был такой нежный, что от твоего крика и оскорбления тут же умер" — и показывает рукой в окно — а и правда, белёсое чудище лежит на газоне бездыханное.

Часть 2. Смущённый внезапной смертью инопланетного неженки, я поднимаюсь к себе в чердачную комнату, и вдруг за окном вижу яхту — или, скорее, пароход где-то на 8-10 тыс. тонн, с двумя мачтами, высокой трубой, элегантной кормой и прямым носом — классика судостроения 1900-х годов. Пароход принадлежит Семёрке, и, разумеется, она даёт мне разрешение покататься по широкому каналу. Я становлюсь к рулю, запускаю паровую турбину, судно развивает нешуточную скорость, и тут я понимаю, что не знаю, как его остановить! Только успеваю лавировать на поворотах, а канал всё уже и уже, и вот по берегам замелькали многоэтажные дома — я в городе, а эта тысячетонная махина только разгоняется и разгоняется! Катастрофа неминуема — и вот на семёркиной громадной, элегантной яхте я врезаюсь в многоэтажный сталинский дом на слиянии Большой Полянки и Большой Якиманки.

В общем, во сне от меня одни неприятности.

Москва. Ампирные особняки. Александровские ансамбли. Туповатые доходные дома и извилистые корпуса с квартирами внаём во дворах. Петровские двухэтажные домищи, со стенами в метр. Всё построено по "Примерным фасадам, противу всех новых строений Российской империи". Всё это куда-то девалось. Плевать на деревянную прелесть — город жаждет квадратных метров. От Москвы остаётся лишь фасад по центральным улицам. Фасад прилизанный, алебастровый, ртутно-ламповый. 21-й век выжирает внутренности кварталов, как могильный червь черепную коробку побеждённого врага. Как печенег, выправивший череп Святослава в золотом оправленный пиршественный кубок.

Гыгы. Бегать по Пятницкой с 20-долларовым банкнотом в чёрненькой футболочке на гусячьем тельце. Прибежал в игровой зал. "Извините, мы не такие не принимаем," — "Вы што, ни видите, что я щас умру от ужасной пневмонии?!" — "Другой обменник через дорогу," — "Я же умру по дороге!" — "Ну ты чё. Сюда добежал, не умер. Значится, и там не умрёшь". Приняв сиё здравое размышление, разменял банкнот. Продрог, правда. Новсёравно.

Авотболт. А вотниумру.

Забыл под утречко любимый рецепт выкатить... Варятся макароны. Варятся два яйки, но не до крути — чтобы желтки были мягонькие. Сыр натирается на тёрке; его много не нужно! Пол-горсти тёртого, пушистого, примерно.

Когда макароны сварились, их бултых в дуршлаг, и сливать водицу, пока капельки не перестанут капать. Тогда одним швахом в глубокую тарелку, и посыпать тёртым сыром — примерно треть. Переворошить, потом вторую треть, снова переворошить, тогда оставшуюся треть сыра.

Чтобы яйки были мягкие, в электрическом чайнике скипятить воду, и ею залить два яйка в плошке на сильном огне, и засечь время. Пять минут достаточно. Слить горячую воду, и тут же залить холодную, а то иначе скорлупа отставать не будет. Яйки сразу лупить тупым концом об стену и очищать осторожно. Если кажется, что яйки слишком мягкие, не обращать внимания. Облупить оба, положить наготове. Когда сыр в три трети всыпан в макароны, положить поверх яйку, разрезать вдоль, потом снова вдоль накрест, а потом рубить поперёк. Желток должен быть мягоньким, почти жидким.

Кетчупу и близко быть не должно. Сыр плавится, смешивается с яичным желтком. Ничего другого добавлять не нужно.

Порция приведена из расчёта на 1 мужчину, на завтрак.

Подошло правильное время.
Просьба написать, чем я противен,
раздражаю, задолбал, задрал, поднадоел.

Что здесь вызывает жалость, неприятие, брезгливость.

В выражениях не стесняться.
Отвечать не буду, только читать,
принимать к сведению, обдумывать.

Любой негатив. Без цензуры, без ограничений.
Главное, чтобы с объяснениями,
а не просто "пошёл ты нах".

Любой позитив будет нещадно удалён.

Поехали.

У всех есть те или иные комплексы — внешность, внутренность, местоположение или состояние, или просто комок внутренних червячков, которые ненавязчиво вгрызаются в волосяные луковицы и костный мозг. Однако у всех них одинаковое проявление. Когда ты сталкиваешься с человеком или его произведением, которому ты уступаешь — Сальери перед Моцартом, Квазимодо перед Печориным, Наполеон перед Бубкой — реакция одинаковая. Тебя как будто изнутри разрубает казацкой шашкой, от плеча до бедра, и оголённое сердце, до того никогда не видевшее дневного света, схватывается в испуганном приступе. Спустя какое-то время следует реакция отторжения, ненависти, и даже стремление уничтожить. Тема известная, которую, впрочем, пока что неизменно избегают разбирать.

Иногда поколачивали эту тему, как завёрнутую в три матраца резиновую пищащую уточку — чтоб больно, чтоб пищала, но чтобы другие сего писка не слышали. Тот же Раскольников со своими известными рассуждениями — ни разу не задаётся вопросом "а чем я хуже?", предпочитая иносказательные понятия и порожние всем известные характеристики самому себе (синтаксически неграмотные, кстати). Он никогда не задаётся вопросом "а чем я неполноценен и с какого, собственно, кипариса, я столь уверен в своей неполноценности?" — нет, ему проще зарубить старушку, чем задать себе этот вопрос напрямую и честно на него ответить ("я нищий хиляк и у меня маленькая пиписька").

И ведь трудно в этом отдавать себе отчёт, осознавать — червячки-то в кости да в волосяных луковицах, либо как человеки в железных масках, ныкаются по углам сознания — вроде они есть, а не ухватишь, а жлобы в железных масках таятся по углам и только подленько оттуда шепчут.

Когда грудная клетка рассекается изнутри холоднющей жгучей саблей, когда червячки впиваются в череп и скорбно клонят веки к долу, выхватить сверкающий пинцет и препарировать этих умственных глистов, рассечь им брюшко, полюбоваться на конвульсии, да заспиртовать for future referеnce, как наглядное пособие. Что касается человеков в маске, то к ним следует подступаться с рогаткой в одной руке и с газовой горелкой в другой — пришпиленные к полу, они будут извиваться и лучить прямо тебе в мозг всякие гадости, но когда газовый резак коснётся их угрюмой маски и растлеет сталь, внутри окажется лишь немая пустота, потому что они бесы и не терпят бесстрашия.

.