Вчера на рассвете я выбросил последний символ христианства,
серебряное кольцо, которое носил, не снимая, уже несколько лет.

Снял его с безымянного пальца и отправил щелчком пальца в траву,
как обычно поступаю с окурками. Кольцо оказалось тяжелее окурка,
и улетело совсем недалеко, описав в воздухе корявую медленную траекторию.

Хотел пойти найти его, а потом подумалось — зачем.
Я всё равно носил его всего лишь по привычке.

* * *

Сегодня вечером я наконец проснулся под звуки ливня.
На кухне дебоширила очень маленькая кошка;
китаец гортанно трындел по телефону;
за окном торопливо неслись облака,
как в депрессивном авторском кино.

Уже привык пить несладкий крепкий чай
из гранёных пивных кружек, литрами.

В Черёмушках хорошо.

Роскошный майский день нежно дунул в приотворённое окно и с шелестом перевернул страницу вроде-бы-как-модного английского романа. За окном слышались удары мяча и крики мальчишек; с соседней улицы доносился вой сирен и протестующие гудки автомобилей. Гектор не двигался уже долгое время, вперив взгляд в белёсый монитор, и только сдавленно дышал, прислушиваясь к холоду в груди. Затекла нога; когда он машинально переменил позу, каблук звонко стукнул по паркету — Гектор вздрогнул и с силой выдохнул; нашарил сигареты в ящике и захлопнул его с неожиданной яростью — извечной, первобытной яростью человека, который уже не может ничего изменить — внутренне одёрнул себя, аккуратно прикрыл дверь и вышел на тенистый тротуар.

У поворота на Садовое кольцо уже накопилась пробка — иномарки самых фантастических форм и расцветок; прямо перед Гектором стоял серебристый Ягуар. Загорелый парень на пассажирском сиденье презрительно смотрел ему прямо в глаза, наслаждаясь своим купленным превосходством; аудиосистема класса High-End исправно орала — "Увози меня скорей, увози за сто морей" — моментально сработало воображение — как бы распахнуть дверцу, выдернуть представителя золотой молодежи на горячий асфальт, и, треснув мордой по заскорузлому стволу так кстати растущей здесь липы, задать ему всего один вопрос — "Ради чего ты живешь, сволочь столичная?" — и, не дожидаясь ответа, схватить за шкирку и за ремень, и с размаху швырнуть на ягуарский капот, чтоб перекатился, сука; чтоб мелькнули в воздухе кроссовки за двести долларов, чтоб позорно задралась футболочка от Дольче-и-Габбана.

Гектор равнодушно скользнул взглядом по красивому Ягуару и неторопливо пошёл по улице; кто-то остро глянул ему в глаза, кто-то шёл за спиной, громко разговаривая по мобильному телефону. Налево то и дело ответвлялись переулки, в их прорезях виднелось багровеющее небо и пунктиры крыш припаркованных машин; уже горели вывески. Московский день привычно перетекал в московский ресторанно-кофейно-клубный вечер, в безгалстучные удалые сумерки, в московскую шпанисто-проститутско-таксистскую ночь; как-то автоматически Гектор вдруг свернул к проезжей части и поднял руку.
— Ленинский проспект, до конца, 200 рублей.

Слева пролетел сумрачный Кремль, проорали своё огни Якиманки, проспект развернулся оранжевым стремительным простором; отчего-то стало невыносимо тошно.
— Остановите, пожалуйста.
— Прямо здесь?
— Да-да.

* * *

Круглые стальные наручные часы звонко падали на гранит; при каждом падении гибкий стальной браслет извивался неожиданно, по-новому; выпуклое толстое стекло сначала треснуло в двух местах, потом в трёх, потом рассыпалось игольчатыми осколками. После каждого падения Гектор аккуратно подбирал свои часы, методично накручивал браслет на указательный палец, потом мысленно наставлял палец на проспект, как дуло пистолета. Браслет раскручивался, внизу ждала гранитная ступень, и снова слышался звонкий краткий удар. Когда отпали стрелки и отлетела застежка, Гектор грузно поднялся и принялся методично бить циферблат каблуком. Каблук был синтетический и разбитый корпус лишь подпрыгивал и издевательски бренчал, падая на каменную поверхность. Осмотревшись, Гектор заметил на газоне рядом с подъездом обломок кирпича, давно вросший в землю; принялся царапать пальцами землю — подумал — вытащил из кармана зажигалку и стал ею помогать себе. Наконец кирпичный осколок поддался и вырвался из почвы.

Им Гектор долго бил стальной кружок, уже после того как вылетела искорёженная микросхема и отлетела задняя крышка; уже после того, как все острые углы кирпичного осколка затупились и раскрылись оранжево-красными сколами. Три удара. Два удара. Три удара. Один удар. Один удар. Гектор запыхался и вспотел; боковым зрением заметил, как вдоль тротуара медленно проехала бело-синяя машина, едва заметно замедлила ход и поехала дальше.

Гектор отёр лицо грязной ладонью, выругался вслух матом и пошёл вдоль проспекта в поисках ближайшего магазина, где можно было бы купить литра два минеральной воды. Мимо проносились пыльные Жигули и сверкающие иномарки; вальяжно, нарочито неторопливо проплывали новые жёлтые Волги с телефонными номерами на бортах; где-то впереди мигали жёлтые маячки и слышался грохот отбойных молотков.

.

4. Ненависть
Не совсем буддистское чувство и тем более отношение, что косвенно подтверждается фактом захвата Тибета китайцами, и прямо подтверждается — всей историей человечества.

Ненависть — неотъемлемая часть любой идеологии, будь то религия, политика, дружба, семья, просто прогулка по улице — её не может не быть, как не может быть монеты с двумя решками. Жизнь без ненависти — как автомобиль на трёх колесах — фырчит, рычит, дымит, а не едет. Только смешно так кругами по асфальту ползает, скрежещет.

Почему?

Потому что ненависть — это граница, контрольная полоса, отделяющая твою личность от зубастой мерзости внешнего мира — это средство самосохранения, обороны, и чем она сильнее — тем ты твёрже. Трудно без ненавсти к врагам сжечь свою руку на огне, сложновато без ненависти, например, к лжи отрубить старого друга, почти невозможно — любовника или жену. Без ненависти человек уязвим, как устрица без раковины — при наличии элементарных знаний психологии его легко смять, размазать, и получившейся жижицей написать на стене похабное слово. Или не размазать, а согнать в стадо, натыкать в мозги вздорных идей и дружно отвести на скотобойню.

Поэтому есть и обратная сторона. Одновременно с силой, твоя ненависть — твоя слабость — как чересчур длинный нос, за который так легко и приятно водить одноклеточных люмпенов. Вывод? Ненависть должна быть продуманной, цельной, логично согласованной, чтобы ни одна сволочь не смела ступить на проведённую тобой черту без того, чтобы получить в морду разряд в энное количество вольт.

Для начала, со своей ненавистью надо научиться говорить.

С чего она обычно начинается? С мутного, тягучего ощущения в животе, как будто ты на завтрак съел несвежий шницель. Оно может продолжаться долго — пока ты не поймешь, что именно ты ненавидишь, и лучше поймать это ощущение сразу — чтобы примять, обуздать, и поставить себе на службу. Примерно как с дикими лошадьми. Либо ты ее укрощаешь, либо она тебя носит по всему огороду — злобная, неконтролируемая, жадная, а ты знай набиваешь себе шишки и ещё больше ненавидишь всё вокруг. Нет, так нельзя.

Надо так.

Как только наклюнулась шницелевая мутота, надо понять, в чем причина — в чайных пакетиках Липтон? — в клетчатых лосинах на вон той девушке? — в мерзости и грязи метро? — в развращенности и циничности теле-морд? — в повсеместном идиотизме и равнодушии? — в продажности и бессилии правящего режима? — и, поняв причину, сказать себе:

— Вот эта вещь, я её ненавижу. Я её смертельно ненавижу по этой и вот по этой причине (подставить причины). Я не могу ничего поделать с этой вещью, и я не могу ничего поделать со своей ненавистью к ней. Пусть это будет ещё один фильтр. Я никогда не буду общаться с девушками в клетчатых лосинах, которые пьют чай Липтон и обсуждают Дом-2, презрительно косясь на измученную старуху в убогих обносках. Я знаю, что с моей точки зрения эти жалкие убогие создания омерзительны и их всех надо зверски убить.

Но ведь я на три ступени развития выше их.
Я хочу идти вверх, а не вниз. Пусть гибнут.
А вот если первые станут на моём пути...
Тогда да. Тогда — имею право.

* * *

Ненависть — это принцип, это всего лишь
элемент отношения, а не руководство к действию.

Ненависть — это подручный, а не начальник.

* * *

И вот результат — вместе взбесившейся лошади твоя ненависть
стала чуткой, преданной собакой, которая понимает команду "к ноге"
и не трогает бродячих кошек. Так, погавкает иногда, для порядка.

Короче, ненавидьте на здоровье.

Почему-то подумалось, что за сегодняшнюю ночь в Москве
протухнет больше мяса и рыбы, чем за день съедает вся Россия.

Mail.ru впал в кому. Фасад показывает, почту — нет.
Судя по новостям, дома нет никакой воды.

Теория апокалипсиса щекочет нервы.
Почему-то хочется в неё верить.

От неё хотя бы нескучно.

Давно пора написать пару слов в защиту негатива.
Пишу коряво и спонтанно потому что до смерти хочу спать.

1. Агрессия
Глупо и нелепо осуждать агрессию, которая — вообще чуть ли не одна из основ цивилизации и биологической формы жизни в принципе. Без агрессии, стремления победить и восторжествовать, не было бы человеческой цивилизации в принципе — ни великих империй настоящего и прошлого, ни достижений науки и технологии, двигателем которых, как известно, называется военная промышленность, которую иезуитски именуют "оборонной". Агрессия — плоть и кровь эволюции, без неё всё живое давно превратилось бы обратно в тягучую биомассу без мысли, без сознания, без воли к жизни.

Другое дело, что агрессией надо уметь управлять, иначе из инструмента созидания она превращается в тупой ревущий каток, который утрамбовывает всё на своем пути — но опять же, чтобы остановить такое кровожадное чудовище, нужно осознанное, целеустремлённое стремление вступить в противоречие — то есть опять же, она родная, на букву А.

Обвинять кого-то в агрессивности — всё равно что жаловаться на то, что снег холодный, а вода мокрая. Мы живём в мире, в котором нападение, агрессия, атака — такая же элементарная биохимическая реакция, как обмен веществ в организме человека, что бы там не проповедовало лицемерное христианство, которое в свободное от проповедей смирения время тоже не дурак подраться — крестовый походец устроить, гугенотам кишки повскрывать, тасманских туземцев истребить, или просто затравить того, кто осмелится голос против подать.

2. Несправедливость
Жаловаться на несправедливость — это бесхребетность и инфантильность. С самого рождения, много ли мы видим справедливости? Это такой же миф, как понятия добра и зла. Что одному справедливость, другому — нож в сердце. Возмездие и месть вообще не трогаем — тот, кому воздаётся — он что, меняется, раскаивается? Да нет, просто от бессильной злобы корёжится. Что, мстящему возмездие отрада? Болт! Опустошение и потеря мотивации. Именно потому на несправедливость в свой адрес нет смысла обращать внимания вообще, а к той несправедливости, что ты несёшь в мир, надо относиться как к неизбежности — например, как к тому, что ты родился с родинкой на левой щеке или там, с потливостью ног. Или с волчьим прикусом. Неважно.

Хотя опять же, на то нам и даны мозги, чтобы управлять и контролировать все те грозные вооружения, которые даются нам по умолчанию, с рождения. Нет смысла быть сознательным садистом — прибьют. Но если ты случайно убил соседскую кошку или был ещё каким-то образом несправедлив — то нужно извиниться, хотя бы мысленно, и забыть. Простить и не париться, если, конечно, твоя агрессия не говорит обратного. Тогда вперёд — см. пункт 1.

Несправедливость — объективная, неизменная, беспощадная реальность, независимо от твоих благородных устремлений и возвышенных мечтаний. Хочешь быть справедливым до конца? Тогда посчитай, сколько денег в тебя вложили родители, помножь на коэффициент инфляции, и верни им эту сумму. Затем посчитай, сколько сил они на тебя потратили, умножь на минимальный размер оплаты труда, и проведи второй платёж. Далее, посмотри средний заработок по стране, вычти его из своей зарплаты, оставь его себе, а разницу ежемесячно отдавай работящим непьющим людям в городе Иваново — беднейшем регионе России, для которых твердокаменная карамель, и то — роскошь.

Но и тогда до справедливости далеко. Расчёты можно проводить до бесконечности — например, во взаимоотношениях с государством вообще сам чёрт ногу сломит — и какой из этого следует вывод? Вывод простой: забыть категорию справедливости, как на корявую химеру, и наплевать на несправедливость — всё равно она повсюду, как воздух.

3. Конфликт и жестокость
Опять же, неизбежная данность жизни — и так же, как агрессия — непременное условие существования человечества как такового. Разумеется, расхожий штамп про "рождение истины" — чушь и трескотня. Истины, равно как и правды, и добра, и зла — применимого ко всем — нет и быть не может. Рождается не истина — рождается мнение; более того, оно крепчает и растёт, подпитываясь аргументами, ударами под дых, оплеухами наотмашь. Ах, кому-то больно и неприятно? Им в любом случае будет больно и неприятно, если, конечно, они не сидят в бронированной барокамере, полной плюшевых игрушек и пищащих телепузиков. Это то, что зовется жизненным опытом. Валяясь в стране телепузиков, глядя на ласковое солнышко и нюхая симпатичные ромашки, никто еще не стал сильнее — только слабее, уязвимее, размазистее.

* * *

Конфликт и спор, и даже свара, драчка — это как ссадины в детстве, как синяки и вывихи — без них не вырасти, не стать нормальным человеком. Если искренне верить, что агрессии, стычке, ударам наотмашь нет места в в этом мире — то твоё поражение — всего лишь вопрос времени. Потому что ты не сможешь противостоять, и вопрос не в том, что мы живём в звериной стране.

На самом деле, мы живём на звериной планете, и чтобы дальше на ней выжить, надо это понимать.

.

"Мёртвого осла уши".

Путин бросил быдлу очередную вкусную словесную кость.
Всё равно что рванул тельняху — "Вы чё, братва, я свой парень!".

Теперь быдло, хмелея за грязным гранёным стаканом,
будет, рыгая, махать заскорузлым указательным пальцем
у носа рашпильного оппонента, и рычать, "А чё ты не говори,
Путин — наш мужик, расейский! Как он их умыл, а?"

И плевать будет быдлу, что за последние четыре года
денег на водку и Приму стало ровно в два раза меньше.

— Зато он этот... Как его... На Пэ район... Не отдаёт!
— Мёртвого осла уши, гыгы, кх-крх, кх-кх, харк.
— Наш мужык, чё ты там не говори.

А ещё в той квартире осталось две кошки.
Старая, серая. Я её пятнадцать лет назад купил на Птичке
за железный рубль с мордой Ульянова. Редкостная сволочь.
И молодая, пёстрая — чудовищная дура. Собственно,
чтобы их покормить, я туда и приехал вчера.

Я вот думаю, что теперь я туда ни ногой,
и пусть они там хоть сожрут друг друга.

А по Генплану, через два года мой бывший дом снесут.

Так случилось, что вчерашнюю ночь я провёл в доме,
который считал когда-то, полгода назад, своим домом.

Сказать, что меня плющило и таращило — ничего не сказать.
Тоска по старому мешалась с бешенством и усталостью.

Парк помог. Парк был хорош, как всегда — овал пруда,
громадная сахарная луна, писк летучих мышек.

Утром встал, как раньше, вышел из дому, как раньше,
пошёл на автобусную остановку, как раньше,
поймал тачку за полтинник, как раньше,
спустился в метро, как раньше...

В мозгах что-то щёлкнуло, включилось.

На "Войковской" в животе как будто вздулся футбольный мяч.
На "Соколе" в глазах заплясали красные и зелёные точки.
На "Аэропорту" я пулей, шатаясь, как пьяный, вывалился из вагона
и рухнул на лавку, на ходу содрав вдруг ставший душным и вязким пиджак.
Сжал голову, заставил себя дышать ровно — не хватало грохнуться в обморок.
Минут через пятнадцать отпустило. Сел в поезд. Пробила крупная дрожь,
по лбу и шее побежали радостные, щекотные капли пота — как тараканчики.
Кто-то неодобрительно покосился. "Да не пил я! Я не знаю, что это творится!" —
мысленно заорал я на парня в бежевых брюках и покрепче вцепился в поручень.

А на кольцевой линии, на нейтральной территории — отпустило.
Рабочий день прошёл нормально, не считая втыка за опоздание.
Что это было? Наверное, такая вот психологическая реакция.

Недаром, видно, меня все эти полгода корёжило даже мимо "Белорусской" проезжать.

Назад дороги нет.

Мерзее проплаченных шествий под глянцевыми лозунгами могут быть только самостийные,
искренние сообщества, организованные горящеокими студентами
с кучей до тошноты правильных идеалов в голове.

Мерзее — потому что в итоге есть только три варианта исхода:
1) авторам надоест играться и они заведут себе семьи.
2) авторы станут фашиствующими фанатиками-холостяками.
3) авторов купят и приспособят для своих целей.

В любом случае, прекраснодушные идеи останутся валяться
на обочине, подобно использованным презервативам.

* * *

А что ты имеешь предложить взамен, ГУВХ?

— Да не знаю я.

Сидеть на корявых бетонных блоках и смотреть на горизонт.
Прихлёбывать красненькое и слушать мироздание.
Нашаривать в кармане сигареты и зажигалку.

Наверное, у меня и правда ген коллективизма выключен.

Осколки — зубристые, непослушные — дни, ночи, вечера.
Не складываются в мозаику, не ложатся в плоскость.

Мерзость в новостях.
Налетевшие грозы.
Разбитые часы.
Больница на берегу реки.
Иззвонившийся мобильник.
На работе улыбаются и хвалят.
Луна исправно чертит дугу; жирнеет.
С шорохом летят разноцветные банкноты.
Ни одного фильма не могу досмотреть до конца.

Шквальные налёты бешенства;
бесцветные и вялые — страха.

Манжеты грязные; глаза устали.

Организованно, на "Икарусах", доставляют к зданию суда сонных пикетчиков —
противников Ходорковского. У них новые, ещё более качественные плакаты,
изготовленные полиграфическим способом. Огромный плакат c надписью
"Ходорковский, твои деньги в крови" держат 9 человек.
(с) here (UPD: ссылка больше не активна — прим. 2012 г.).

Нас пытаются убедить, что ничего страшного в этом нет. Ну, помитинговали,
подержали красиво распечатанные лозунги с придуманными в Кремле лозунгами,
получили по синенькой тысячерублёвке в зубы и отправились по домам —
"Ментов" да программу "Время" смотреть, семечки лузгать.
— Да не пойдут они революцию делать!
— Никакую идею им в головы не вложишь!

Так тем ведь и страшно, что никакую.

Если горе-сторонников режима просто купили за деньги — это на самом деле страшно,
потому что это — проституция совести. Если человек за деньги готов кричать лозунги,
к которым внутренне равнодушен — я не то что не подам ему руки —
находиться рядом с ним будет омерзительно, равно как рядом с теми,
кто машет на это рукой и говорит:

— Подумаешь, заплатили за митинг. Что тут такого?

А если их пригнали силой — пригрозив увольнением, отчислением из
института или ещё чем — то это омерзительно вдвойне, потому что это —
изнасилование, после которого, как известно, сознание и насильника,
и жертвы претерпевает необратимые изменения — не говоря уже о том,
что жертва должна находиться под наблюдением психологов, чтобы снова
почувствовать себя человеком, а насильник — сесть на нары лет на пять.

Но пока что насильник сидит в Кремле и обещает изнасилованной жертве
удвоение ВВП и укрепление государственности и духовности и престижа страны,
попутно обшаривая карманы жертвы в поисках последнего мятого чирика.

Только ленивый не поглумится над тупостью американцев. Пиндосы! — кричим.
Только вот даже самый циничный, прожжённый пентагонский ястреб-пиарщик
не решится проплатить демонстрацию в поддержку, скажем, иракской войны.
Потому что знает — если нация узнает — растерзают, разорвут на клочки.

Почему?

Потому что они знают — человек без совести превращается раба,
в пресловутое мычащее быдло, будь у него хоть три высших образования.
Пусть у них тупость. Пусть половина американцев верит в то, что Землю
сотворил Господь, а Париж — столица Бухареста. Зато они верят в это
искренне, а не из-под палки. Потому и называется — свобода совести.

А у нас?

Нет ни совести, ни свободы. От вида дрессированных молодых людей,
марширующих стройными колоннами по столичным проспектам,
любому человеку должно стать жутко — как если бы толпу детей
прилюдно, ничуть не стесняясь, гнали в публичный дом,
попутно раздавая им пресловутые конфеты.

— А чего особенного? Вырастут нормальные люди.
— В Турцию будут ездить отдыхать, детей воспитывать.

Да, конечно — будет отдых в Турции, будут и дети, и машины-квартиры, только вот государства не будет.
Не бывает государства, состоящего из купленных граждан. Будет просто громадная рабовладельческая усадьба.
Хозяин дарит рабу пряник, треплет по щёчке — тот и счастлив и доволен, и ему плевать,
что его товарища только что заковали в колодки и сослали в рудники всего лишь за то,
что тот осмелился иметь своё независимое мнение.

* * *

Я не понимаю, почему никто не кричит "караул!" и не показывает пальцем
на педофилов, которые своими конфетками скупают детей целыми классами,
и, ничуть не стыдясь, крутят свое порно в назидание всей стране —
как доказательство того, что дети их любят.

— Детям нравилось, они меня любили! — вот их классическое оправдание.

Тем и страшно, что зрелище продавших по дешёвке свою совесть людей
вызывает не омерзение, не тревогу, не протест, а от силы брезгливую ухмылку.
Или того хуже — стремление оправдать его действия. — "Демократия!"
— Мы живём в свободной стране!

А вот болт.

В свободных странах власти не трусят настолько,
чтобы проплачивать демонстрации в поддержку себя, любимых.

Это трусость и подлость.

На работе второй день — девятый вал.
Ношусь, как волк, который ловит яйца —
помнится, где-то на излёте советского союза
была такая дебильноватая электронная игрушка.

Хотя у кого-то, наверное, и вообще, Quake в реальном времени.

В квартире также живёт очень маленькая кошка.
У неё есть два состояния — спать и грызть.

Сейчас наблюдал, как она бросается на экран телевизора.
Сначала сидит в засаде, потом прыгает, размазывается
по экрану звёздочкой и удивлённо рушится на пол.

* * *

Windows на китайском — осваиваю методом тыка

Первая запись с нового места обитания — в Черёмушках,
в уютненькой двухкомнатной квартире, с улыбчивым китайским студентом.

Отмечаем красненьким.

События ночи были столь корявы и нелепы,
что даже вспоминать их как-то неудобно.

И носило же вас, мамаша,
по всему Садовому кольцу.

Тьфу.

С протяжными стонами и ломотой во лбу
и ужасом в глазах ГУВХ перечитывает вчерашнее.

Закрытую запись и вчерашние комменты
просьба считать ненаписанными!

Я на дух не переношу христианство. Упадничество и зверское свинство.
Или там ислам, или что там ещё монотеистическое-авторитарное.

Но в крайней ситуации я таки читаю маленькую глупую молитву,
которой меня научила мама. Конечно, и фактор стресса тут имеет значение.

Но когда стрессовая ситуация минует, я с прежним презрением
отношусь к христианству, молитвам, и прочим параферналиям.
Мне в принципе нравятся древние церкви, монахи в чёрном,
всякие якобы мудрые слова, Домострой, чего ещё там...

Издалека.

В глубине души я твёрдо знаю, что всё это — чужое.
Может быть, виновато смешение рас; или там, э-э-э... СССР.
Дружба народов, бог-ульянов в стеклянном гробике, мало ли.

Странное и немного смешное ощущение — религия, это типа круто.
Пусть все молятся, посты соблюдают, поясками обвязываются, что там ещё.

Но я — не верю.
Не верю в христианство, уже давно.

Не знаю. Может, там надо истово молиться, пугаться рыбы,
возносить Г. Распутина, отрастить бородку, святить яйца (мама!),
какие-то Красные Горки, Пасхи, Масленицы, всей жизни не хватит,
чтобы прочитать понаписанные блаженными да святыми книжки.

Более того, я ненавижу христианство. Я от него видел только зло.
Может быть, православие — это круто, всякие покаяния там, причащения.

То есть, кому-то это действительно помогает.
Выходят из собора такие просветлённые.
Угу, круто, да.

* * *

Сам заглядываюсь на одну церковь в Замоскворечье.
Осип Бове строил — в шикарном римском стиле. Загляденье.
Чудо, что большевики не снесли. Паркет там скрипучий.

Но — захожу один; выхожу один.
Только наедине с собой.

Нахуй посредники.

Главное, чем меня бесят падонки-аффатры-печати-штампы-КГАМы —
это унификация. Типа как в армии — форма. Выгнутая пряжка — дембель.
Прямая пряжка — дух, принеси сигарету за 10 минут, время пошло.

Или другая причина — простота.
Зачем задумываться, подбирать слова.
Шлёпнул пару штампов — и ты крут.

Другая аналогия — с тюремной феней. Без кавычек.
Этакое средство распознания по системе "свой-чужой".
— Так ты по фене не ботаешь? В газенваген!

Антипод тюремной фени — так же ограничен и само-замкнут, как сама феня.

* * *

С штампами и печатями и расштампованными выражениями,
извольте проследовать в газовую камеру, пожалуйста.

Гррр-р-р-р.

Пошлые, засаленные, избитые слова.
— Разочарование. В человеке.

— Почему ты так жёсток? — вопрошает внутренний голос.
— Почему, однажды отрубив, отрубаешь навсегда?
— Потому что не могу себе простить своей ошибки.

Особенно если эту ошибку можно было предвидеть.
Обманываться рад? А вот болт. Привык верить.

Вот так сегодня я стал закрытее на пару чешуек;
непримиримее на пару градусов; даже, наверное, злее —
в злом котле ещё чуток повысилось давление, а клапана нет.
У злого котла — злые клапаны; остаётся только мяться с опаской в сторонке.

* * *

Как издевательство — пустые трамваи. "В депо". Один за одним.
Сумерки и дождь и мокрые огни автомобилей. В трамвае, наконец —
заказывать такси. Пассажиры косятся. "Нет, не звоните на городской —
вот мобильный. 8 905 ХХХ ХХ ХХ. Через 15 минут? Устроит, спасибо".

Слышал? Нет? Он едет в том же трамвае, но на другой площадке.
На другой площадке. На другом берегу города. Без провода.

Отрубать надо правильно, отрубать надо сразу.
Принял решение — терпи, ты же знаешь, что ты прав.
И тогда уже относишься к человеку спокойно.
Это не его вина, это — твоя ошибка.

* * *

Ошибка. Звучит как-то звонко.
Как лбом о неожиданную балку.

И — младенческое изумление.
Ну что, бэйби, не ожидал?

Ешь, бэйби, ешь.

.

— выбросить в окно принтер
— выбросить в окно Третьего Секретаря
— выброситься самому.

параллелепипеды они все.

— Серёга.
— А.
— Сегодня вторник?
— Неа, среда.
— А времени сколько?
— Скоро семь.

*сопение, кашель, апчхи, кхе-кхе, апчхи*
*скрип раскладушки, финальный апджых*
*топ-топ-топ на кухню, чайник на плиту*
*апчхи, апчхи, топ-топ на лестницу курить*

Последнее, что помню — как рассказывал Юрику, что такое
Pax Romana, и проводил параллели с... не помню с чем.
Всё-таки коварная штука этот ваш вискарик.
Даже утренняя эрекция куда-то делась.

А ведь мне ещё работать.

Страдаю от отсутствия похмелья.
То есть, оно вроде бы как бы есть,
но в то же время его как-то и нету.

Очень странное,
растрёпанное состояние.

"Брат" и "Брат-2" нон-стоп.
Звук можно вовсе не включать.
Достаточно CD с саундтреком.

Отчего-то таращит.

Простое, как мычание, желание ГУВХа помыть окна на кухне
вылилось в генеральную уборку с мытьём пола и посуды,
выбрасыванием хлама и размораживанием холодильника.

Нет большего удовольствия, чем наблюдать
за молодым мускулистым парнем (Серёга),
моющим пол — под тонкой кожей льются мышцы,
бычатся рёбра, змеится катушечный позвоночник;
просто гала-представление анатомического театра
в непосредственной близости от Ленинского проспекта;
а за вымытым окном переливается небо на 180 градусов,
громоздится теремок Газпрома и вопросительно сношаются
строительные краны; Серёга выволакивает холодильник
и шпарит Доместосом всё подряд; я иду курить на балкон,
и в вымытых мною стёклах отражается московский горизонт.

Пришёл СМС: The door is open. No love.

Ну разве не безукоризненно.

Скушно как-то. Серёга куда-то слился.
В кино не показывают ни-че-го.
Здесь — полный штиль.

Интересно, а если завести два ящика на mail.ru,
поставить им переадресацию друг на друга,
и послать письмо, то что получится?

Правильно, получится онанизм.