Здесь должен был быть диалог с одним из моих самых злостных демонов,
но, перечитав итоговый текст, ГУВХ пришёл в ужас и стёр всё нахуй.

Имя я ему так и не придумал.
Это был демон апатии, застоялости и лени.

На редкость коварная и склизкая сволочь.

То ли гибну оттого, что зверею,
то ли зверею оттого, что гибну,
результат один: не-на-ви-жу.

Много раз стирал написанное, писал заново,
стирал снова, но в общем, наверное, так:

Я ненавижу реальный мир, его жёсткие законы, безусловные зависимости,
твердокаменные законы и неизбежные следствия, всю эту "житейскую мудрость".

Ненавижу мерзость и предсказуемость — именно потому что она неотвратима.

Поначалу интересно, потом — боль, поиск, удача, эйфория. Уход. И всё по новой.
Семья — дети — вискас — налоги — льготы — измены — развод — ...
Дружба — понимание — доверие — привычность — уход — ...
Распад, истрёп, излёт.

Всё это я действительно ненавижу.
И больше, зверее всего ненавижу эйфорию.
Слепой щенячий восторг; слепой, доверчивый, но глупый восторг.

Ненавижу всё это предвидеть и знать.

Основное Впечатление:
У МакГрегора Исключительный Пупок.

ГУВХ сидит на кухне у Сомбры и читает Набокова.
На табуретку воодружён телевизор: криминальная хроника.

Колин, украдкой, отбивал такт, искоса посматривая на Алферова.
Горноцветов тихо покатывался со смеху, глядя на палец своего друга.

"... дело об изнасиловании и убийстве пятилетней девочки,
которое произошло в ..." — вещает телевизор.

— А главное, — всё тараторил Алферов, — ведь с Россией кончено.
Смыли её, как вот, знаете, если мокрой губкой мазнуть по чёрной доске,
по нарисованной роже...

"... а потом задушил её шнурком от своего ботинка. Не желая
оставлять свидетелей ..." — комментирует говорящая голова
на мутном рябом экране.

Набоков заложен пустой пачкой из-под сигарет.
Будем смотреть Trainspotting.

Вместо гербов — аватары, вместо девизов — ники и эпиграфы.
Вассалы и сюзерены; трещат копья; вместо щитов — игноры;
но удачно пущенная антипатия всё равно выбивает из седла.

А sombre удалила дневник.
Наверное, из-за моего дурного поведения.

* * *

UPD: "Давай я тебя придушу", — комментирует Сомбра, задумчиво рисуя
карандашиком глазик на изнанке рулона клейкой ленты,
— "Всем сразу так легче станет..."

ГУВХ потягивается в кресле, сомкнув руки на затылке.
За окном небо — такой же цвет, как фон дневника;
Т-образный оконный переплёт рубит куб офисного центра
напополам; в его окна нежно светит блёклое солнце.

В тех окнах нет Т-образных переплётов, там окна —
простые прямоугольники, а внутри, наверное, ковролин,
и стулья на колёсиках, и злые боссы в дорогих костюмах.

А у ГУВХа в кабинете нету ковролина.
Есть английская мебель 1950-х годов,
с трогательными фигурными табличками:
"Druce & Co. Ltd., Baker str., London, W.1."

И старый домашний паркет;
старый и оттого звонкий.

Действительно.
Красный — главный цвет.
Кровь, сердце, любовь, закат, тряпка для быка. Печь.

Чем длиннее игнор-список, тем меньше сил остаётся писать, думать, идти.
Зачем метаться по трюму, затыкая пробоины, в которые вливается чужой гной?
Можно сбежать, сдать пароходы на металлолом, shut up shop & go home,
но я привык к этому дневнику, как к старому велосипеду — обшарпанный,
старомодный, но такой привычный. Надёжный.

Несколько раз пытался завести новый, с нуля — пшик.
Не приживаются новые да блестящие.

У меня со многими так.

Вы знаете, когда мне немного больно, я вскрикиваю.
Когда мне больно, я повизгиваю.
А когда мне очень больно, я молчу.
(с) Сакура.

Хочу на свободу, на улицы.
День, сука, давай кончайся скорее, а-а-а.

Ночь, улица, фонарь, аптека (с)
Просто Руслан улетает во Францию на год учиться.
Развиваем декадентскую наклонность целовать не-геев в щёки.

Я имею право быть самим собой.
Я имею право вести такой образ жизни, какой считаю нужным.
Я имею право на своё мышление, мировосприятие и шкалу ценностей.
Я имею право давать отпор любому постороннему вмешательству в мою жизнь.
Я имею право не обращать внимания на неодобрение и осуждение в мой адрес.
Я имею право защищать перечисленные выше права любыми доступными мне способами.
Я имею право распоряжаться своей жизнью, здоровьем и смертью по собственному усмотрению.

Перечисленные выше права являются неотъемлемой частью меня
как человека и личности на всём протяжении моей биологической жизни,
и не могут быть делегированы другим людям или объединениям людей.

Н-дя. Некрасиво получилось, очень некрасиво.
Испоганил собственный дневник. Дурак.
Обидел людей. Ни за что, в общем-то. Хам.

Даже если ни то и есть причины —
всё равно некрасиво и стыдно.

И нервы ни к чёрту. I'm sorry.

.

.

Здесь должен был быть проникновенный рассказ про мёртвых котят,
но только что ГУВХа пригласили на завтра — на день рождения.
И интерес к написанию рассказа куда-то пропал. Хм.

* * *

Snow Patrol — Shut Your Eyes.

Устал до отвращения.
На ощупь усталость — склизкая,
гаденько податливая, как подгнившая ткань.

Устроить тотализатор, что ли — сколько часов просплю.
Пока что рекорд — трое суток, но это было пятнадцать лет назад.
Я тогда наглотался таблеток из-за, хм, любви по переписке.
Таблетки оказались просроченные, производства ГДР.

Какая душераздирающая, идиотическая пошлость.

Наверное, где-то есть Бог с большой буквы.
Скорее всего, он не милостив и не благостен; он просто есть.

Смешно ожидать от него любви, презрения, суждения —
просто мы наделяем его теми качествами, которые нам понятны и знакомы.

Во всех краях земли люди рисуют себе богов,
приписывают им собственные глубокомысленные выдумки,
играются в них, как дети. Вдохновляются собственными изысками.
Чем вычурнее выдумаешь, чем больше поклонников.
Два дня в неделю мяса не есть? Ха-ха-ха. Ха. Ха.

А мы вот пять раз на дню на колени плюхаемся. Мы круче.
Мы нашего бога сильнее любим, оттого значится, что вы все остальные — свиньи.

Боги, мощи, иконы, мекки, святыни...
Не знаю почему, но от слова "святыни!" тошнит нереально.
Так и представляется череда вопиющих-рыдающих-читающих-молитвы паломников.

Дайте приложиться к мощам, и хвори пройдут, члены расправятся,
и мы снова с радостью будем смотреть Аншлаг по ТВ, голосовать
за Путина и молиться на Колгейт-Тайд-Данон-Мальборо; на МТС-БиЛайн-Мегафон.

Мечущееся стадо.
Мычит.
То ли "покорми меня", то ли "подои меня". То ли всё вместе.

Стадо Бога ищет. Чтобы исцелил все немощи стада, желательно сразу.
Если что, мы готовы себя измождать. И другим по паху надавать.
А то чё это они тут. Им что, наш бог не нравится. Упыри.

Оставьте меня в покое с вашими богами.
Ваши боги мне неинтересны.

Потому что вы подсовываете вместо Бога — себя. В кипе, митре, рясе, whatever.
Мне неинтересны кипы, рясы и чалмы. Я не верю незнакомым людям, которые предлагают конфеты.

Измученный никотиновым голоданием ГУВХ еле добрёл до кафе,
в котором, как ему сказали по телефону, будет его день рождения.
В заставленном книжками подвале было холодно и гулко,
свет ртутной лампы неприятно давил на зрачки.

"Ну вот", внутренне сжался ГУВХ, "придут любимые люди,
а мне им сказать нечего, кроме "Боже мой, как я зае... устал"...
Зачем, зачем..." — далее мысли устремились в привычном направлении.

Ни шикарная женщина Кульверстуккас с светлым, как солнце, мужем,
ни горячий парень Мудрая_Nancy, ни человек и пароход Фигу_гигу в пиджаке
поверх маечки с обнажённой девушкой не смогли вытащить ГУВХа из мутной апатии.
И даже ультра-феерическая Синяя_лампа. Из Киева дозвонилась Девушка_дождя,
очень искренне и верно поздравила —
"Чтобы вокруг тебя, ГУВХ, были только хорошие люди." — чуток просиял —
"Инна, так оно и есть сейчас"... И тут...

И тут вышли из сумрака под пение ангелов
спустились с неба под раскаты грома
явились из-под земли в клубах чёрного дыма
спустились в подвал по гремучей железной лестнице — Сакура и Терион.

Сергей нёс в руках нечто темное и прямоугольное в полиэтиленовом пакете.
Почему-то ГУВХу подумалось, что это подарочный набор готичных чёрных рюмок.
"Какой кошмар, что я с ними буду делать" — пронеслось в голове —
"Ого! Какие тяжёлые! Наверное, там пара бутылок шампанского в упаковке" —
и тут... и тут... (до сих пор сердце замирает) ... ГУВХ заметил...
какой-то провод... а потом ещё один... Не веря своим глазам, ушам, пальцам
и вестибулярному аппарату, ГУВХ осторожно раскрыл пакет и вытащил...
а-а-а... а-а-а-а... ноутбук IBM...

Далее ГУВХ помнит, что минут на 15 он напрочь лишился дара речи
и только гладил подарок дрожащими пальцами, глядя на друзей
ошалевшими глазами... Наверное, именно с таким чувством Картер
открывал крышку саркофага Тутанхамона. А-а. А-а-а!

* * *

Несмотря на двухдневную кому на работе и бесконечные аэропорты,
ГУВХ до сих пор просто нереально, фантастически счастлив.
Синяя_лампа по секрету рассказала, кто сделал это счастье возможным;
мы потом перешли на другой этаж; ГУВХ время от времени поглаживал ноут,
и как блаженный идиот, приговаривал — "И Серёжа тоже!".

Не знаю, как выразить свои чувства... Честно. Не знаю.
Попробую вот так.
Люблю ; )

В день рождения глупо иметь последнюю запись
в дневнике про секс со скинхедами и т.д.,
так что сейчас непременно надо сюда что-то написать.

Щас вот сяду и напишу.

Э-э-э... М-м-м. Хм. Э-хм. Мдя. Не пишется ничего.

Пожалуй, просто скажу спасибо всем, кто позвонил,
написал, прислал открытку — чертовски приятно, когда
о тебе не забывают и не жалеют тёплых слов. Я тоже очень всех люблю!

На этой умилительно-ласкательной ноте
ГУВХ дожёвывает бутерброд с грудинкой и бежит работать дальше.

Крайняя степень стриптиза — дать себя побрить.
Колючий шорох, бритый скальп. Пальцы пробуют пеньки волос
на остроту, как лезвие — ого! А ветер. Прохладные ладони, свобода.

Лет семь назад один тогдашний, хм, друг пересказывал ощущения
от минета со скинхедом: "Я гладил его голову — шершавый бильярдный шар.
Это было так необычно, что я так и не смог кончить". Вот ведь болван.
Ничего он не понимает в колбасных обрезках.

А ещё волосы бывают длинные. Не знаю, как насчёт "оставшейся на подушке пряди"
из известной песни — это что же надо было с владельцем шевелюры сотворить —
но нет ничего более трогательного, чем неожиданно обнаружившийся в постели
длинный золотистый волос. Держишь его на двух пальцах, а он завивается
двояковыгнутой латинской S, или причудливым иудейским иероглифом,
переливается — "ага? а помнишь, как ещё вчера?" — и назло себе,
пылесосом его, пылесосом. Но потом же всё равно его помнишь.

* * *

А на закате жарких летних дней мы с Лёхой любили сидеть на Тверском бульваре.
Золотистые пожарные лучи высвечивали на его щеках едва заметные волосики,
чуть выше линии бритья — тонкие-тонкие пушинки — и я не мог на них насмотреться,
а ведь сам он их вообще никогда не мог увидеть; я никогда ему о них не говорил.

Зачем. Незачем.

А сейчас я встретился с давно знакомым
белобрысым парнем по имени Серёга.
Сижу в кибер-кафе в своем дневнике.
Он тоже в кибер-кафе — в моём дневнике.

"А что это за стих Саши Черного? Неправильный стих."
"Гы-гы-гы. А что это — Огниво_Парижа?"
"А это что, на картинке Титаник?"

А щас он сидит, мечтательно подперев щёку левой рукой,
и читает все записи подряд. А я тихонечко пунцовею рядом.

Какая-то непонятная ажитация.

ГУВХ доигрался. С утра пораньше начальство прокралось
в ГУВХов кабинет и завело душеспасительную беседу
о здоровом образе жизни в целом и вреде курения в частности.

— Ты такой нервный оттого, что ты много куришь! — убеждало начальство.
— Я много курю оттого, что я такой нервный! — резонно возражал ГУВХ.
— Тебе надо записаться в спортзал! — парировало начальство, и пока ГУВХ
мучительно соображал, как можно на это ответить, добило его окончательно:
— И перестать питаться в Ростиксе! Это ненормальная еда, от неё у тебя
болит живот, оттого ты такой нервный, и поэтому так много куришь!
. . . ГУВХ обречённо вздохнул и предался мрачному пессимизму.

В результате всей этой трёхчасовой словесной клизмы
ГУВХу запретили курить в рабочее время в о о б щ е.
Даже на тротуаре. И не повысили зарплату.

А я-то им, а я для них... У-y-y, змеи... Пригрел...

По правую руку — холодный забытый чай.
По левую — вино; сухое, красное, на треть.
Love over gold. Ну разве не странно.

ГУВХ забил на работу и проспал 15 часов. Потягушечки.
Приснилось, что нашлась голубенькая тысячерублёвка ещё с Нового года.
Если снятся крысы — к деньгам. К чему снятся деньги, непонятно.

Из щелей дует. Колышутся какашечные советские занавески; скрежещет дворник.
Моя пол, ГУВХ пару раз чуть не падает в обморок; похмелье мягко, но коварно.
Надо к синей_лампе, поработать над текстом. У неё тепло и есть компьютер.
Она живая и светится; у неё есть Нэнсик и басовитый сын и можно курить на кухне.

Пять утра, Нэнсик спит, сын басит. Гадкое испанское вино кончилось.
Алло, вы можете прислать прислать такси? На ближайшее время. Адрес?
Шас, погодите, посмотрю в интернете. Знаете, такой сталинский дом на углу...
Щас, секундочку... А, вот, нашел. Дом 25. Куда ехать? До ближайшего супермаркета.
И обратно. Точный адрес, куда? Это где-то на Садовом. Через 15 минут? Спасибо.

Как кстати к нам пришла метель.

Пятницкая улица лениво текла рекой разнокалиберных фар; московский
средний класс деловито спешил к метро по горбатым берегам-тротуарам —
бухгалтерские шубы, агентские полупальто, секретарские тонкокожие дублёнки
привычно огибали афишные тумбы и рекламные щиты; накрашенные ресницы и
гладковыбритые щёки, модные книжки и прирученные брэнды в сумках и портфелях,
спокойная индивидуальность, безразличная терпимость. Перрон, вагон, отключка —
лишь бы доехать — Бирюлево или Тропарево, супермаркет, нестарой ещё семье —
йогурт с витаминами и зубную пасту с кальцием, пачку из-под Кента украдкой в помойку,
кошке — китикэт с печенью, а то врач сказал, что с рыбой нельзя;
урчит, сволочь; из окна видны доминошные огни микрорайона.

Серая Мазда замерла в паре дюймов от покореженной помойки; хлопнули дверцы.
Гектор хрустнул пальцами, потянулся: у-у-йах. Тесный старый двор, слепые черные окошки,
трогательная изнанка московских смачных декораций.

— Уф, наконец-то. Ну что, пойдём?
— Давай, веди. Вполне могли бы и в Ростиксе на Маяковке посидеть.
— Угу. Тебе всё бы куриные крылышки грызть.
— Что случилось-то?
— Ничего не случилось. Пойдём.

Звякнул колокольчик, распахнулась нарочито дощатая дверь;
в сводчатый кирпичный полуподвал вошла коренастая женщина
в синтепоновом пуховике, за ней высокий костлявый парень.
— Нам, пожалуйста, у окна. Народу очень много?

— Здесь не дорого?
— Нормально. Но мясо не заказывай, только рыбу. Или там... жюльен. Его трудно испортить.
— А ты чё будешь?
— Пиво. Сибирскую корону. Бе-бе-бе.
— Гадёныш.
— Сама такая.

Обрезанный под корень ноготь, целлофановая тетрадка меню, идиотские названия блюд.
Гектор всмотрелся в лицо женщины. Толстоватые щёки, мешки под глазами, потресканные губы.
Причёска как у Анджелы Дэвис. Поры в коже, обтёрханные обшлага. На шее — морщинки.
Грубые пальцы; меню держит за края, как ведро, в которое она собирается сблевать.
Вспомнилось слово, vitality. Слов много. Есть словечки, а есть словищи.
Можно выбирать, только незачем — мы же не на войне.
Долой трезвый расчёт. Умри, дальний прицел.

— Сырные шарики, Варштайнер, Муратти супер-лайт. Нет, просто лайт.
— Сибиркорона, нольпять.
— Всё?
— Всё.

* * *

— Как тебе эти кирпичные своды? Допожарные.
— В смысле?
— До пожара 1812 года. Середина XVIII века, очевидно. Церковные владения.
— Угу, круто.

* * *

— Может, Мартини? Белого.
— Ты в курсе, что ты кашляешь кровью?
— Ну и что с того?
— Ты снова обчихал мои сигареты.

* * *

— Пойдём? Можно погулять. Извини, это скверное слово. Рифмуется со словом "блять".
— Слово "рифмовать" тоже рифмуется со словом "блять". Ты уже заебал своими словами. Тебя куда подбросить?
— Куда хочешь.
— На Щёлковскую хочешь?
— Неа. И-ик. Куда тебе удобно.
— Мне удобно ко мне. Курить в постели не дам.
— Вау, круто. Ну чем ты не доминатриса.

* * *

Гектор сидел на ободранной съёмной кухне и смотрел в окно —
бледный индустриальный ландшафт. Трубы, ангары, пустырь.
Издевательский бледно-розовый рассвет. На полке будильник,
вместо тик-так — чмок-чмок. Чужая квартира, чужая жизнь, чужие сигареты.
Может, "чужая" — это просто причастие от слова "чужить".
"Ты зачем меня чужишь? Не надо меня чужить."

Я же всё равно с тобой.

Бывает, прицепится один образ — и вертится в уме,
жужжит настырно, как муха в запертой комнате.

Cегодня.

Сначала это был котёнок по имени Гав, который в конце концов надоел до чёртиков,
и я его переименовал в котёнка по имени ХУЙ, и весь день сочинял в уме сценарии
для римейка этого шедевра советской анимации.

Когда же этот воображаемый мультсериал превратился в нечто среднее между
"Отсчётом утопленников по номерам" и извращённым японским порно,
я мысленно сделал котенку харакири и заменил его на девушку с тем же именем,
которая меня до сих пор и преследует — узкое бежевое платье, острые плечи,
длинные тёмные волосы, изящные пальцы, взгляд изподлобья — и почему-то
жалко её мысленно убивать, а если мысленно выдать ей паспорт с другим именем,
то она насовсем исчезнет, а я этого не хочу, потому что она мне чем-то нравится.

Спать, спать... Как же я хочу спать.

Два года. Хм, ну разве не смешно.
Хорошо, что старый дневник остался —
спустя всё это время можно глянуть на себя тогдашнего.

Как будто напротив тебя садится твой недоразвитый двойник
и начинает излагать свои горести, "Пусть все знают, какой я идиот",
"Лёха меня не любит, но когда он небритый, он такой ... такой... э-эх!",
"Боже мой, я уже такой старый, а до сих пор всё фигней страдаю",
"А вчера я врубил Раммштайн в режиме повтора одной песни и отрубился,
какой чудовищный кошмар, бедные соседи, снова стыдно им в глаза смотреть",

"О чём можно говорить с человеком, который не знает, что такое декаданс?",
"Ну вот, снова кранты и депра", "Как вывести пятно крови с белого хлопка?"
Кто-то даже специально стихотворение мне тогдашнему написал. Ахуеть.

Полистав страници, очень хочется самому себе влепить нехилый щелбан,
но тогдашнего меня давно нет, а призраку щелбан не влепишь.

А сегодняшнему себе по лбу щелкать глупо.
Что люди подумают.

Говорят, "бешенство матки одолело", "спермотоксикоз заел".
А у меня сегодня приступ безудержного текстопотребления.
На работе читал исключительно лиру — не сделал ни-че-го во-об-ще.
Ни единого документа. Ничего. Ходил курить — брал с собой листы, штук по 20.
Ушёл на обед — прихватил с собой пару распечатанных дневников,
с первой до последней страницы, всего листов 250.

Обедал два часа, время от времени отрываясь от чтения,
чтобы рассеянно потыкать вилкой в остывшую котлету,
потом вернулся в офис и распечатал ещё, но кончилась бумага.
Что успел распечатать — читал в метро по дороге в киберкафе,
в котором вот и сейчас сижу, и — читаю, читаю, читаю. А-а-а.

В Кащенку я сам схожу, не надо рук. (с)