Крайняя степень стриптиза — дать себя побрить.
Колючий шорох, бритый скальп. Пальцы пробуют пеньки волос
на остроту, как лезвие — ого! А ветер. Прохладные ладони, свобода.

Лет семь назад один тогдашний, хм, друг пересказывал ощущения
от минета со скинхедом: "Я гладил его голову — шершавый бильярдный шар.
Это было так необычно, что я так и не смог кончить". Вот ведь болван.
Ничего он не понимает в колбасных обрезках.

А ещё волосы бывают длинные. Не знаю, как насчёт "оставшейся на подушке пряди"
из известной песни — это что же надо было с владельцем шевелюры сотворить —
но нет ничего более трогательного, чем неожиданно обнаружившийся в постели
длинный золотистый волос. Держишь его на двух пальцах, а он завивается
двояковыгнутой латинской S, или причудливым иудейским иероглифом,
переливается — "ага? а помнишь, как ещё вчера?" — и назло себе,
пылесосом его, пылесосом. Но потом же всё равно его помнишь.

* * *

А на закате жарких летних дней мы с Лёхой любили сидеть на Тверском бульваре.
Золотистые пожарные лучи высвечивали на его щеках едва заметные волосики,
чуть выше линии бритья — тонкие-тонкие пушинки — и я не мог на них насмотреться,
а ведь сам он их вообще никогда не мог увидеть; я никогда ему о них не говорил.

Зачем. Незачем.