Пятницкая улица лениво текла рекой разнокалиберных фар; московский
средний класс деловито спешил к метро по горбатым берегам-тротуарам —
бухгалтерские шубы, агентские полупальто, секретарские тонкокожие дублёнки
привычно огибали афишные тумбы и рекламные щиты; накрашенные ресницы и
гладковыбритые щёки, модные книжки и прирученные брэнды в сумках и портфелях,
спокойная индивидуальность, безразличная терпимость. Перрон, вагон, отключка —
лишь бы доехать — Бирюлево или Тропарево, супермаркет, нестарой ещё семье —
йогурт с витаминами и зубную пасту с кальцием, пачку из-под Кента украдкой в помойку,
кошке — китикэт с печенью, а то врач сказал, что с рыбой нельзя;
урчит, сволочь; из окна видны доминошные огни микрорайона.

Серая Мазда замерла в паре дюймов от покореженной помойки; хлопнули дверцы.
Гектор хрустнул пальцами, потянулся: у-у-йах. Тесный старый двор, слепые черные окошки,
трогательная изнанка московских смачных декораций.

— Уф, наконец-то. Ну что, пойдём?
— Давай, веди. Вполне могли бы и в Ростиксе на Маяковке посидеть.
— Угу. Тебе всё бы куриные крылышки грызть.
— Что случилось-то?
— Ничего не случилось. Пойдём.

Звякнул колокольчик, распахнулась нарочито дощатая дверь;
в сводчатый кирпичный полуподвал вошла коренастая женщина
в синтепоновом пуховике, за ней высокий костлявый парень.
— Нам, пожалуйста, у окна. Народу очень много?

— Здесь не дорого?
— Нормально. Но мясо не заказывай, только рыбу. Или там... жюльен. Его трудно испортить.
— А ты чё будешь?
— Пиво. Сибирскую корону. Бе-бе-бе.
— Гадёныш.
— Сама такая.

Обрезанный под корень ноготь, целлофановая тетрадка меню, идиотские названия блюд.
Гектор всмотрелся в лицо женщины. Толстоватые щёки, мешки под глазами, потресканные губы.
Причёска как у Анджелы Дэвис. Поры в коже, обтёрханные обшлага. На шее — морщинки.
Грубые пальцы; меню держит за края, как ведро, в которое она собирается сблевать.
Вспомнилось слово, vitality. Слов много. Есть словечки, а есть словищи.
Можно выбирать, только незачем — мы же не на войне.
Долой трезвый расчёт. Умри, дальний прицел.

— Сырные шарики, Варштайнер, Муратти супер-лайт. Нет, просто лайт.
— Сибиркорона, нольпять.
— Всё?
— Всё.

* * *

— Как тебе эти кирпичные своды? Допожарные.
— В смысле?
— До пожара 1812 года. Середина XVIII века, очевидно. Церковные владения.
— Угу, круто.

* * *

— Может, Мартини? Белого.
— Ты в курсе, что ты кашляешь кровью?
— Ну и что с того?
— Ты снова обчихал мои сигареты.

* * *

— Пойдём? Можно погулять. Извини, это скверное слово. Рифмуется со словом "блять".
— Слово "рифмовать" тоже рифмуется со словом "блять". Ты уже заебал своими словами. Тебя куда подбросить?
— Куда хочешь.
— На Щёлковскую хочешь?
— Неа. И-ик. Куда тебе удобно.
— Мне удобно ко мне. Курить в постели не дам.
— Вау, круто. Ну чем ты не доминатриса.

* * *

Гектор сидел на ободранной съёмной кухне и смотрел в окно —
бледный индустриальный ландшафт. Трубы, ангары, пустырь.
Издевательский бледно-розовый рассвет. На полке будильник,
вместо тик-так — чмок-чмок. Чужая квартира, чужая жизнь, чужие сигареты.
Может, "чужая" — это просто причастие от слова "чужить".
"Ты зачем меня чужишь? Не надо меня чужить."

Я же всё равно с тобой.