В Москве всё-таки есть преимущество — там хотя бы никогда
не приходится задумываться, — "А где я сейчас нахожусь?",
и задаваться вопросом, "А где я буду спать сегодня?"

Но это всё хуйня. Я щас буду вам всем вешать нехилых пиздюлей.
Мне чтобы выйти из депрессии, нужно включить злобного препода.

Так вот, господа, вы все неграмотные, с родителями к директору.
Запомните одно простое правило: слова с приставкой "не-"
пишутся слитно, если нет противопоставления!

нескушный
некрасивый,
уёбищный (ой, это не сюда)
несимпатишный,
негрязный,
неопрятный,
нехороший,
и т.д. — пишутся слитно.

А вот если есть противопоставление — к примеру, "не скушный, а вовсе наоборот интересный", "не грязный, а типа пиздец какой уёбищный", или "не красивый, а такой весь лапочка хороший" — то пишется раздельно.

Если написать "Вася нехороший", то это правильно. А если у Васи огромный прекрасный хуй, то нужно писать, "Вася не хороший, но зато такой прекраснохуйный" — и "не хороший" раздельно. Вот так будет правильно. (Ну, для себя я тоже пишу в уме "Вовапиздецнемытыйнихуяниразукудаяпопалгдемоивещиигдежетутнормальныйводопровод) — но это не надо принимать за образец.

A propos de quoi, это правило действует в отношении базовых русских прилагательных — "умный", "красивый", "приятный". Вот, к примеру, как это правило действует на слово "уёбищный", я не знаю. Вот "Несообразительный" пишется по правилу, а "неуёбищный"? Хотя, если есть противопоставление — то есть, "не уёбищный, а вовсе такой ничего" — вроде так можно сказать, и "не уёбищный" при этом писать нужно раздельно.

Кажется, я немножечко нажрался. Но я готов продолжить.

Ещё так интересно получается — друзья в Москве, пишут всё как прежде, а мне даже как-то странно читать. Наверное, это обратная сторона великомосковского шовинизма — раньше читал только москвичей, а теперь рвутся паутинки, и никогда не думал, что будет так неинтересно. Никакого шовинизма не осталось, только дыры, пустота, пропажа. Отговорили топиться в Обводном канале, про который я в прошлом году смотрел фильм "Городские легенды", что там привидения и все постоянно топятся — сказали, что слишком мелко. Будешь сидеть в водорослях. А ведь я и правда наметил именно Обводный, на случай если что. Проходит месяц. Бугого — телевидение показывает фильм "Городские легенды" про Литейный мост, на котором, цитата, "в лунное затмение образуется призрачный мост-двойник, который окутывает зловещий туман, и кто ступит на этот мост, тот пропадает навсегда, потому что под Литейным мостом лежит древний языческий камень, на котором приносили человеческие жертвоприношения, и что этот камень жаждет новой крови, и под мостом бурлят багровые водовороты, в которых бесследно гибнут корабли". И что-то ещё в том же духе. Хоть смейся, хоть плакай. Но, хотя, как-никак, вариант всё-таки получше, чем водоросли в Обводном канале.

Короче, страшно не хватает мне... И не могу — не хочу — сказать, чего. Гибну, наверное.

Думал, всё расскажу, но это лучше потом. Пока что грустно, очень грустно — пришибло пыльным мешком, и не отпускает. И слов красивых уже не осталось, и желания их составлять в предложения и ругательства, и вообще — зачем это всё? Назад некуда, вперёд незачем. И наоборот — что вдоль, что поперёк, что по диагональке. Может, это смерть рядом. Всегда думал, что из своей кончины устрою что-нибудь спектакулярное, этакое зрелище, чтобы всем было смешно и чтобы запомнили меня хорошим и улыбающимся. А тут просто идёшь по Владимирскому проспекту в красном рождественском колпаке; кулаки замёрзли в карманах куртки, и — какое-то бесконечное ощущение безнадёжности. Я устал быть смешным и добрым и хорошим, и может, быть, уже и правда устал просто — быть.

Конечно, до окончательной и безоговорочной капитуляции ещё далеко, и, конечно, друзьям я буду улыбаться и говорить по телефону хорошие слова, и даже расскажу, как мы встретили новый год и как меня снова пытались ограбить на улице, и про местное удивительное небо, и обязательно пару гадостей в адрес властей, но суть-то не в этом. Суть в том, что чего-то, или, точнее, кого-то катастрофически не хватает — эх, Алекс помогает мне даже спустя все эти годы. Хотя бы тем, что на него можно свалить все мои депрессии, а то ведь иначе никто не поймёт, а я не хочу рассказывать. А так вроде бы всем всё ясно — страдает мальчик по мальчику, типа, хуйня случается, у Вовы так всегда.

Только вот мне не совсем ясно, где заканчивается тоска по Алексу, и где начинается просто тоска, которая проснулась, как только в Петербурге начали замерзать реки и каналы. И отчего оно так случается. И почему я не могу и не буду возвращаться в Москву. И отчего уже пять дней у меня болит живот.

А пока — плакать под белогвардейский романс и изображать приветливость и дружелюбие.

Хм, наверное, постоянные читатели удивятся — но, увы, я вчера опять нажрался в космические слюни и сопли. Извините, господа, хуйня случается, даже в Петербурге — да неважно где — нужен стальной капитан межгалактического звездолёта, чтобы встать между мной и хольстеном, и то не факт, что капитан выживет. Рассказать есть много о чём, но пока что — главное — я, сука, жив.

С горячим армянским таксистом. Я так понял, что армянским, потому что он оказался необрезан, а то так я подумал, что азербайджанским. Он долго колебался, ограбить меня или послушаться влечения плоти — даже прощупал у меня карманы и обнаружил мобильник — но в итоге поддался второму. Правда, видимо, после его настигло пост-коитальное чувство вины, и он взял меня всего 100 рублей и высадил на каком-то безымянном — то есть, неизвестном мне — петербургском проспекте.

Шесть утра, блестит мокрая мостовая, страшно и темно, и я даже не представляю, где нахожусь. Громадами возвышаются доходные дома, светит идеальная линейка фонарей; вдалеке мигает жёлтым светофор. Что делать? Издалека приближается свет фар. Поднимаю руку. Тормозит. "Мне на проспект Гагарина, 200 рублей" — "Садись". Облегчённо вздыхаю, сажусь, пристёгиваю ремень.

— Как оказался в этих краях в такое время?
— Да, понимаете, армянский таксист повёз меня за двести рублей; я ему сделал минет, а он после этого взял только сто и высадил меня вот здесь. И уехал. А мне домой надо, я спать хочу.
— Минет? Это как?
— Как-как... Известно как.
— А мне сделаешь?
— А что, можно.
— Тогда 100 рублей добавь.
— Сто рублей? За што-о-о?

В общем, колоритный диалог получился. Я ещё некоторые особо смачные моменты умалчиваю, как воспитанный мальчик. В общем, не дал я ему сто рублей, и остался без рекорда — а то два таксиста за два часа, такого даже в моей блядской биографии ещё не было. А армянин мне понравился, ох как понравился. Только вот кончил, сука, быстро. Представляю, как перекорёжит ханжей всех мастей... Хе-хе.

Написал об этом смску Кате Салем. Она отреагировала, цитирую: "Молодец! Чемпион! Кулинар, блятть!". Хм... Завидует, наверное.

Глупо, очень глупо придти домой, расплатиться за комнату, тупо повтыкать в телевизор, придти к выводу что жизнь говно, но кушать не хочется — выйти на улицу и поймать авто с тремя людьми в салоне, и потом кататься с ними по тысячам километров петербургских промышленных зон, и музыка ревёт из динамиков, и мне реально безразлично, что со мной будет — разве что совсем немножко интересно посмотреть в небо и луну — и на Лиговском проспекте отдать 200 рублей. Даже не убили. А такой был декаданс — бесконечные бетонные корявые заборы, сияющие огни, чернота и мрак, и любовные романсы на радио на узбекском, и скорость под 200. Ну, такая жизнь. Вышел на Лиговском, хлопнул дверцей. Что, опять бить будете? Это не к ним — они давно уехали — а к тем, кто читает. Мы все умрём.

Бутерброд а-ля "Гувхи в Петербурге":

Кусок мяса из супермаркета долго-долго варить с картошкой на медленном огне. Можно даже про него на некоторое время забыть и пьянствовать и смотреть по Discovery Channel, как археологи раскапывают гробницу Ирода Великого, а потом про какую-то тропическую травку, которая роняет коробочки с семенами с тем чтобы их съели какие-то скоты, и высрали их на ярком солнце, где коробочки с семенами на жаре взрываются, и семена разлетаются, и у них есть, цитата, "сладкие бульбочки", которые очень любят муравьи, и всё это нужно потому что в Австралии часто случаются лесные пожары — муравьи утаскивают семена вместе с, цитата, "сладкими бульбочками", под землю, где поедают сладкие, цитата, "бульбочки", пока наверху бушуют пожары. Когда пожары сгорели, а сладкие бульбочки съедены, муравьи вытаскивают семена наружу как ненужный мусор, где, они, хм, собственно, и произрастают в новые растения. Чтоб я сдох если я соврал — всё так и рассказывали и показывали по какому-то спутниковому каналу.

Это всё к чему — мясо нужно варить долго. Потом на пару дней забыть про него в холодильнике и питаться исключительно пивом и сигаретами. Потом, когда голод окрепнет, отрезать ломоть хлеба. Вилкой вылавливать кусочки мяса — отбирать без жил — резать и мелкими кусочками плотно выкладывать на кусок хлеба. Сверху положить ломтики сыра. Потом спохватиться, и вспомнить, что есть ещё солёные огурчики — их порезать тоненькими кружочками и полностью покрыть ими мясо, и только потом положить поверх ломтики украинского сыра. И засунуть в микроволновку на одну минуту.

Потом вынуть получившийся шедевр, как величайшее сокровище, и услышать — "И это всё? Ты сорок минут прыгал по кухне, чтобы сделать один бутерброд?" — Ну, в общем, то, да. Хм. Зато в него душу вложил, а не как в Макдо, свободная касса. И я не виноват, что разогретый украинский сыр воняет как расплавленная пластмасса. Это наверняка Тимошенко виновата, со своей каравайной причёской. It's a fucking conspiracу, не иначе. А в остальном получается вкусно.

Готовил и хомячил с удовольствием =))

За последние дни снилось:

1) Я живу с каким-то парнем и девушкой в одной квартире, и однажды прихожу домой и вижу, что они покончили собой, разрезав себе глотки. Парень ещё трепыхался, и из его горла фонтаном хлестала кровь. Я вызвал скорую и ментов. В общем, кошмар.

2) Я в университете пять лет хожу на военную кафедру, и вместе с дипломом мне должны выдать полное освобождение от рабства воинской службы, но я на радостях загулял и прощёлкал еблищем вручение и диплома, и военного билета. Какая-то добрая девушка уводит меня к забору и говорит — вот пролом, беги! Я колеблюсь, бежать или не бежать, потом решаюсь всё-таки пойти к военкому, потому что по закону-то положено. В итоге меня отправляют служить на полгода "за несоблюдение дисциплины". Пиздец какой ужасный кошмар.

3) Я в Москве у станции Текстильщики, и никак не могу купить пиво Хольстен. Во всех ларьках продавцы дружно твердят мне, что Хольстен — самое худшее пиво и что его законодательно запретили производить, продавать и даже обсуждать. В итоге я где-то смог раздобыть пару банок — но, увы, это банки по 0.33 литра! И без пумпочек, чтобы их открывать — с обоих концов банок донышки! И на них, до кучи, почему-то наклеен герб СССР! Вот это самый ужасный и чудовищный кошмар!!! А-а-ааа!!!

* * *

А так, снился Петербург, которого нет. Безлюдный, предрассветный, дымчатый, воображаемый. Как я хожу постоянно по улицам, задрав еблище кверху, рассматривая красоту — всё точно так же, только ещё красивее и недоступнее.

A propos de quoi: остаюсь в Петербурге до 20 января.

Зеваю. Думаю, а не поехать ли к маме на Речной вокзал, и только потом припоминаю, что Речной Вокзал, это за 670 километров от моей трепетной жаждущей кровати задницы. Oh-oh, we're still in Petersburg, folks. Угу, хуйня случается. Иногда, проснувшись, безо всяких на то предпосылок обнаруживаешь себя в Петербурге, и всё, пиздец, отсюда некуда деваться. А за порогом гражданская война, и хочется плакать, но плакать нельзя, потому что нужно помогать раненным красноармейцам — ахъ, отчего же нет пулемёта, чтобы их всех на месте расстрелять, но всё можно достать, и стрекочут ленты и корчатся большевики в предсмертных судорогах, напрасно задирая в воздух загипсованные руки — пули с сухим треском пробивают гипс, а потом алая кровь расплывается по рукам; им очень больно, а по палатам ходит штабсъ-капитанъ Полянскiй, и пристреливает зарвавшийся плебс из казённого нагана, к нему бросается доктор-поляк, но тут же получает пулю в лоб.

Господа офицеры, отчего же вы проиграли гражданскую войну? Зачем отдали страну на растерзанie? Сколько бы лет ни прошло? по недоучившимся семинаристам и хохляцким лысым крестьянам и кровожадным полякам? Золотыми чёрточками на ваших плечах светились погоны, и вы могли взять и Москву и Петербург. Отчего же вы этого не сделали? Мне до сих пор больно от того, чего вы не сделали 90 лет назад. Белая гвардия, гордость России. Сколько бы лет ни прошло, я верю, что вы должны были победить, и перевешать большевистскую. хуйню на фонарях, и вернуть ту, старую, добрую и понятную Россию, которая пахла горящими дровами и раскалёнными изразцами и лязгала затворками печек.

.

Если, или, точнее, когда, мне настанет конец, он будет очень некрасивым. я это знаю точно. В детстве мне представлялось что-нибудь такое спектакулярное, типа как Айртон Сенна об стену, или в "Чайке" кувырком по Большому Устьинскому мосту — я по нему в школу ездил на трамвае от Новокузнецкой — и чтобы обязательно граждане СССР стояли по обочинам и хлопали в ладоми. Sick stuff. Только вот когда рёбрышки переломаны, а авто искалечено, так ведь в итоге грустно, правда? Впрочем, мне и так грустно. И, может быть, грусть убивает не хуже кинжала и винтовки.

Выход один — отдавать себя другим насколько получится. Сегодня в семь утра смотрел по телевизору старый советский мультик, где девочке достаётся цветик-семицветик, и она тратит шесть лепестков на идиотские желания, типа "хочу все игрушки на свете" или "хочу оказаться на северном полюсе", а последний лепесток — на то чтобы мальчик, который на костылях, был здоров и мог бегать. И когда этот мультяшный мальчик побежал за этой маленькой тупой дурой, просравшей шесть желаний на всякое говно девочкой, я реально заплакал и уткнулся в подушку. Это настолько советское, настолько московское детство — вера в то, что всё будет правильно, что всегда нужно помогать, что всегда поймёт и защитит дядя-милиционер, и что ты живёшь в самой прекрасной, самой справедливой, самой настоящей стране — и всё только для того чтобы немного вырасти и увидеть всё то кошмарное говно, которое тогда творилось. Я не могу простить СССР того, что они всё это время врали. И не могу простить новому режиму того, что они так и не смогли дать ничего взамен, кроме елейных-келейных говорящих головёшек по телевизору и зловещих зомби из глубокого космоса с мандатами "Единой России", галстуками от Гуччи и улыбками на неживых резиновых ряхах, которым обзавидовался бы уэллсовский доктор Моро, и которые дружно дрочат, как олигофрены, на Путина-Медведева, не забывая подгребать под свои генетически перепрограммированные жопочки всё до чего хищные шевелявые пальчики дотянутся, а Медведев, как переделанный волк, всё трубит: "Нельзя коррупцию", как "глашатай закона" в уэллсовской повести, который, изрыгая смрадное дыхание, запрещал превращённым в людей зверям лакать языком, ходить на четвереньках и охотиться. Ай-ай-ай. У Уэллса в итоге всё очень плохо кончилось.

на правах рекламы "Единой России"

Пиздец. Меня поймали на Владимирской. Я всего лишь припрятал за пазухой пару Хольстенов. Офицер был прекрасен, и непреклонен: 150 рублей штраф! Я уж его и так, и так, но он знай себе бубнит под нос, строчит миллионы протоколов, и ещё рявкает — чем громче кричишь, тем дольше просидишь. Хорошо что в обезьяннике не было никого другого. Впрочем, я знал, чем отплачу этому офицеру. "Юноша, вам сколько лет?" — невзначай спросил, когда подписывал очередной блядский протокол — 33. — Ой, бля... юноша, я бы честно, не дал вам больше 22. Хотя, если честно, то я бы дал ему 22 года, но в психиатрической лечебнице особо жестокого режима. Юноша реально аппетитный во всех отношениях, но явно редкостная сволочь. Как же он меня заебал, как же он, сука, меня заебал — этот и скульптуры Клодта в участок затащит "за неприличный вид", и потом, исписав тридцать три гектара бумаги, аппетитно облизнётся, и скажет, штраф 150 рублей.

Как же хорошо я его проучил, когда с честными-честными глазами вытащил 89 пятирублёвых монет, и начал отсчитывать, два-десять... три-пятнадцать... четыре-двадцать.. раз-два-три-четыре-пять, итого пятьдесят. В итоге я вытащил все пятирублёвки. Надо было видеть ряшечку этого белобрысого фашистика, когда он увидел груду железных монет. Хи-хи-хи.

Главное — заставить врага заскучать. А скучный враг — мелкое говно.

Вышел на улицу покурить. Хрустальный мир. Застывший воздух, сияют огни, и висит небо. И тишина. Настолько непривычно, настолько незнакомо, и настолько сильны и резки перепады между отчаяньем и блаженством. Но за этот лунный хрусталь ничего не жалко, и хочется что-то сделать, что-то изменить, как-то примириться с тем, чего никогда, никогда не было, и никогда уже не будет, но всё равно прожить его заново, и осторожно потрогать хрупкие прозрачные грани, и замереть в восхищении, и не отпускать — лишь бы только видеть, и быть лишь тем счастливым.

Пойду снова на улицу покурить. Чтобы не расстаться.

Сидят два петербуржца в поезде.
— У тебя какие планы в столице?
— Наполеоновские!
— Хочешь покорить Москву?
— Нет, спалить!

Я идиот. Все правы, кто ругал меня. Я феерический, неебический, инфернальный кошмарный чудовищный уёбок. Природа специально сделала меня геем, чтобы мои гены не попали в стройные ряды будущих поколений. Я гнусное дряблое порождение православного фашизма. Я редкостный, феноменальный, фантастический мудак. Я только что на ровном месте потерял 7.000 рублей.

Я был трезв, в хорошем настроении, зашёл покушать. Было 7.900 рублей. Видимо, когда расплачивался за еду, 7.000 рублей плавно спланировали куда-то на пол у витрины, потому что когда я хватился денег, спустя два часа, и призвал бармена на помощь, на полу у стойки нашёлся только изрядно потрёпанный билет на московский метрополитен. Блядь. Блядь. БЛЯЯЯЯАААДДДЬЬЬ!!!!

Так, без паники. Клик-клик, включаем христианство. Пусть тому, кто нашёл мои деньги, будет много здоровья и детей и разнузданного секса. Я ему даже отчасти завидую — заходишь в кафе, а тут, глядь, 7.000 рублей на полу валяются. Свет ему и счастье.

Но какой же я идиот, какой же я дебил, кретин, уёбок и пидорас. Блядь! Просто так, на ровном месте, сам, потерять 7.000 рублей. Бляяя-а-а-а, со мной даже в Москве такого не случалось. Воровали — было. Но чтобы сам, на ровном месте, на трёх квадратных метрах, трезвый и вменяемый и счастливый, а-а-а! Я умственно отсталый отброс человечества, я генетический брак, меня нужно утопить в Обводном канале с гирей на шее. А-а-а-ааа!!!

Господа, объявляется национальный конкурс — подобрать наиболее уничижительный эпитет к моей уёбищной личности. Меня нужно убить, расстрелять, растерзать, и сбросить в пропасть. Аа-а-аааа!!!!

Так, включаем буддизм. Через миллиард лет всё это не будет иметь никакого значения.

Нет, я всё-таки редкостный идиот. И не в достоевском смысле, а так, в мелко-бытовом. Я, блятть, ходячее несчастье, живая катастрофа, мальчик-долбоёб, эпилептический даунёнок и сильно ёбнутое на всю голову чудо в перьях. "Чудом в перьях" меня звали ещё учителя в школе, правда, без матерного эпитета. Но сути это не меняет. Мама, мама, я повешусь нахуй блятть!

Так, включаем иудаизм: и это пройдёт.

Но, бляяядддьььь, отчего, о боги, я такой идиот? Отчего?

Проснулся сегодня в семь вечера. Включил телевизор, посмотреть — что за это время сгорело, взорвалось, упало, затонуло, потерпело крушение — оказалось, умер патриарх. "Ой... Бляяя... Щас понесётся!", подумал я, и оказался прав. Путин и Медведев, естественно, принимали скорбный, как им казалось, вид, и заученно бубнили про то что "Наша страна и общество понесли невосполнимую утрату... и т.д." — это был просто мастер-класс казённого канцелярского словоблудия. Самое смешное, что Путина и Медведева показывали гораздо дольше, чем самого покойного. Пиздец, и не стыдно им так внаглую примазываться? Ну да, абы кого не берут в Ка Гэ Бэ — эти куклы и на похоронах верховного жреца вуду тоже будут строить скорбные мордочки, если это будет им политически выгодно.

Вот если бы я был президент, я бы вышел к камерам, и сказал бы, "Господа христиане, ваш патриарх, э-э-э, умер. Ну, хуйня случается. Он ведь уже старенький был. Но вы не волнуйтесь, мы вам нового подыщем, лучше прежнего." Потом почесал бы бороду, задумался бы, и добавил бы, "Все свободны, спасибо за внимание".

А эти пиздоболы размазали слюни-сопли по всей стране, как будто сразу два Караченцовых и три Абдуловых умерло, и Анастасия Заворотнюк впридачу.

Вов, я не знаю, кому и что ты пытаешься доказать своей питерской эпопеей, но, ИМХО, главное — вовремя остановиться.

Почему всем кажется, что я чего-то пытаюсь доказать — и, что ещё более удивительно — кому-то? Доказывать? Кому? Что? И, самое главное, зачем? "Остановиться вовремя", это, конечно, хороший принцип, но я последовательно и сознательно нарушал его лет с двенадцати, то есть, уже очень долго. I'm just being myself, so what?

И почему "эпопея"? Обычная проза жизни. Невский, автобусы, пиво в магазинах, поссать в подворотне. Пара свиных отбивных с рисом и капустой и струганой свёклой у Пяти Углов. Газеты. Билеты на метро. Чай по утрам. Где эпопея? Где Улисс и аргонавты? Просто здесь хорошо. Мама по телефону тоже говорит, "А может, ты останешься в Петербурге? Тебе же там хорошо?" — "Да, мама, хорошо. Я даже начал кушать еду. Представляешь, я съедаю целую огромную тарелку еды, и меня не тошнит." В Москве люди были в шоке, если я съедал хотя бы бутерброд — они показывали пальцем, и кричали, 'смотрите, Вова хоть что-то ест!' — не будем говорить кто это был, хотя, разумеется, это была Катя Салем. А я правда съедал в день пару бутербродов, а остальные калории пивом. А в Петербурге я подсел на рис со свёклой и капустой и свининой под чесночным соусом, в итоге добрых полкило на одной тарелке. И что? Это — эпопея? Мне просто хорошо. Впервые за долгое, долгое время. Несмотря на всякую хуйню. В Москве со мной тоже всякая хуйня случалась. Если я окажусь где-нибудь в Сыктывкаре или Южно-Сахалинске, со мной будет случаться точно такая же хуйня, как в Москве или Петербурге. С той разницей, что в Петербурге красивее, интереснее и увлекательнее, и архитектура грамотнее, и жить можно дольше. И чесночный соус, оказывается, такой вкусный.

А против кого? Ну уж, не против дохлых владиков. Дохлые владики год назад приехали в Петербург в компании сообщества "БУХЛО", и единственная фотография дохлых владиков — с вытаращенными глазами, с вываливающимся брюшком, с растопыренными ручками в розовой майке с огромными потными пятнами в подмышках на чьей-то петербургской кухне — такая вот культурная программа, неебаться. А я с городом один на один. Я прочитываю фасады, заглядываю в подворотни, оглядываюсь на перекрёстках. Мне неинтересен блядский Эрмитаж, мне интересен — Г.О.Р.О.Д. Люди. Линии, лепнина, рельсы, люки. Потому что я с городом на ВЫ. Я его уважаю и люблю, но не навязываюсь. Пусть будет так, как будет. Я его, город, люблю, и им восхищаюсь, по-любому. И, самое главное — люди. Ёбнутые, но зато такие живые.

В местных анекдотах понравилось:

* * *
Из всей еды самое депрессивное блюдо — это пюре.
Вроде картошка как картошка, но та-а-акая подавленная!

* * *
Посмотрел НТВ — прежде чем выключить телевизор,
не забудь переключить за собой канал.

Наверное, в потере мобильника есть скрытый сакральный смысл — ведь именно в эти дни Алекс, мой вечно любимый Алекс, собирался приехать в Петербург, чтобы далее проследовать в Выборг, а теперь у нас не получится встретиться — я не помню его номер, у меня сейчас номер заблокирован, а в лирушечке он не тусуется — значит, снова так и разойдёмся в этом прекрасном северном городе — он своей дорогой, а я своей — хотя нет у меня никакой дороги, а его дорога — в Выборг — это тупик. Даже если случайно он на той стороне Невского, а я на этой, двойная сплошная превращается в пропасть, потому что я смотрю на фасады и на небо, а он с осторожностью под ноги, да и никто никого не ищет — так, призраки забытого прошлого, проекции воображаемого настоящего, дохлые гонококки несостоявшегося будущего, и самая надёжная связь — мобильная — лопнула со смачным беззвучным плевком где-то в глубинах между Парнасом и Купчино, где вор выбросил мою питерскую симку — наверное, аккуратно, по-петербургски, в урну — и продал мой уёбищный мобильник рублей этак за 150, и купил себе пару банок блевотного Невского пива (кстати, редкостная дрянь). Что ж, может, это было проявление воли богов, и — даже к лучшему. Qui sait?

А я что? Я — крыса, которой вживили в мозг электрод, прямо в самый мозжечок. Мозг — мой, а электрод — это город. И я не могу устать, бесконечно нажимая педальку и посылая лёгкие электрические разряды в себе в церебральный центр счастья, и не могу оторваться от педальки; не могу остановиться. В реальном мире такие крысы погибают с голоду, потому что не могут перестать нажимать педальку. Я вот тоже не могу перестать. Не могу оторваться. Поезд или самолёт в Москву — это гулаг, галеры, гильотина, ад и вечное проклятье. А пока что крысе хорошо. Страшно, стрёмно, опасно, волнительно, непозволительно, неразумно, неоправданно, — на зато — хорошо. И пусть дуют ветры, пусть падает снег, пусть скользко на панелях и непонятно что готовит будущее — но я пока что остаюсь. Не хочу загадывать, не хочу обещаться, но — остаюсь. (Клик-клик. Щёлкает педалька. Крысе хорошо.)

В метро у меня украли мобильник, так что до начала декабря я на связи только через лирушечку. Вообще-то, это, конечно, полный экстрим — вместе с телефоном пропали все номера, и, случись что, даже и позвонить никому не смогу. Адреналинчик, ага. Иду по улице, и понимаю, что нет никакой связи с внешним миром. Даже самому удивительно, откуда у меня эта кармическая склонность попадать в экстраординарные ситуации — а с другой стороны, иначе было бы неинтересно жить.

Сегодня вот здоровенный пьяный верзила доебался до меня в гастарбайтерской закусочной, почему на мне тельняшка, и на каком флоте я служил. "Ни на каком", честно признался я, оторвавшись от газеты, "Я вообще не служил". — "А я служил на Балтийском флоте!" — рявкнул верзила — "Коком! И у нас принято, если тельняшку надевает штатский, её надо на нём же и порвать на куски!!!" — на что я ответил британским бесстрастным "Oh". Верзила посидел, подумал, поглядел в окно на засыпанные снегом автомобили и оскальзывающихся прохожих, и продолжил, "Ну, не пускать же тебя голым на улицу в такую погоду". Я внутренне не мог не согласиться, а внешне тактично промолчал. В итоге он чокнулся со мной пивом, стрельнул пару сигарет и ушёл, попросив не обижаться. Как будто было на что.

Всё это к чему... Господа, где в Петербурге можно купить совсем недорогой подержанный мобильник?

Добромыслова, mon ange gardien, прилетела в Петербург; впервые за три дня выбрался в город. Улитки. Договаривались через час. Я пишу, типа, опаздываю, она пишет, тоже опаздываю. Я тоже опаздываю, снова. Она — тоже. В довершение хаоса концепций мирозданья я запутался на блядских переходах Технологического Института 1 и 2 (годится для названий фильмов ужасов; типа, Хостел 1, Хостел 2).

В итоге вместо часа — два с половиной.

Мысли путаные, будущее непредсказуемо. В один момент счастье, в следующий — отчаянье. Как кардиограмма. Зато есть жизнь, и не нужно брыкаться бесполезно, как солёному огурцу в банке. Глупо, но прямо сейчас слушаю песни про Москву, любимую. Она далеко, но родная. До сих пор непонятно, как правильно прописать этот эквилибриум, но как-то надо... Ностальгии по Москве до сих пор нет ни грамма. Куда она, Москва, денется. А вот Петербург, с этой блядской Матвиенко-расхитительницей-гробниц, неизвестно как долго продержится. Жаль, что я так поздно вырвался. Жаль, что нет фотоаппарата. И, самое главное — вокруг так много интересного, совершенно неизвестного, что ощущение просто отдельной, совершенно особенной вселенной. Вы бы уехали на поезде домой из неизведанной галактики?

Мне иногда говорят, "Такого не бывает". Типа, что я вру. Смешно, господа, смешно. Если бы я врал, это было бы неинтересно. Вот сейчас, пока я стучу по клавишам, по столу в интернет-кафе ходит чихуахуа в комбинезончике. Если кто не знает, это такая маленькая собачка. Ходит по столу и нюхает наушники, мышки, понюхала мою газету "Криминальная хроника", противоядие против километровых эскалаторов. Понюхала и спрыгнула на стул. Ей скушно — хозяйка сидит рядом и рубится в Warcraft. Что, скажете, не бывает? А вот — так оно и есть. Ровно так же, как чихуахуа, мне плевать, кто во что верит — просто чихуахуа интересно жить, а если вы не верите в чихуахуа, то чихуахуа на это глубоко понюхать-накакать-пофыркать-забыть. Она есть, и ей интересно нюхать бульварные газеты.

Можно было бы провести параллели с христианством, но пока воздержусь.

Я снял комнату до Нового года на станции метро "Звёздная" за совершенно смешные деньги. Так что в ближайшее время я петербуржец, и ебись оно всё кониками. В своё время я дарил Москву, так что почему бы не быть наоборот, с Петербургом. Я уже победил блядский когнитивный диссонанс, и пришёл к выводу, что я патриот Москвы, но поклонник Петербурга — это типа как жена и любовница. Ничего хорошего, разумеется, из этого не выйдет, но зато хотя бы есть выбор и свобода манёвра, а в жёстком северном воздухе такая свобода, такая свобода... Про обе опции могу написать много чего, но пока не буду.

Сегодня звонилReal Sugar. Я чуть с кровати не свалился от неожиданности. Он поинтересовался, не утопился ли я в Обводном канале, как обещался, потому что не пишу в лирушечке, и не звоню, и вообще, непонятно, куда проебался. Дарлинг, дарлинг, я проебался на проспект Гагарина, и не собираюсь выёбываться оттуда до Нового года как минимум (если не выебут нахуй, конечно, но это маловероятно). Окрестные магазины уже выдают Хольстен только по талонам и с чёрного хода, как в СССР. (Ах ну да, ты же не помнишь СССР — в общем, всему хольстену в окрестностях настал пиздец и апокалипсис, если у дрожжей есть такое понятие) Последние несколько суток я проспал с температурой, но, вроде бы, пронесло — воспаление лёгких ещё только в проекте. Ещё имею тебе сообщить, что это пятый этаж пятиэтажки, и, таская туда каждый вечер мешки с пивом, я скоро, может быть, стану меньше курить, и наработаю себе отменные упругие аппетитные ягодицы, но я их тебе не дам, потому что ты за 600 километров от меня, ты далеко, и я устал писать тебе письма по-французски.

Но всё равно было дьявольски приятно, что ты позвонил.

Сегодня в сумерках на Почтамтской улице я изнывал от адского желания поссать. Нервно оглядываясь, я зашёл в подворотню, вытащил соответствующее орудие, и только сладко принялся изрыгать отходы заводов Holsten, как... в подворотню въезжает Мерседес с ярко зажженными фарами. И начинает бешено бибикать. Я так понимаю, что не столько из-за отходов хольстена, как из-за того что иначе он бы не проехал во двор. Неважно. От ослепительного света фар и оглушительных гудков у меня всё сжалось и застопорилось. Недоссать — хуже не бывает. Больно, сука! Какие-то там нервные канатики что-то перетягивают — ну, парни поймут. Ужас.

Ладно, дошёл до Достоевской, уже темнеет. Подхожу к скверику, и с удовольствием доделываю мокрое дело, другой рукой радостно набираю номер Кати Салем, чтобы поделиться трагическими переживаниями. И тут у меня за спиной хлопает дверца автомобиля, и смутная фигура во мраке интересуется, "Молодой человек, у вас всё в порядке?" — видимо, он хотел добавить, "с головой", потому что я поссал прямо у капота милицейской машины, которая стояла с выключенными огнями. Я же слепая курица.

Oh-oh, подумал я, а-ля Маколей Калкин в фильме "Один дома".

В общем, стоило это мне 270 рублей — (господа офицеры, а двести рублей устроят правоохранительные органы? — Давай триста — Двести пятьдесят край! — Нет! — Ну хорошо, двести семьдесят, ладно? — Ладно, иди). Просто восточный базар какой-то, рахат-лукум, блятть. Хуже чем торговаться с московскими таксистами. Но зато не били. И, наконец, поссал.

Надо будет там снова поссать, предварительно оглядевшись. Чтобы было — два по цене одного.

Вчера в восемь утра послал СМС нескольким друзьям, с текстом "Доброе утро! :)" Гамма разнообразных реакций на это невинное поздравление порадовала — от "И тебе хворать" до "Вова!!! Что случилось!?". Ничего не случилось, господа, ничего особенного. Наверное, теперь все постоянно ожидают, что со мной ещё что-нибудь случится — свалюсь с ростральной колонны или подерусь с Валентиной, ёб-её-мать, Матвиенко. А просто у меня в восемь утра было хорошее настроение.

* * *

В гастарбайтерской закусочной у Пяти Углов ко мне привязался немного пованивающий мужик лет 50, небритый, в ушанке. Почему-то называл меня "митьком". Наверное, из-за тельняшки. Оказалось — работает в Павловске с какой-то системой вентиляции во дворце. И, разумеется, поэт. Что ещё можно ожидать в Петербурге? С ним была девушка довольно приличного вида, лет 25, в очках и беретике. Оказалось, москвичка. Как она объяснила, несколькими часами ранее наткнулась этого поэта на помойке у Макдональдса на Невском. Я кушал, поэтому пересел за другой столик, чтобы воздух был посвежее, а эти два нашедших друг друга одиночества увлечённо беседовали часа три — всё время, пока я цедил послеобеденную Балтику (редкостная гадость). Потом спросили меня, а сколько стоит снять комнату или номер в гостинице. "Мы хотим заняться сексом!" — радостно уточнил поэт. Я поперхнулся и сказал, что, наверное, тысячу-полторы рублей. "Ой, а у меня только семьсот рублей!", воскликнула девушка. "Блять!", подумал я, "Куда я попал?". Потом они снова погрузились в оживлённую беседу на литературные темы, и в итоге ушли чуть ли не в обнимку. Мда. Что там пела Земфира про любовь?

Как с осеннего дерева листья, облетают друзья. Те, кто раньше любил и помогал и разговаривал в ночных кухнях. Те, кого, как я верил, я любил. Сказать, что это больно — хм, ничего не сказать. Может, для этого и стоило прилететь в Петербург, чтобы понять. Гувхи не сдаются; я нарошно доведу ситуацию до предела, нарошно упрусь копытцами в навоз и сено и останусь здесь, чтобы стало наконец понятно, кто есть кто. Я так понял, здесь так принято — никаких сопливых слюнявых московских чмаков-лаффков, всё напрямую и жесткач. Что ж, попробуем.

Мне нравится эта разорванность ситуации — люди, реки, города, пароходы. Так свежее. Так интереснее. Что угодно, лишь бы вырваться из замкнутого круга белки в колесе. Пусть шипят и брызгают ядом. Они хотят жить вечно, они получают зарплаты и ходят в церковь "молиться" и "каяться". А если кто не совсем такой, как они, они превращаются в ядовитых аспидов и брызгают отравой с раздвоенных языков. А мне похуй; мне просто грустно. Мне жаль, что так много лет я терял эту красоту, этот совершенно отдельный мир. Я смотрю с мостов на эту катастрофически немосковскую воду, и понимаю, что потерянного уже не вернуть; можно ерошиться и ругаться матом, но я наебал самоё себя — или, может, так изначально было определено — не знаю. Просто — понимаете, рвётся душа. Реально стонет и рвётся. И даже страшно становится, чем это может кончиться. Но пусть пока, пока что, пожалуйста, пусть пока хоть немного продолжается...

Не далее чем сегодня я обещал друзьям больше не писать про дохлых владиков, но друзья сообщили мне, что дохлые владики-то, оказывается, пишут про меня! Всё никак не могут успокоиться, как правильно заметила _Алания_. Причём оправдывают это тем, что ищут мне спасения, и ночи не спят, беспокоятся о моём благополучии. Цитируют какие-то идиотские статьи про Петербург. При этом комментировать это мне никак не позволено. Ха-ха. А ему у меня — можно. Только вот он не хочет. Боится, наверное.

Что-то мне это напоминает... Как Винни-Пух в мультике завязывал Пятачку рот в гостях у Кролика, а сам кушал мёд и сгущёнку. И в итоге застрял. Так, ладно, господа, щас здесь будет очередная еврейская разборка с широкоформатным разбрасыванием какашек, слюнявчиков и цитат из русских классиков, так что остальное допишу в режиме редактирования, чтобы не пачкать вам почту. Приношу извинения.

какашки_и_слюнявчики

Кирошная — Шпалерная — Суворовский — Кавалергардская (снял швы) — Таврическая — Кирошная. Искал Таврический дворец, так и не нашёл. В травмопункте снова посмотрел на себя в зеркало, и снова чуть не грохнулся в обморок. У носа фактура такая, будто его латали монтажной пеной. Блядские врачи. Ненавижу врачей. Мало их Сталин расстрелял. Зато начинаю привыкать к тому что на меня часто смотрят. Что ж, пусть теперь я внешне урод; зато буду больше жить блядской внутренней духовной жизнью. Хм.

К вопросу о культурной столице — в травмопункте на двери в туалет красуется красноречивое объявление: "Господа посетители! Туалет находится в таком состоянии из-за вашего хамского отношения! После ремонта часть новых унитазов вы разбили, а часть разобрали, демонтировали, и своровали!". Я не шучу. Кому интересно, можете сфотографировать это объявление; адрес — Кавалергардская улица, 26, второй этаж. В Москве такого не бывает.

Настроение грустное.

Меня упрекают, а сегодня я впервые видел полную луну над Невским проспектом. Так и шёл по панели, от Казанского до Московского, задрав голову, среди моря огней, и смотрел на бледный круг, и пел про себя песни Янки, а луна медленно плыла над лентами фасадов, понемногу подбираясь к зениту, и плыли нежные перья низких облаков.

Господа, я никогда такого не видел. Почему вы мне запрещаете это хоть раз в жизни увидеть?

Если повезёт, мы до ночи не вернёмся в клетку... (с)

* * *

Ездил сегодня в больницу на Кавалергардской, чтобы мне сняли швы. Авотхуй. Был послан нахуй в жёсткой форме. Не помогли ни моя врождённая вежливость, ни документы, ни страдальческие глаза а-ля какающая собачка. "Завтра!" — рявкал пьяный хирург в грязном белом халате в ответ на все мои мольбы. И даже от денег отказался. Притом что в приёмной никого не было. Наверное, надо было встать на колени, ломать руки, цитировать стихи Северянина и Бальмонта и угрожать незамедлительным самоубийством. Культурная столица, как-никак. Завтра, если не снимут швы, так и поступлю. Если проснусь.

* * *

Долго сидел в гастарбайтерской забегаловке у Пяти Углов и героически копался вилкой в сациви. Пил дрянное пиво, и беспрестанно курил; высадил все деньги на всех трёх симках на СМС и разговоры, смотрел в окно; думал про Петербург и полнолуние и ковырял швы на носу. Доковырялся до того, что содрал толстую кровавую корку, и теперь у меня на носу глубокая борозда в форме запятой. Нитки топорщатся во все стороны, как иглы у ежа. Пиздец.

* * *

Самое странное, что мне не плохо. "Не плохо" специально написал раздельно, потому что "неплохо" = "хорошо", а мне и не хорошо, и не плохо, а — как-то особенно. Удивительно, опасно, и непривычно, и не надоедает. Каждый день как новый квест, новый поход, новый мир, новая вселенная; а когда зажигаются огни Невского, сердце бьётся сильнее, и не устают ноги, и тёплый ветер приятно задувает за ворот тельняшки. Любимый — Аничков мост.