— Ты что, постригся?

Я этот вопрос услышал три раза за 10 минут, когда вошёл в знакомое киберкафе. Сначала админ вытаращил глаза, потом мальчик, в которого я тайно влюблён. Потом маленький кавказец, с которым вместе ещё в имидж.ру сидели, спросил, "Ты что, постригся?". В итоге я побился лбом о барную стойку, и завопил, "что, блятть, это, блятть, новость, блятть, сезона, блятть???"

Мальчик, в которого я тайно влюблён, устроил целое представление. Все ржали. Я краснел, как пожарная машина, которая случайно сама загорелась. Суки, блятть. Всё равно их всех люблю =)))

Блятть.

Гектор сидел в brasserie — кожаные диваны, латунные поручни, зеркальные стёкла — и думал, "Меня никто не любит и все ненавидят". На столе перед ним лежала Le Figaro, в которой он понимал только каждое третье слово, не считая предлогов и артиклей, отчего наползало отчаяние и затыкало глотку гнусным ватным одеялом. Да и те слова, что он понимал, нагоняли тоску. Iraq. L'huile. Sarkozy. Banlieux. За соседними столиками сидели счастливые, довольные жизнью парижане, и перестреливались пулеметными очередями трескучих французских фраз.

За окном смеркалось; небо цвета капитанского кителя, мигающие шевроны реклам, уличные огни как начищенные медные пуговицы, рядами. Хотелось сидеть так вечно, никогда не спускаться в зловонное le métro, ne jamais prendre un taxi, ne plus jamais voir l'humanité. Гектор отпил из пивного бокала. "Интересно, что они обо мне думают? Очередной emigré из Польши или Словакии? И какого чёрта меня понесло в Париж, одного... Parbleu!". И даже курить нельзя. Суки.

Кроме Гектора, в brasserie был только один человек без компаньона — седой католический священник за столиком у окна. Он иногда вздрагивал, иногда озирался по сторонам, иногда смотрел в свою чашку кофе, как машинист поезда в горизонт, где смыкаются рельсы. Гектор ненавязчиво наблюдал за кюре (в голове крутился стишок, "У кюре была болонка, он её любил, она съела фуа-гра, он её убил").

Священник посмотрел на свои руки. На ладони. Как будто впервые их увидел. Вздохнул. Помешал ложечкой кофе, которого ни разу так и не отпил. По морщинистой щеке потекла слеза.

Гектор встал, взял свое пиво, — "черт с ней, с газетой" — и подсел к священнику.

— Monsieur le curé, хм, are you OK?
— Mais qui êtes-vous?
— Cela n'importe pas. J'ai aperçu que vous pleurez.
— Laissez-moi en paix, monsieur.
— Peut-être, je voudrais faire une confession.
— Je vais appeler la police.

"Ну и пошёл ты нахуй со своей ля полис, со своей болонкой и фуа-гра", отчётливо, по-русски сказал Гектор, встал, и вышел на улицу. "Foie-gras?" — удивлённо переспросил ему в спину священник. На улице шёл неторопливый дождик; хотелось дышать свежим влажным воздухом.

Гектор зашагал вдоль по набережной, нашарил в кармане сигареты, с наслаждением закурил. "Может, он и правда убил болонку? Хотя, мне-то что". Гектор поёжился. "Холодновато тут у вас, господа Робеспьеры".

Во время так называемого "Большого прыжка" 1958-1961 года в Китае под руководством Великого Кормчего Мао Цзэдуна, Коммунистическая Партия Китая почему-то ополчилась на воробьёв. Посчитали, что воробьи наносят вред, склёвывая зёрна урожая.

Решение "воробьиного вопроса" было тоже по-коммунистически простым: крестьян обязали бегать за воробьями с палками, чтобы не давать им где-нибудь приземлиться, до тех пор, пока воробьи от истощения не упадут на землю. Тогда их следовало забивать палками до смерти.

С Великим Кормчим шутки плохи. Миллиарды китайских крестьян послушно бегали по полям с палкам, и вообще всячески убивали воробьёв.

Result? Невиданное нашествие насекомых, которые погубили весь урожай. Тогда Центральный Комитет Коммунистической Партии Китая отправил в советское посольство в Пекине секретное письмо с просьбой прислать сто тысяч воробьёв с Дальнего востока.

К чему это всё? Да так, картинки с выставки. С ярмарки-распродажи безумия и сна разума.

Представляю себе секретаря какого-нибудь, к примеру, Хабаровского обкома партии, которому вдруг приходит директива — "Срочно отловить сто тысяч живых воробьев. Дело международной важности. Совершенно секретно". Представляю эти вытаращенные глаза, моментально вспотевшую лысину, и немой вопрос: "Откуда такая прорва воробьёв? И почему именно воробьёв? И как вообще ловят воробьёв?".

— Привет. А где здесь санузел? — не лучшее начало для знакомства. В санузел мне нужно было не для того чтобы пописать или покакать, а чтобы помыть голову. Потому что по дороге туда, на Маяковку, я внезапно решил постричься, как всегда, на три миллиметра, на голове и на бороде одинаково. И повсюду завелись мелкие кусочки волос, несмотря на все усилия нежного азербайджанского парикмахера с феном наперевес. — А можно мне пива? — Заведение под названием "Пильзнер" на углу Маяковской площади и Тверской улицы, в общем-то, не блеск, но в уборной можно запереться и делать всё что угодно. В частности, помыть голову после парикмахерской. Намочить, намылить, и прополоскать. И шею тоже. И у них даже есть бумажные полотенца. Пока за дверью гламурные барышни перетаптываются с ноги на ногу, звякая шпильками о кафельный пол.

В общем, мы немножечко нажрались. Не говорю с кем именно, поскольку нет дозволения для упоминания. Но нажрались. Совсем-совсем немножечко. А потом поехали на Третьяковку и тоже немножечко нажрались. Там я узнал, что пиво можно мешать с гренадином — это ликёр такой. Попробовал, но пить не стал. Тихонечко хряпал свой любимый хольстен. Как Винни-Пух на мёдоплавильном заводе.

Говорили. Говорили много.
А для чего ещё жить?

Я всё помню, о чём говорили. Давайте ещё?

*

Glenn Miller Orchestra — In The Mood.

I don't know why, Denali keeps using liru's private messages exchange interface in lieu of ordinary plain e-mail (yes, I've stopped registering new gmail accounts, but I'm always poised to set up a new one. Artem, a friend, suggested rms.neurotic and rms.psychotic as the next logins today, irony being a national treasure).

I also don't know why I keep exposing my bitterness (rms.bitterness? There has never been one, I reckon), but there's still something nudging me from deep inside (fear, Vladik, fear. Dread!). I've been writing this blog for five years. I've had my mail for at least three years. So, taking it all away just doesn't look right. All right, let us not go into this, and let us not rewrite all the acrimony in English once again.

Let's just speak English. Nothing special is happening =)

Мда. Порезав список тех, кого читаешь, чуть ли не на половину, тут же нажимать "обновить" на ленте друзей в надежде прочитать новые записи. Ага. ГУВХ иногда бывает фантастически "умный" мальчик.

Как когда мы стояли со Стасом (моим первым бывшим) на самом краю крыши 16-этажного дома. С пивом. На самом-самом краю. Ночью. Вокруг ревёт Москва, дует прохладный ветерок, носки кроссовок выдаются над пропастью.

— А если я тебя столкну?
— А если это я тебя столкну?
— Ты не боишься?
— Нет, от тебя я ничего не боюсь.
— Я тоже не боюсь.
— Правда, не боишься?
— Правда. Иначе я не стоял бы здесь.
— А если я просто сделаю резкое движение рукой, ты дёрнешься и упадёшь.
— Не упаду.
— Почему?
— Потому что я не дёрнусь.
— Хотел бы я сделать резкое движение, но не стану.
— Почему?
— Потому что ты всё-таки дёрнешься, и ухватишься за меня.
— А чем тебе не нравится погибнуть вместе?
— Это пока что немного излишне.
— Почему нет?
— Хочешь, я сделаю резкое движение?
— Но ведь тогда и ты погибнешь.
— А и то правда. Надо было тебя сразу столкнуть.
— Козёл.
— Сам козёл.
— Ты не заебался стоять?
— Заебался. Сядем на ограду?
— Сядем. Только чур одновременно.
— Почему?
— Мне кажется, за последние десять минут ты немного изменился.
— Да, изменился. А ты?
— Давай на счёт три. Раз, два, ТРИ!

Отступили от края крыши.
Сели на парапет.

— "А ведь как красиво" — "Ухухм" — *буль-буль* — *буль-буль*. И волны тёплого ветра над морем крыш и воем сирен.

* * *

Аккаунт несколько преувеличенный, но верный.

Вот говорили — "меня нечем шантажировать", "я же не взрываю дома", и т.д. И совершенно непонятно, почему никто не упомянул об этическом аспекте сбора информации о человеке у него за спиной, втихомолку.

Ты оставляешь информацию, разумно полагая, что никому она, эта информация, в хуй не впилась — паспорта, пароли, регистрации, письма — потому что предполагаешь, что из элементарной порядочности никто из тех, кому доверяешь, этим не будет пользоваться. У Стругацких на этот счёт хороший отрывок есть:

Тогда Роман, продолжая странно улыбаться, вытащил из нагрудного кармана записную книжку и перелистал страницы.
— Итак, — сказал он, — крупноячеистая и ржавая. Посмотрим... Девятнадцать ноль пять семьдесят три, — прочитал он.
Магистры рванулись к попугаю и с сухим треском столкнулись лбами.
— Девятнадцать ноль пять семьдесят три, — упавшим голосом прочитал на кольце Корнеев.
Это было очень эффектно. Стелла немедленно завизжала от удовольствия.
— Подумаешь, — сказал Дрозд, не отрываясь от заголовка. — У меня однажды совпал номер на лотерейном билете, и я побежал в сберкассу получать автомобиль. А потом оказалось...
— Почему это ты записал номер? — сказал Корнеев, прищурившись на Романа. — Это у тебя привычка? Ты все номера записываешь? Может быть, у тебя и номер твоих часиков записан?

(с) Понедельник начинается в субботу.

Стругацкие в этой фразе, которая к развитию сюжета отношения не имеет, и вообще остаётся без ответа, очень хорошо выразили общее презрение к соглядатайству. Я всегда знал, что информация — это власть, но мне просто и в голову не приходило, что кто-то (Владик) будет украдкой записывать какие-то номера, какие-то данные — потому что это просто неприлично и низко. Ещё в 12 лет я читал эту книжку, и очень хорошо запомнил эту фразу, и с тех пор это казалось чем-то самим собой разумеющимся. Мне бы никогда не пришло в голову отслеживать чьи-то контакты, номера "часиков", или что-то другое.

Просто воспитание было такое.

Основной вопрос — "А кому нужно за нами следить?" — задают законопослушные граждане, — "Мы же домов не взрываем?".

Отвечаю: А затем, что в информации — власть. И эта власть очень хорошо продаётся. Помните недавний скандал, когда милицейских чинов уличили в незаконной прослушке? Видимо, кого-то не того прослушали. А до этого много лет они карнавалили, как могли. Информация — это власть. Это шантаж (как недавно наглядно показал мой последний бывший, Владик), это оружие, это контроль. И вовсе необязательно взрывать дома. У Оруэлла тоже можно было жить, пока ты подчинялся. Просто шажочки, шажочки. Пока нам позволяют шалить. А вдруг перестанут? Они могут.

* * *

Вот в комменты пишет внучка то ли ГРУшника, то ли КГБшника — "Возможно, я самонадеянный тип, но на данный момент считаю, что меня нечем шантажировать" — а что, если такой момент наступит? Вспомни штази, вспомни Скуратова. Или ты святая? И всю жизнь собираешься быть? И всю жизнь будешь радостно повторять, "Ага, ага, пусть они отслеживают все мои передвижения, записывают все мои разговоры, Путин зиг хайль?"

* * *

Паранойя? Да никакая это не паранойя. Просто хочется, чтобы люди знали. Параноики очень сильно боятся за свою жизнь, откуда паранойя и берётся. А мне плевать. У меня нет интереса что-то нарошно раздувать. Просто факты есть факты, и я считаю, что люди должны их знать.

В конце концов, информация — это и моя профессия.

Есть такой сайт, http://www.radarix.com/cdbs/web/
UPD: сайт больше не активен (2012 год).

На главной странице описание:
"Подробная информация по всем жителям России, Украины и СНГ. Телефоны, автотранспорт, адреса, юридические лица, налоги, недвижимость, криминал. Поиск друзей, родственников, одноклассников, должников. Проверка устраивающихся на работу и работодателей. НАЙДУТСЯ ВСЕ".

Сначала я хотел написать кричалку-ненавиделку про кровавую гэбню (ТМ), но это старо. Потом хотел написать хныкалку-плакалку про то, "куда катится этот мир". Но это непродуктивно. Думать надо, думать.

Так вот, господа, как максимально запутать следы:

1) Никогда не носить с собой паспорт. Паспорт лучше вообще запереть в сейф и вытаскивать только в исключительных случаях. И вообще не носить с собой никаких документов, и все их держать в сейфе по адресу, где вы непрописаны.

2) Никогда не жить по месту прописки. Например, одну квартиру сдавать, другую снимать. Поменяться с родителями, не меняя прописки. Как вариант, прописаться в деревне, на даче. Переселиться к бойфренду или ГФ.

3) Никогда не покупать мобильный телефон на свой паспорт. Договориться с друзьями — пусть вы купите телефон Тане, Таня Ване, Ваня Пете, а Петя вам. Мобильные телефоны — это вообще самое слабое звено. Номера лучше менять раз в год.

4) Никогда не брать кредитов.

5) Врать при заполнении всевозможных не очень официальных бланков, где требуют ФИО, дату рождения и т.д., если это не грозит санкциями. Заполнять неразборчивым почерком, менять одну-две буквы, одну-две цифры.

6) Никогда никому не говорить полное ФИО, дату рождения, прописку.

Теперь отдельная песня — сеть.

1) Никогда не публикуйте своих фотографий. Вы никогда не знаете, где они в итоге могут оказаться.

2) Никогда не называйтесь своим настоящим именем, если оно не самое распространённое, типа Даша или Маша. Отчество и фамилию тщательно скрывайте. При регистрациях дневников, почт и пр. бесстыдно врите. Вместо "Аграфена Викентьевна Тернопольская" пишите "Матильда-Клотильда фон Виттгенштайн". Или "Мария Ивановна Смирнова".

3) Никогда не указывайте точную дату рождения, адрес, и прочие данные. Кто вас лично знает, тот и так знает. А посторонним — незачем. Достаточно изменить пару цифр в дне и годе, а лучше вообще не писать, или писать 01.01.1911.

4) Если очень хочется рассказать в тырнете про то с какой клёвой девушкой вы познакомились на Невском или какой шикарный мальчик доебался до вас на Тверской-Ямской, или какую клёвую квартиру вы сняли в Ясенево, чуть-чуть меняйте данные: Вместо Невского — Литейный, вместо Тверской-Ямской — Пушкинскую площадь, вместо Ясенево — Беляево или Тёплый Стан.

5) Никогда не указывайте в точности редких имен или фамилий друзей и знакомых — смело врите. Или ограничивайтесь инициалами, но не более двух букв, избегая редких литер. Если вашего друга зовут Салтыков-Щедрин, называйте его СШ или СЖ.

Транспорт.

1) Заказывая такси, всегда называйте соседний дом. Или, лучше, через дом. Пользуйтесь несколькими таксомоторными компаниями в разным районах. У таксомоторных компаний обширнейшая база данных. Если, скажем, телефон записан на ваш паспорт, то у такси (и у ФСБ, и у тех, кто достаточно заплатит ФСБ) уже через год будет точная карта ваших перемещений по городу. В сопоставлении с распечаткой ваших звонков и адресов-фамилий, вам некуда будет деваться.

2) Диспетчеры такси обычно спрашивают, "куда поедете?" — давайте название улицы за одну или две от нужной. Водителю всегда можно сказать, "Ах, извините, запутался, мне нужно вон туда". А ещё лучше дойти пешком или поехать на метро.

3) Про метро — билеты лучше покупать на незнакомых станциях, где редко бываете, и сразу несколько — скажем, пять штук по 10 поездок. И каждый раз выбирать билет наугад из пяти, и постоянно меняться с друзьями. Сегодня по этому билету едет Маша, завтра Петя, послезавтра Таня.

* * *

Уф, выдохся. Дополнения принимаются.

От крошки-картошки мне до сих пор отчаянно плохо. После студентов в голове пусто, как всегда. К горлу подкатывает мерзкая кисловатая горечь. Всё бесит и всё раздражает. Ночью снился Владик в каком-то кошмаре. Кажется, он был то ли вампиром, то ли вервольфом. Это всё крошка-картошка виновата.

Не знаю, почему уличная еда радует больше, чем домашняя. Я тут же заранее составил список того, что я хочу в крошке-картошке (матом просьба не ругаться), И что я даже возьму чёрный кофе. Нельзя, но возьму. И чтоб всё горячее было, горячее! Буду кушать, и смотреть на Пятницкую улицу.

Разговор по телефону пару дней назад:
— Сука, верни мне почту и ЖЖ.
— На ЖЖ ведь стоит пароль, мой номер телефона! — С такой детской непосредственностью, как будто это само собой подразумевается, что на моём ЖЖ должен стоять паролем его телефон. Их у него, на секунду, три. Телефонов. И что, я буду, как идиот, впечатывать цыфирки и так, и сяк? И задумываться, ставить +7 или +8 перед кодом, и перебирать комбинации? Это мой ЖЖ, на секунду. Короче, хуй и нахуй. ВЕРНИ МНЕ МОЙ ЖЖ. Ты насвинячил, ты и подтирай. Знаешь, как котят, когда они нассут в тапок, тыкают носиком в их мочу, и говорят им, "нельзя так делать, нельзя, нельзя!" И тычут, тычут. Я сам так свою кошку воспитывал. И тебя буду воспитывать, пока ты не вернешь мне почту, все — ВСЕ — дневники, и все ЖЖ. А пока что я тебя тычу тебя твоим нежным носиком в зловонную лужу, которую ты сам сделал, и повторяю — нельзя так делать, Владичек, нельзя, потому что это некультурно, некрасиво, подло, и просто неприлично.

Владичек, ты упираешься, как упрямый и наглый кот, и фырчишь и царапаешься. Все и так уже увидели, что ты наделал лужу. Я макаю тебя мордой в эту лужу. Не всем интересно смотреть, но что Владичка макают мордой в его собственную лужу — это увидели уже все. Просто им неинтересно (и правильно — что может быть интересного в ёбнутом приезжем мальчике-долбоёбе? Разве что если он попадёт в криминальную хронику).

И почту не забудь. А то ты в неё тоже влез. Наверное, начитался уже? Уж читал-читал, читал-читал. Начитался? Надрочился? Так верни обратно, Билл Гейтс из Йошкар-Олы. Верни с паролем 7895538, если ты забыл (у тебя на удивление короткая память). Сумел сломать, сумей и починить. Иначе я ещё долго буду ржать над тобой, мастер-ломастер.

Пароли жду на личку.

Чем скорее, тем лучше,
о, ты наш король Артур,
рыцарь круглого стола.

Трус и подлец.

Ночь. Тишина. Я осторожно трогаю Алекса. Мур? Нет, не мур, отвечает. Ну, может быть, всё-таки мур? Нет, блятть, нихуя не мур. Я уже почти добрался в святая святых. Мур? Нет, не мур. "Хотя, погоди." Одеяло отлетает к стене, и начинается то, за что все немецкие порнографы отдали бы по полжизни каждый. Начинается на кровати, заканчивается на коврике у входной двери. Стон. Дружный вздох. Тяжёлое дыхание. Возвращаемся в кровать.

Следующий день, вечер. Час пик, Кузнецкий Мост. Толпы народа куда-то бегут. Встречаю Алекса. — "Знаешь, Лёша, у меня такое ощущение, что до вчерашней ночи я вообще никогда ни с кем ни разу не ебался". Алекс слегка хмыкает — эквивалент моего "гы-гы-гы". Толпы народа с удивлением посматривают, спеша на переход. — Ну правда. — Алекс опять: "хм". — Вот ведь гад, а? И ведь люблю гада. И буду любить всегда. И рожа, точнее, лицо, у него тогда такая довольная была, как у кота, объевшегося сметаны.

Агата Кристи — Декаданс (1991).

Агата Кристи — Щёкотно.

Агата Кристи — Мотоциклетка.

Агата Кристи — Его там не было.

Агата Кристи — Эпидемия.

Агата Кристи — Беглец.

Агата Кристи — Шпала.

Агата Кристи — Декаданс.

Агата Кристи — Эксперимент.

Агата Кристи — Кошка.

Агата Кристи — Красный петух.

Агата Кристи — Пулемёт Максим.
Back.

Девочка с Аляски наконец написала мне на почту. "Мне так трудно было пробираться через регистрацию на liveinternet.ru!" Угу. Примерно как если бы я решил зарегистрироваться на японском сайте.

Владик так и не вернул мне ни почту, ни ЖЖ, ни все мои остальные дневники на лиру, хотя обещал это сделать ещё неделю назад. И ни денег, ни времени на то чтобы это вернуть, не требуется. Ну, подождём. Пусть все видят, какой он садист. Пусть все видят.

И я буду об этом писать, пока все дневники, и почта, не вернутся на свое законное место.

Ещё три момента:

Некоторые говорят, что "такая ненависть — это настоящая любовь". Господа, вы слишком много читали Майн-Рида. У меня ненависть, это ненависть. Вы же не хотите сказать, что я тайно влюблён в Путина или Павловского.

Некоторые считают, что всё это детсад — драчки в песочнице совочками для куличиков — так вот, господа, Владик реально испортил мне жизнь. У меня вся жизнь завязана на почту и дневник. По работе в том числе. Просто как на средство связи. Владик очень сильно подгадил. Очень сильно. Сознательно подгадил, и радовался при этом. Приплясывал, наверное.

И последнее: я не буду общаться с теми, кто общается с Владиком, с человеком, который читает чужие письма. Владик — говно, и я не хочу иметь ничего общего с теми, кто в это говно вляпывается. Неважно, по незнанию или нечаянно — я не буду общаться с теми, кто в этом говне по имени "Владик" вымазался. Несмотря на всю личную симпатию. Если общаетесь с говном, сами становитесь, хм, не самой приятной субстанцией.

Не знаю, может быть, я старомоден, но — кто общается с подлецом, тот сам подлец.

Знаю, что скажут — а ты-то сам чего вляпался? Отвечаю: дурак был. Протупил. Бывает. Но подлецом никогда не был и не буду. И хочу одного — чтобы это было ясно всем.

Занятно, что чем дольше живёшь, тем труднее выживать. И тем интереснее. Как какого-то христианского мученика пытались задавить мраморными блоками, а он стонал, "Ещё! Ещё!". Христиане, конечно, ёбнутые люди, и на месте этого мученика я бы завопил, "Заебали, суки неприятные, уберите эту хуйню с меня нахуй сейчас же!", но в жизни выходит пока именно так. Наваливают и наваливают. И самому интересно, сколько сумеешь выдержать. И не сдаться, не просить пощады.

В принципе, даже непонятно, зачем я всё это пишу — наверное, пытаюсь в себе немножко разобраться — раньше-то было ого-го и шашками всех порубим — но сам принцип последних событий настораживает. Отказываться от своего ебись-оно-всё-кониками образа жизни я не собираюсь. Сколько мрамора не навали. Как в том анекдоте, "Рабинович, как ваше здоровье? — Не дождётесь!" Непонятно только, кто и зачем наваливает. Им-то зачем и с какого хуя это нужно? Почему у них нет своего, отдельного ебись-оно-всё-кониками образа жизни? Может, они просто не могут себе этого позволить, и оттого злятся? Им завидно? Что ж, тогда мне их жаль.

Наверное, вся суть христианского мученичества была в том, что мученикам было просто, элементарно, грубо-как-мычание, жалко своих мучителей. Потому что мучители не могли себе позволить того, что могли себе позволить их жертвы. Помните, как в "Бароне Мюнхгаузене" Янковский говорит — "Да, я смешон. Ведь так мало людей могут себе это позволить".

Я себе могу это позволить. Правда, под прессом я не буду петь хвалу Господу, а буду вопить "суки-гады-пидорасы-заебали-нахуй-чтоб-вас-всех-перевернуло-передёрнуло-и-через-забор-перебросило-и-чтоб-у-вас-сперма-вместо-насморка-была". Я только не понимаю, зачем им это надо.

— Молилась ли ты на ночь, Дездемона?
— Поди нахуй.

Писать грамотно, с заглавными буквами, со всеми знаками препинания — это не снобство, а просто проявление самодисциплины. В наш век рекламных слоганов, МТV и культуры немедленного макдональдсовского удовлетворения, писать с маленьких букв, и не исправлять свои ошибки, и игнорировать пунктуацию — так же разлагает ум, как кредиты за час, Единая Россия по телевизору, и умиротворяющее бурчание психотерапевтов на последних страницах газет.

Мы можем быть распиздяями, проёбывать всё что можно и что нельзя, но знание языка, и вера в его силу — это основа душевного равновесия. Говно случается, но если дело доходит до принципа, распиздяй не сдаст товарища, не станет сотрудничать с шакалами, не поддастся на шантаж. Это культура, как она есть.

Недаром ведь в Российской империи в гимназиях преподавали греческий и латынь, а в Англии до сих пор лучшие школы называются grammar schools. И недаром в библии сказано — "Сначала было слово".

И каждый раз, когда ты ленишься нажать кнопку "редактировать", чтобы исправить свою ошибку, ты проёбываешь кусочек своей души.

— Деточка, что это у тебя?
— Это слоник. Видишь, он идёт.
— А куда идёт слоник?
— Слоник плохо-ой и поэтому он идёт на-а-ахуй...

Каждый день меняю почту. К счастью, есть ещё много названий пароходов, чтобы мне хватило адресов как минимум на полгода. С паролями труднее. Тут приходят на помощь русские писатели и знаки препинания. Кириллица тоже помогает.

Сегодня увидел на почте письмо с моей регистрационной информацией, которую я ни разу не спрашивал. Тут же сменил почту и все пароли. Наверное, заголовок не совсем верен: я не убегаю, а просто пытаюсь защитить элементарное право на приватность переписки, уведомлений, и комментариев.

Не знаю, как кому, а мне чудовищно противно и неприемлемо, если кто-то читает мои письма. На ФСБ мне посрать — не уверен, что им будут интересны письма в духе "я хочу сорвать с тебя джинсы и впиться в твои огромные яйца" — едва ли в этом есть угроза безопасности путинской кровавой гэбне — но я категорически против того, чтобы это читал кто-то другой.

Так что заяц будет бежать и бежать.
Писателей и пароходов для паролей у меня ещё много.
А гаденький приезжий идиотик пусть старается, пыжится, надувает щёчки.

Врёшь, не возьмёшь. Пшёл нахуй. PS: Верни мне мою почту и мои другие дневники. Вор.

Агата Кристи — Позорная звезда (1993).

Агата Кристи — Айлавью.

Агата Кристи — Нисхождение.

Агата Кристи — Сирота.

Агата Кристи — Новый год.

Агата Кристи — Истерика.

Агата Кристи — Вольно!

Агата Кристи — Как на войне.

Агата Кристи — Молитва.

Агата Кристи — Джиги-дзаги.

Агата Кристи — Позорная звезда.

Агата Кристи — Я буду там.
Back.

.

Не знаю, может я заигрался в молодость, в юношеский радикализм, но я живу и буду жить так, как я хочу. Проще пристрелить, чем сломать. На последние деньги закажу три майки с Ходорковским. И то же самое с курением. Да, я знаю, что выкуривать три пачки в день — не гигиенично, нездорово, и чревато последствиями. Но зато это мой выбор.

Я люблю красивое. Отдельное. Не такое, как у всех. Я люблю свободу. А что может быть прекраснее сигарет? Жест прикуривания, клубы дыма в ночном воздухе, блеск маникюра, переполненная пепельница. Спросить сигарету — лучший способ познакомиться. Стол, заляпанный округлыми, как "знаки" из фильма Мела Гибсона, отпечатками пивных кружек — кстати, учёные выяснили, что пиво разрушает мозг в два раза медленнее, чем красное вино — сигаретные пачки, услужливо поднесенные зажигалки, полумрак и музыка.

Что вместо этого? Тапочки, яишница, и йогурт? Да ну нахуй. (затягиваюсь, пускаю дым в экран). Сигареты — лёгкое очарование порока. Особенно натощак. Особенно с похмелья. Особенно когда все тебе твердят, что "ты слишком много куришь". Да, я слишком много пью, слишком много курю, слишком много пишу и слишком много читаю. И вообще, слишком много живу.

Раньше я ещё слишком много занимался сексом. Но секс немного поднадоел, в отличие от сигарет. Невозможно ведь кончать 60 раз за день? А 60 сигарет выкурить — легко. А там, глядишь, и секс образуется, и разговоры на рассвете, и необязательная, но такая необходимая любовь.

А сдохну — ну и пусть. Освобожу место для clean-living менеджеров среднего звена, которые с утра жрут овсянку, не пьют и не курят, и вообще непонятно для чего живут; вероятнее всего, они живут для максимального предохранения своего тельца, как египетские фараоны, которые свои кости-мясо-кожу считали чем-то священным.

Закурим?

Меня выгнали из дома. Из-за бухла? Нет. Из-за курения? Нет. Из-за религии? Нет. Знаете, из-за чего? Из-за Михаила Борисовича Ходорковского. У меня есть красная майка с девизом "СВОБОДУ МБХ" на груди, и с портретом собственно МБХ на спине.

— Либо я, либо Ходорковский! — кричала мама так, будто я привёл лично Михаила Борисовича в квартиру и сказал что он будет у нас жить. От греха подальше запер майку в стол, под замок. Майка хоть и потрёпанная, и полинявшая с 2004 года, но всё-таки дорога мне как память о друзьях. — Убирайся прочь! — закричала мама. Я и убрался.

PS: Свободу Ходорковскому! (и майке).

Гектор проснулся первым. Слепо нашарил бутылку недопитого пива на столе. Жадно отпил. Его стало тошнить. Магда промычала что-то из литургии, перевернулась на другой бок и замолчала. Гектор порыкал, погыгыгыкал, но чтобы проблеваться, не хватало substance. Просто спазмы желудка. Гектор снова храбро отпил пива и прислушался. В желудке бурчало. "Наверное, он всё-таки решил переваривать", грустно подумал Гектор и со стоном встал с кровати. Магда во сне произнесла что-то на латыни, и перевернулась, сграбастав всё одеяло.

Слегка трясяся, Гектор вышел на кухню. В окна светил серый рассвет. "Как раз впору чтобы выброситься с 16-го этажа. В пять утра самое нереальное становится действительным." Гектор открыл окно и понюхал свежий весенний воздух. "Какая гадость!", захлопнул окно. Открыл холодильник. Холодильник взвыл мотором. Рядом с яйцами поселился сыр. На сыре поселилась неведомая человечеству, но очень пушистая форма жизни. "В блокадном Ленинграде, наверное, это съели бы", с сомнением в голосе сказал вслух Гектор, и захлопнул дверцу холодильника-инкубатора-инопланетных-форм-белковой-жизни.

Жрать было нечего.

Можно было бы, чисто гипотетически, спереть ключи от квартиры, и поехать в центр города, где водится крошка-картошка и датский хот-дог, и даже растворимый кофе, но ведь это как-то не комильфо, брать ключи без разрешения. А разрешение храпит, как Мария Медичи после причастия. Гектор явно представил себе, как ехидно шевелит пушком плесень на сыре в холодильнике.

Гектор сел за стол и принялся смотреть в серое весеннее небо за стеклом. Тишина действовала на нервы. Пушистая плесень в холодильнике радостно шевелилась. Желудок ворчал, брыкался, и требовал хоть чего-нибудь. Магда храпела, как трактор. Светало.

* * *

Хлопнула дверца холодильника. Засипела газовая конфорка. "Вот тебе, сука, вот тебе!" — злобно приговаривал Гектор, срезая плесень с сыра. "Что, испугался? А-а, то-то, мерзкий сраный вонючий сыр! Я тебя щас съем! Трепещи!" Гектор бросил три куска хлеба на сковороду с оливковым маслом, нарезал сыр ломтиками, поверх хлеба, и положил ломтики сыра греться и таять. Заодно поставил чайник, чтобы сделать чай.

Спустя час Магда всё ещё храпела, завернувшись в одеялку, а Гектор ходил взад-вперёд по квартире, и приговаривал, "Не, ну так же нельзя. Как это называется? Мне нужно в город. Кстати, отчего Магда не заведёт кошку? Тьфу, блять, ебать эту гипотетическую кошку. Мне же нужно в город! В город! Я хочу на волю! Но с кошкой было бы веселее. Хоть было бы кого потискать. А-а-а-а!!! По-любому, мне нужно в город! В город!". Магда храпела, как сломанный паровоз. Рассветное солнце медленно вело свою линию по задрипанным обоям.

Агата Кристи — Опиум (1995).

Агата Кристи — ХалиГалиКришна.

Агата Кристи — Тоска без конца.

Агата Кристи — Абордаж.

Агата Кристи — Вечная любовь.

Агата Кристи — Чёрная луна.

Агата Кристи — Сказочная тайга.

Агата Кристи — Трансильвания.

Агата Кристи — Насилие.

Агата Кристи — Ты и я.

Агата Кристи — Гетеросексуалист.

Агата Кристи — Опиум для никого.

Агата Кристи — Ни там, ни тут.

Агата Кристи — Дворник.
Back.

Не знаю почему, но ненавижу солнце. Пасмурный день — просто праздник жизни какой-то. Раньше — да, солнце радость. А сейчас — гнусный мучитель. Гляжу из-за занавески, и думаю, когда же эта мерзкая ебучая светящаяся штука уже уберётся, наконец, нахуй, за горизонт? Так оно, (оно?), сука, ещё и возвращается. Хлебом не корми, дай посветить. Как будто ему за это платят.

Voir la nuit comme le soleil nous accable.
Не в рифму, но правильно.

*

Moby and Mylene Farmer — Slipping Away.

.

Если русскому варвару стало тошно, то тошнить он будет на тротуаре. Если русский варвар едет в маршрутке, то он очень вежливо попросит остановить, потому что его "тошнит". В метро русский варвар постарается вырваться наружу, но, если понимает, что не успевает, постарается переждать на скамеечке, и потом подняться наверх, чтобы должным образом проблеваться. В такси русский варвар заранее предупреждает водителя, что его может тошнить, и что в таком случае необходимо остановить очень, очень быстро где-нибдь у газона.

Для русского варвара, которому стало тошно, наиболее опасны долгие перегоны метро, многолюдные улицы, и московские менты, которые почему-то считают любого блюющего человека законной добычей и врагом отечества.

Но русский варвар никогда не сдавался и никогда не будет сдаваться. Русский варвар так и будет ездить на маршрутках, метро, автобусах, такси, и прислушиваться к внутреннему зову — а не стошнит ли сейчас меня? Ай, кажется, стошнит. Остановите скорее, пожалуйста! А-а-а!

Но в метро я никогда ни разу не блевал. Ибо дурной тон.

.