Жидовский гений» – так писали в польских газетах об Аркадии Райкине. Стоило ему пересечь государственную границу, как все рецензенты в Париже, Берлине, Лондоне начинали повторять как заведенные: «приехал еврейский артист».
Что это было, знаменитый райкинский сценический прием – мгновенная трансформация, смена масок? Исчерпывающий ответ читатель может получить в Одессе: «чтоб да, так нет». В «дружной» семье советских народов Райкин также числился «не то чтобы совсем русским артистом».
/isroe.co.il/wp-content/uploads/2017/07/426021_main-90x70.jpg" target="_blank">https://isroe.co.il/wp-content/uploads/2017/07/426021_main-90x70.jpg 90w" width="640" />
Язык – не главное (к тому же в заграничных гастролях он предпочитал пантомиму) – Райкина, как и Чаплина, узнавали по глазам. Главный эффект райкинской трансформации – не в смене масок, которые одним своим появлением вызывали безудержный смех, а в том, как смех мгновенно трансформировался в грусть.
Вдруг смех обрывался – на сцене стоял сам Райкин, слегка склонив голову к плечу, и смотрел древними как мир глазами откуда-то – то ли из пустыни, то ли из-за черты оседлости, не знаю. Но одним лишь этим взглядом актер сметал шелуху злободневности, как бы говоря: я, ребята, не виноват, но так было, есть и будет всегда на свете – и грустно, и смешно, и горько, и сладко. Мы лишь теперь до конца поняли – это был не комический, а великий трагический актер. Вот так, склонив голову к плечу, он стоял, открытый со всех сторон, на «лобном месте» в центре сталинской империи под неусыпным оком Сосо и Лаврентия... Это было почти самоубийство – маячить перед их взорами. На сцене у его ног разверзался ГУЛАГ, а не оркестровая яма. Но этого ни «на театре», ни в быту никто из нас не замечал – он всегда летел легко, изящно, как по паркету.
[iflash=0,82
Говоря «еврейский артист», я ни в коем случае не имел в виду ничего такого местечкового. Когда он сбрасывал маску, посреди пустой сцены оставался одинокий джентльмен, подчеркивающий своим джентльменством свое одиночество. А ведь он был действительно один-единственный в своем роде. К тому времени, когда мы познакомились, еврейский театр, и не только Михоэлса, был уже стерт с лица советской земли. Еврейские артисты пошли кто куда, чаще всего в театр кукол. Кое-кого, если не ошибаюсь, Аркадий Исаакович взял в свою труппу. Но факт, что со сцены исчез еврейский язык... А Райкин сам по себе и на русском языке был еврейским театром.
Я не хочу отодвинуть в небытие остальных артистов Театра миниатюр под руководством Райкина. Они сами наступали на горло собственной песне. Да и мы, авторы, вместе с ними «отыгрывали короля» – зритель не только не знал наших фамилий – он вообще не подозревал о нашем существовании. А между тем райкинские авторы: от Владимира Соломоновича Полякова и до Жванецкого – это тоже еврейский театр Райкина. Порой, подбирая авторов, Аркадий Исаакович ходил по краю пропасти. Так, Александр Хазин, который попал в доклад Жданова и постановление ЦК вместе с Ахматовой и Зощенко с клеймом «пошляк Хазин», был даже оформлен заведующим литературной частью и получал зарплату.
Но всех – актеров, режиссеров, драматургов – Райкин жестко, даже жестоко подминал под себя, под свои замыслы. Его тяжелую руку мы испытали на себе при первой встрече. Нас с Володей Тихвинским (с ним мы более тридцати лет проработали в паре) представил Аркадию Исааковичу турецкий поэт Назым Хикмет. Переводчица Хикмета Муза Павлова привезла нас на машине в Переделкино на литфондовскую дачу, где он тогда жил. Разговор носил какой-то польско-турецко-еврейский характер.
Бежав из турецкой тюрьмы, Назым принял не советское, а польское подданство, потому что, естественно, не хотел, чтобы с ним проделали то, что Сталин уже проделал с другими турецкими коммунистами. И, конечно, тут же выплыл анекдот о еврее, который принял турецкое подданство, – «затурканный еврей», а потом, как всегда бывает, еврейский вопрос возобладал над всеми другими вопросами – и Назым завелся на анекдоты про пана Кона (под этой фамилией в Польше и Чехословакии фигурирует наш родной Рабинович). Например: Кона спрашивают при приеме в партию:
– Что вы будете делать, если откроют границу с ФРГ?
– Я залезу на дерево.
– Зачем?!
– Чтобы меня не затоптали, когда все кинутся туда.
Словом, этот вечер с лауреатом Международной ленинской премии мира прошел в атмосфере сплошной антисоветчины. И когда на выезде с литфондовской дачи нам преградила дорогу «Волга», став поперек шоссе, и из нее вышли двое в кожаных пальто – я как-то даже не очень удивился. Скорей всего, дача была нашпигована микрофонами... Один «кожан», высокий (его лица я не разглядел – видел только кожаную грудь) каким-то «засекреченным» голосом назвал мою фамилию (откуда он мог ее узнать на шоссе?) и велел пройти в машину. Другой, приземистый, проделал то же самое с Тихвинским... Но тут мы их стали узнавать: сперва приземистого – это был поэт Гриша Поженян, мы с ним росли в Харькове в Мордвиновском переулке возле синагоги, а второй, с «засекреченным» голосом, оказался... Райкиным. В жизни он только так и разговаривал, как будто по секрету, потому что экономил голос, жесты, сердце – все только для сцены.
Читать далее...
***
Фото: Özgür Gürgey
