Все плохое отходит, как луковая шелуха.
Ты, блестящий и чистый — под нож бы твою сердцевину.
Но ведь ты, как и я — умеешь не вполовину, собираешь слова
на мозаику для стиха. Если кто без греха — то не мы.
Прикрывай-ка спину. Замечаешь ли ты, что за нами уже моря?
Я с тобой говорю, даже слова не говоря — ты молчишь
и над нами туманы врастают клином.
Как живешь ты, мой мальчик? Присядем и расскажи.
Всё не спишь ли ночами, баюкает ли усталость? Если знать
бы тогда, что совсем ничего осталось —
разрешили бы мы себе так утонуть во лжи?
Даже солнце, смотри, прибавляет во мне морщин —
я смотрю на него, так нелепо и сладко жмурясь.
Ты уходишь, неслышно теряясь в изгибах улиц — будто
в сене иголка. С концами. И не ищи. И так было всегда, —
наконец-то я поняла, почему так неистово грызла себя
и злилась: когда каждый свой маленький нерв отдаешь
на милость, то невольно в ответ ожидаешь чуть-чуть тепла.
Я садилась в автобус, а ты убегал домой. Там тепло,
сериалы, — а тут кутерьма и слякоть. Я ведь не понимала,
как можно при людях плакать, пока не довелось испытать
на себе самой. Ты шутя отвечал мне, — не ной, это не
предел. Но внутри открывались забытые сломы трещин.
Знаю, ты меня вспомнишь. Но вспомнишь всего лишь вещью —
триста тысячной вещью, которой ты овладел.
Я садилась в автобус, а ты уезжал в метро. И с полсотни
огней разделяли сплошным потоком — или фары машин,
или свет промелькнувших окон, или вывески ярких
закусочных и бистро. Даже в шумной толпе ощущаешь
себя как перст — если в ребрах остро и безудержно
рвутся струны. И, наверное, если мы сядем гадать на рунах,
— они точно нам скажут о том, что причина есть.
Разговор догорает с рассветом немого дня. Может, лет
через пять ты опять меня спросишь — как ты? А я вспомню
всех тех, кто давно погребен, оплакан — всех несчастных,
любивших нелюбящую меня. Я спрошу — почему ты
находишь во всем резон? Многозначно ответишь,
что жизнь — это автострада: мы намеренно тиснем
к обочине тех, кто рядом, и стремимся догнать
уходящих за горизонт.
Я смотрела в окно, будто там не стекло — витраж,
и косые лучи освещали оббивки кресел. От тебя у меня
— только пару десятков песен, да и то среди них нет
мотива, который наш. Откровенный муляж — улыбаться,
когда невесел, — это ты научил, когда то ли шутил,
то ли врал. Вот, к услугам твоим — самолет, тишина,
вокзал, неподъемный багаж многотонных, тяжелых если.
Забирай, все что хочешь, но не говори, что медь,
что отточенный нож протаранил твою сердцевину.
Просто ты — как и я, ты умеешь не вполовину.
Но тебе, как и мне, тяжелей всего так хотеть.
© Хранить Тишину. |
|
