ЭТЮД В СИРЕНЕВЫХ ТОНАХ













Я - белая сирень. Медлительно томят
Цветы мои, цветы серебряно-нагие.
Осыпятся одни - распустятся другие,
И землю опьянит их новый аромат!

Я - тысячи цветов в бесслитном сочетанье,
И каждый лепесток - звено одних оков.
Мой белый цвет - слиянье всех цветов,
И яды всех отрав - моё благоуханье!

Меж небом и землёй, сквозная светотень,
Как пламень белый, я безогненно сгораю...
Я солнцем рождена и в солнце умираю...
Я жизни жизнь! Я - белая сирень!











Надежда Тэффи. 1934

Исаак Левитан. Белая сирень. 1895

ЭТЮД В СИРЕНЕВЫХ ТОНАХ


Сливались ли это тени,

Только тени в лунной ночи мая?

Это блики или цветы сирени

Там белели, на колени

Ниспадая?

Наяву ль и тебя ль безумно

И бездумно

Я любил в томных тенях мая?

Припадая к цветам сирени

Лунной ночью, лунной ночью мая,

Я твои ль целовал колени,

Разжимая их и сжимая,

В томных тенях, в томных тенях мая?

Или сад был одно мечтанье

Лунной ночи, лунной ночи мая?

Или сам я лишь тень немая?

Иль и ты лишь моё страданье,

Дорогая,

Оттого, что нам нет свиданья

Лунной ночью, лунной ночью мая...

Иннокентий Анненский. TRAUMEREI. 1906

Джеймс Шеннон. 1862-1923. Весной

ЭТЮД В СИРЕНЕВЫХ ТОНАХ





Перо задело о верх экипажа.

Я поглядела в глаза его.

Томилось сердце, не зная даже

Причины горя своего.


Безветрен вечер и грустью скован

Под сводом облачных небес,

И словно тушью нарисован

В альбоме старом Булонский лес.


Бензина запах и сирени,

Насторожившийся покой...

Он снова тронул мои колени

Почти не дрогнувшей рукой.






Анна Ахматова. Прогулка. 1913

Пьер Огюст Ренуар. Женщина в белой шляпе. 1890

НЕЖНЕЕ, ЧЕМ ЛАНДЫШ...


Твой смех прозвучал серебристый,

Нежней, чем серебряный звон, -

Нежнее, чем ландыш душистый,

Когда он в другого влюблён.


Нежней, чем признанье во взгляде,

Где счастье желанья зажглось, -

Нежнее, чем светлые пряди

Внезапно упавших волос.


Нежнее, чем блеск водоёма,

Где слитное пение струй, -

Чем песня, что с детства знакома,

Чем первой любви поцелуй.


Нежнее того, что желанно

Огнём волшебства своего, -

Нежнее, чем польская панна,

И, значит, нежнее всего.




Константин Бальмонт. Нежнее всего. 1902

Кристина Робертсон. Портрет княгини Зинаиды Ивановны Юсуповой. Около 1840

ЦВЕСТИ ШИПОВНИКИ, АЛЕЯ...


И будут огоньками роз

Цвести шиповники, алея,

И под ногами млеть откос

Лиловым запахом шалфея,

А в глубине мерцать залив

Чешуйным блеском хлябей сонных,

В седой оправе пенных грив

И в рыжей раме гор сожжённых.

И ты с приподнятой рукой,

Не отрывая взгляд от взморья,

Пойдёшь вечернею тропой

С молитвенного плоскогорья...

Минуешь овчий кошт, овраг...

Тебя проводят до ограды

Коров задумчивые взгляды

И грустные глаза собак.

Крылом зубчатым вырастая,

Коснётся моря тень вершин,

И ты возникнешь, млея, тая,

В полынном сумраке долин.

Максимилиан Волошин. 14 июня 1913

Джордж Фредерик Уоттс. Выбирающая
(Эллен Терри). 1864

ИЮНЬ. ЦВЕТ ИРИСА


В конце страдания
появилась дверь.

Выслушайте меня:
то, что вы называете смертью,
я помню.

Сверху шорохи, колыхание ветвей.
И - провал. Тусклое солнце
мерцает над голой поверхностью.

Страшно,
оставаясь сознанием,
быть похороненным в чёрной земле.

Но это прошло. То, чего вы боитесь,
быть душой, погружённой в молчание,
кончилось внезапно; земля
чуть подалась - первое, что различаю:
птицы, мелькающие в низком кустарнике.

Вы, не помнящие
переход из другого мира,
слышите, я снова могу говорить;
возвращающийся из забвения
возвращается, чтобы найти свой голос.

Из центра моей жизни забил
могучий фонтан - глубокие синие
тени на морской лазури.






Луиза Глюк. Дикий ирис. 1992

Роберт Рид. Ирисы. Фрагмент. 1895-1900

ИЮНЬ. ЦВЕТ ИРИСА


Как хорош, как пригож мой развесистый сад,
Где узорные сосны недвижно стоят.
Весь пропитан смолой их лесной аромат.
Как хорош, как пригож мой запущенный сад.

Я устала смотреть, как струится поток,
Как глядится в него золотистый цветок.
Жёлтый венчик его, будто шлем золотой,
Блещет в сумраке грёз непокорной мечтой.

Я пошла на лужайку, где ныла пчела,
Где разросся жасмин и сирень отжила,
Где рассыпала жимолость розовый цвет,
Где жужжанье и свет, где молчания нет.

Я бродила в тени, под навесом ветвей,
Где прохлада и тишь, где мечтанья живей,
Где на мшистой траве, и бледна, и чиста,
Бледных лилий сплелась молодая чета.

Я искала огня - и наскучил мне зной,
Но томилась душа в полутени больной.
О, как грустно одной в этой чаще глухой,
Где назойлива жизнь и неведом покой!

И вернулась я вновь в мой забытый приют,
Где сказанья, как волны, плывут и поют,
Где журча по камням, так певуч, так глубок,
О прошедшем звенит говорливый поток.

И дремлю я, и внемлю. И грезится мне
О далёких веках, о забытой стране.
И на тонком стебле тихо клонится вниз
Символ рыцарских дней - благородный ирис.




Мирра Лохвицкая. Жёлтый ирис. 1898-1900

Артур Хьюз. Прекрасная Розамунда. 1854

НО В ВОЗДУХЕ ДЫШАЛ ЖАСМИН...




Я сквозь незапертые двери
Вошёл в давно знакомый дом,
Как в замок сказочных поверий,
Постигнутый волшебным сном.

Сквозь спущенные занавески
Чуть проникали тени дня,
И люстры тонкие подвески
Сверкали бледно, не звеня.

И так шаги казались странны,
Почти заглушены в коврах,
Картины, тёмны и туманны,
Терялись смутно на стенах.

Я встретил взгляд без выраженья
Остановившихся часов.
Полузасохшие растенья
Стояли стражей мертвецов.

Я заглянул... Она смотрела,
Как тихо догорал камин.
Зола каких-то писем тлела,
Но в воздухе дышал жасмин.

На платье белое - всё реже
Бросали угли отсвет свой.
Она вдыхала запах свежий,
Клонясь всё ниже головой.

И, не весёлый, не печальный,
Я скрылся, как вошёл, без слов,
Приняв в гостиной взгляд прощальный
Остановившихся часов.



Валерий Брюсов. Прощальный взгляд. 1901

Франц Ксавье Винтерхальтер. 1805-1873. Королева Виктория

ЭТЮД В ЦВЕТОЧНЫХ ТОНАХ. ЛИЛИЯ И РОЗА








Я к розам хочу, в тот единственный сад,
Где лучшая в мире стоит из оград,

Где статуи помнят меня молодой,
А я их под невскою помню водой.

В душистой тиши между царственных лип
Мне мачт корабельных мерещится скрип.

И лебедь, как прежде, плывёт сквозь века,
Любуясь красой своего двойника.

И замертво спят сотни тысяч шагов
Врагов и друзей, друзей и врагов.

А шествию теней не видно конца
От вазы гранитной до двери дворца.

Там шепчутся белые ночи мои
О чьей-то высокой и тайной любви.

И всё перламутром и яшмой горит,
Но света источник таинственно скрыт.





Анна Ахматова. Летний сад. 1959

Эмиль Вернон. Женщина с розами. 1909

ИЮНЬ. ГЛАЗА НЕВЕДОМОЙ АНЮТЫ








Средь шумного бала, случайно,
В тревоге мирской суеты,
Тебя я увидел, но тайна
Твои покрывала черты.

Лишь очи печально глядели,
А голос так дивно звучал,
Как звон отдалённой свирели,
Как моря играющий вал.

Мне стан твой понравился тонкий
И весь твой задумчивый вид;
А смех твой, и грустный и звонкий,
С тех пор в моём сердце звучит.

В часы одинокие ночи
Люблю я, усталый, прилечь -
Я вижу печальные очи,
Я слышу весёлую речь;

И грустно я так засыпаю,
И в грёзах неведомых сплю...
Люблю ли тебя - я не знаю,
Но кажется мне, что люблю!





Алексей Константинович Толстой. 1851

Иван Макаров. Портрет неизвестной. 1885

ЦВЕТЫ ЖИВУТ


Были такие монашки, которых местные жители
прозвали Божьими кокетками

Гюисманс





Я хочу остаться к Тебе поближе,
Чтобы всякий час услыхать Твой голос,
Мои руки бисер жемчужный нижут,
Перевить им пышный, зернистый колос.
Этот колос поле Тебе напомнит,
Он, как злак в земле, в косах моих тёмных.
И одну лишь лилию с горных склонов
Я заткну за пояс, за шнур плетёный.
Твой любимый цвет - голубой и белый,
Твоя Мать, я знаю, его носила.
Видишь, я такой же хитон надела,
Рукавом широким себя прикрыла.
У пречистых ног я сажусь, стихая,
Ярким светом в сердце горит виденье.
Ты любил Марию, но честь благая
Ведь и мне досталась в моём смиреньи.
Став рабой Твоей - стала я царицей,
Телом дева я и душой свободна.
Кипарисный дух от одежд струится...
Ты скажи - такой я Тебе угодна?







Аделаида Герцык. 1911

Чарльз Коллинз. Мысли монахини. 1851

ЦВЕТ ЛИЛИИ



Десять девушек едут Веной.
Плачет смерть на груди гуляки.
Есть там лес голубиных чучел
и заря в антикварном мраке.
Есть там залы, где сотни окон
и за ними деревьев купы...
О, возьми этот вальс,
этот вальс, закусивший губы.

Этот вальс, этот вальс,
полный смерти, мольбы и вина,
где шелками играет волна.

Я люблю, я люблю, я люблю,
я люблю тебя там, на луне,
и с увядшею книгой в окне,
и в укромном гнезде маргаритки,
и в том танце, что снится улитке...
Так порадуй теплом
этот вальс с перебитым крылом.

Есть три зеркала в венском зале,
где губам твоим вторят дали.
Смерть играет на клавесине,
и танцующих красит синим,
и на слёзы наводит глянец...

А над городом - тени пьяниц...
О, возьми этот вальс,
на руках умирающий танец.

Я люблю, я люблю, моё чудо,
Я люблю тебя вечно и всюду,
и на крыше, где детство мне снится,
и когда ты поднимешь ресницы,
а за ними, в серебряной стуже, -
старой Венгрии звёзды пастушьи,
и ягнята, и лилии льда...
О, возьми этот вальс,
этот вальс "Я люблю навсегда".



Я с тобой танцевать буду в Вене
в карнавальном наряде реки,
в домино из воды и тени.
Как темны мои тростники!..
А потом прощальною данью
я оставлю эхо дыханья
в фотографиях и флюгерах,
поцелуи сложу перед дверью -
и волнам твоей поступи вверю
ленты вальса, скрипку и прах.


Федерико Гарсия Лорка. Маленький венский вальс. 1929-1930

Джон Сингер Сарджент. 1856-1925. Мадам Рамон Суберкасо

ПО ЧАШКЕ


Профиль тоньше камеи,
Глаза как спелые сливы,
Шея белее лилеи,
И стан как у леди Годивы.

Деву с душою бездонной,
Как первая скрипка оркестра, -
Недаром прозвали мадонной
Медички шестого семестра.

Пришёл к мадонне филолог,
Фаддей Симеонович Смяткин.
Рассказ мой будет недолог:
Филолог влюбился по пятки.

Влюбился жестоко и сразу
В глаза её, губы и уши,
Цедил за фразою фразу,
Томился, как рыба на суше.

Хотелось быть её чашкой,
Братом её или тёткой,
Её эмалевой пряжкой
И даже зубной её щёткой!..

"Устали, Варвара Петровна?
О, как дрожат ваши ручки!" -
Шепнул филолог любовно,
А в сердце вонзились колючки.

"Устала. Вскрывала студента:
Труп был жирный и дряблый.
Холод... Сталь инструмента.
Руки, конечно, иззябли.

Потом у Калинкина моста
Смотрела своих венеричек.
Устала: их было до ста.
Что с вами? Вы ищете спичек?

Спички лежат на окошке.
Ну вот. Вернулась обратно,
Вынула почки у кошки
И зашила её аккуратно.

Затем мне с подругой достались
Препараты гнилой пуповины.
Потом... был скучный анализ:
Выделенье в моче мочевины...

Ах, я! Прошу извиненья:
Я роль хозяйки забыла -
Коллега! Возьмите варенья, -
Сама сегодня варила".

Фаддей Симеонович Смяткин
Сказал беззвучно: "Спасибо!"
А в горле ком кисло-сладкий
Бился, как в неводе рыба.

Не хотелось быть её чашкой,
Ни братом её и ни тёткой,
Ни её эмалевой пряжкой,
Ни зубной её щёткой!


Саша Чёрный. Городская сказка. 1909

Уильям Холман Хант. У честного труда прекрасное лицо. 1861

ДВОЕ


Ты мне сказала:
"Ночью
тебя я видала
с другой.
Снилось:
на тонкой ноте
в печке гудел огонь.
Снилось, что пахло гарью.
Снилось: метель мела.
Снилось, что та -
другая -
тебя у метро ждала.
И это было
началом
и приближеньем конца...
Я где-то её встречала -
жаль,
не помню лица.
Я даже тебя
не помню.
Помню,
что это -
ты...
Медленно
и небольно
падал снег с высоты.
Сугробы росли неизбежно
возле холодной скамьи.
Мне снилась твоя усмешка.
Снились
слёзы мои...
Другая
сидела рядом.
Были щёки
бледны...
Если всё это -
неправда,
зачем тогда
снятся сны?!
Зачем мне -
скажи на милость -
знать запах
её волос?.."
А мне
ничего не снилось.
Мне просто
не спалось.


Роберт Рождественский

Илья Глазунов. Любовь. 1955

ДВОЕ










Прекрасен рот, как роза, припадая
К другому рту. Прекрасен дар богов.
Румяность крови в рденье лепестков,
Страсть смотрит в вечность,
в сердце расцветая.

Из капли счастья - океан без края,
Огонь залил все грани берегов.
Но есть костры, чей огнь белей снегов,
Где дух поёт, в отъятости сгорая.

Красив в веках тот звонкий сазандар,
Что сплёл ковёр из облачной кудели,
Струна любви, пронзённый Руставели.

Красив расцвет лилейно-белых чар,
Снежистый лотос в водной колыбели.
Луна - вдали, как далека - Тамар.








Константин Бальмонт. Два цвета. 1917

Петер Беренс. Поцелуй. Ксилография. 1898

ЦВЕТ ЛИЛИИ


Она заходила антрактами -
красивая, стройная, бледная,
С глазами, почти перелитыми
всей синью своею в мои,
Надменная, гордая, юная
и всё-таки бедная-бедная
В ей чуждом моём окружении
стояла, мечту затаив.
Хотя титулована громкая
её мировая фамилия,
Хотя её мужа сокровища
диковинней всяких чудес,
Была это тихая женщина -
как грустная белая лилия,
Попавшая в море, - рождённая,
казалось бы, грезить в пруде...
И были в том вычурном городе
мои выступленья увенчаны
С тюльпанами и гиацинтами
бесчисленным строем корзин,
К которым конверты приколоты
с короной тоскующей женщины,
Мечтавшей скрестить наши разные,
опасные наши стези...
Но как-то всё не было времени
с ней дружески поразговаривать:
Иными глазами захваченный,
свиданья я с ней не искал,
Хотя и не мог не почувствовать
её пепелившего зарева,
Не знать, что она - переполненный
и жаждущий жажды бокал...
И раз, только раз, в упоении
приёма толпы триумфального,
Спускаясь со сцены по лесенке,
ведущей железным винтом,
Я с нею столкнулся, прижавшейся
к стене, и не вынес печального
Молящего взора - дотронулся
до губ ещё тёплым стихом...

Игорь Северянин. Лилия в море. 1930

Гертруда Лоуренс. Фотограф Сесил Битон. Сотби, Лондон. 1927

АВГУСТ


Как ясен август, нежный и спокойный,

Сознавший мимолётность красоты.

Позолотив древесные листы,

Он чувства заключил в порядок стройный.


В нём кажется ошибкой полдень знойный, -

С ним больше сродны грустные мечты,

Прохлада, прелесть тихой простоты

И отдыха от жизни беспокойной.


В последний раз, пред острием серпа,

Красуются колосья наливные,

Взамен цветов везде плоды земные.


Отраден вид тяжёлого снопа,

А в небе журавлей летит толпа

И криком шлёт "прости" в места родные.




Константин Бальмонт. Август. 1894

Джон Уильям Годвард. Летние цветы. 1903

АВГУСТ


Весёлый день горит... Среди сомлевших трав
Все маки пятнами - как жадное бессилье,
Как губы, полные соблазна и отрав,
Как алых бабочек развёрнутые крылья.

Весёлый день горит... Но сад и пуст и глух.
Давно покончил он с соблазнами и пиром, -
И маки сохлые, как головы старух,
Осенены с небес сияющим потиром.



Безуханно и цветисто
Чей-то нежный сгиб разогнут, -
Крылья алого батиста
Развернулись и не дрогнут.

Всё, что нежит - даль да близь,
Оскорбив пятном кровавым,
Жадно маки разрослись
По сомлевшим тучным травам.

Но не в радость даже день им,
Тёмны пятна маков в небе,
И тяжёлым сном осенним
Истомлён их яркий жребий.

Сном о том, что пуст и глух
Будет сад, а в нём, как в храме,
Тяжки головы старух,
Осенённые Дарами.



Иннокентий Анненский. Трилистник Соблазна
Маки. Маки в полдень. 1909

Эмиль Вернон. Девушка с маками. 1915

ЭТЮД В ГАЛАНТНЫХ ТОНАХ


Любви утехи длятся миг единый,

Любви страданья длятся долгий век.

Как счастлив был я с милою Надиной,

Как жадно пил я кубок томных нег!


Но ах! недолго той любови нежной

Мы собирали сладкие плоды:

Поток времён, несытый и мятежный,

Смыл на песке любимые следы.


На том лужке, где вместе мы резвились,

Коса скосила мягкую траву;

Венки любви, увы! они развились,

Надины я не вижу наяву.


Но долго после в томном жаре нег

Других красавиц звал в бреду Надиной.

Любви страданья длятся долгий век,

Любви утехи длятся миг единый.





Михаил Кузмин. Любви утехи. 1906

Федерико Андреотти. 1847-1930. Настойчивый ухажёр.

ЭТЮД В ГАЛАНТНЫХ ТОНАХ













У вас душа - изысканный пейзаж,
Где пляшут маски, вьются бергамаски,
Бренча на лютнях и шутя, - глаза ж
У всех печальны сквозь прорезы маски.

И, воспевая на минорный тон
Восторг любви, сердцам любезный юным,
Никто на самом деле не влюблён,
И песня их слита с сияньем лунным,

С печальным, нежным, что мечтать зовёт
В широких кронах соловьёв несмелых
И сладко плакать учит водомёт,
Меж мраморов колеблющийся белых.










Поль Верлен. Лунное сиянье. Галантные празднества. 1869

Федерико Андреотти. 1847-1930. Занятия музыкой