Бож-же мой! Кого только не встретишь на этой земле! Поистине – кому-то жемчуг кажется слишком мелким, а у кого-то супчик мог бы быть и погуще.

Попал я как-то в ресторан. Приятель позвал. Сам я в такие заведения не ходок, потому что – где можно действительно хорошо поесть – там в трубу вылетишь. А где одно название – ресторан – чего я там потерял. Но… на халяву сходить в кабак – это ж…

В общем, сидим мы, жуем жареные подошвы и пьем фиолетовый уксус с молдавским названием. А за нашим столом разместился еще один… любитель красивой жизни. Ну, о-о-очень любопытный экземпляр. Он, похоже, все меню заказал. Официанты тащили ему одно блюдо за другим, а он брал или отрезал кусочек, пробовал, потом с брезгливо-презрительной физиономией фыркал и вяло махал кистью руки – мол, уберите.

Когда этот дядька заметил, что я за ним наблюдаю, он вдруг тормознул официанта и сказал ему:»Ты убирай, если вот эти ребята откажутся.» И повернулся к нам:»Вы, братцы, без обиды. За все уплачено – чего добру пропадать!» Вот тут-то я, пользуясь моментом, и поинтересовался чехардой с тарелками, которую он устроил на столике. Дядька вздохнул, как больная корова:" Избаловался я . От покойного тестя нахватался. Он в жизни твердую уверенность имел – всякую еду надо есть там, где ее придумали-изобрели. Откуда она родом. Если шашлык хочешь – на Кавказ езжай. Суп черепаховый – дуй в Париж. Что на деревьях, да на грядках растет – то же самое. При тебе их срывать должны с грядки. Или с ветки. Нда-а… А, вашу мать, я-то здесь живу! Бизнес здесь основной, семья здесь. Основная… Че мне теперь – с голоду подыхать? Вот и перебираю кабаки, чтобы найти для себя чего-нибудь съедобное – поблизости.» Я даже удивился такому обороту дела. А потом засмеялся недоверчиво:" А вы, я извиняюсь, попробуйте неделю ничего не есть вообще. Обычно после такого перерыва все подряд летит. Со свистом!» Мученик от гастрономии угрюмо набычился:" Умен ты… не по годам. Голодовку делал я. Сразу в башке появляется – а на хрена я полжизни угробил, бабки эти вонючие заколачивал? В самолет и – тама. Все по новой начиналось. Всю Европу облазил, всю Америку – и простую, и где по-латински говорят. А вот в Африку – не-е-ет уж. Совсем не тянет. Конкурента своего я съем и даже не икну. В переносном смысле. Но, как представлю себе – папуасы человечинкой балуются. И вспомню разговоры про наши пирожки с кошатиной и шашлыки из ишаков… Брр-р!»

Оказывается, пока я в бане был, кто-то мне звонил несколько раз. Номер незнакомый. Ладно, думаю, если очень нужен – дозвонятся. А – все-таки неспокойно как-то. Ерзал, ерзал. Не вынесла душа – плюнул и позвонил. Какой-то дядька хриплым голосом объяснил мне, что это он звонил, его попросил другой мужик, которого к ним в палату из реанимации приволокли. На мой вопрос – как зовут мужика – дядька злобно прохрипел, что у него мало единиц и чтоб я приходил и сам разбирался, кого как зовут. И отключил телефон. А при чем здесь его единицы?

Все время, пока я добирался до больницы, заглядывая в магазины и покупая всякую ерунду, все думал, думал – но так и не вспомнил никого из старых знакомых, исчезнувших из поля зрения.

Зайдя в палату, я понял, что даже при желании не смогу узнать человека, голова которого замотана бинтами так, что щели были только там, где глаза и рот. Но по поднятому для привета кулаку с набитыми суставами я сразу вспомнил – Валера! Нда-а…

Знакомы с ним мы были по спортивной школе. Я там играл в волейбол – баскетбол, а Валера шлялся в кимоно – он был какой-то восточный единоборец. Особо тесных отношений у нас с ним не было, хотя он не раз звал меня в гости.

Ну вот. Для начала этот, который в бинтах, стал расшаркиваться, что побеспокоил. Я его вежливо послал, и он тогда доверительно сказал, что очень нежелательно будет, если кто-то еще узнает о том, где он есть.

Пришлось мне этого Валеру навещать до его выздоровления – так и не научился я в некоторых случаях говорить «нет». Слово за словом, мало-помалу – рассказал он мне, чем он занимался то время, пока мы с ним не виделись. А чем для него эти занятия кончились – результат был у меня перед глазами.

Нет. По-моему, аферисты – это племя невымирающее. Такое же, как и их клиенты. И те, и другие размножаются со скоростью кроликов.

«Специализацией» Валеры были туристические агентства – однодневки. Брал он у человека деньги, взамен этот человек получал путевку, страховку, полис, билеты на всякий транспорт вплоть до автобуса. Где все это Валера брал? По его же выражению – это особой роли не играет. Места надо знать. А потом – обана! – и пропадал из… сектора обстрела. Валера был, похоже, разумным трусом и избегал связываться с большими деньгами. Он обещал своим клиентам – потерпевшим что-нибудь вроде Геленджика или Иссык-Куля. Пятизвездочных дел Валера не касался. Была у него «крыша» - бандюган – авторитет, с которым они учились в одном классе.

Все было нормально… до поры до времени. А потом… Продал Валера по незнанию липовую черноморскую путевку племяннику важного (для наших мест) чиновника нашего города. И одновременно «крыша» его попала под волну борьбы с наркомафией – подбросили ему героин и закрыли – с обещаниями пяти лет каникул. Привычка к защищенности подвела Валеру. Его отыскали моментально, вывезли в лесопосадки и с помощью бейсбольных бит объяснили ему, что он ошибся. Когда менты рассказывали врачам, что Валера в таком виде прополз полтора километра по проселочной дороге до шоссе – врачи скептически - недоверчиво улыбались.

Единственным светлым пятном во всей этой невеселой истории для Валеры было то, что узнавшие о его нынешнем состоянии потерпевшие отказались от исков все, как один.

Играл я за факультет в баскетбол на первенство МГУ. И был у нас в команде – как сейчас его бы обозвали – легионер. Натуральный папуас из Центрально – африканской республики. Страна эта, говорят, была когда – то французской колонией, поэтому и родной язык у легионера был – парле франсе. И звали его – Филипп. Был он уже, по-моему, на четвертом курсе, и по – русски тарахтел очень шустро. И как – то незаметно мы с этим Филиппом сдружились. (Ну, у меня, наверно, эта дружба была из чистого любопытства и ради понтов – типа, во, у меня какие дружки гуталиновые есть!)

Я к чему веду – то? Да к тому, что как – то увидел я Филиппа, беседующего с дамой. Как потом выяснилось, это была его сводная сестра из того же африканского места и такая же черно – блестящая. Только вот папа у нее вроде бы был колонизатор, поэтому черты лица у Франсуазы – так ее звали – были довольно – таки европейскими. Я ее как разглядел – так сразу и сомлел. Ну как же! Мало того, что экзотика такая, так еще и симпатичная! Вцепился я в Филиппа, как репей в собачий хвост. Он по своим капиталистическим меркам до-о-олго понять не мог, чего мне от него надо. А когда до него дошло, наконец, он с таким великосветским негодованием плюнул и завопил: « Я что – сутенер, по-твоему?! А ты знаешь, что они на социальной лестнице стоят ниже проституток!» Потом Филипп как-то сразу успокоился и спокойным тоном сказал: «Я вас познакомлю.»

И, действительно, познакомил. Подвел меня к ней и сказал: «Франя, это – Борис. Он с тобой потрахаться хочет.» Похлопал меня по плечу и удалился. А я от конфузии остолбенел. Но – как оказалось – совершенно напрасно. Франсуаза взяла меня под руку и повела по коридору. «Борис, ты только пойми меня правильно и не обижайся. Ты красивенький мальчик, и все такое – но мне для секса нужен самец. Понимаешь? Настоящий самец.» Я от ее близости впал в лирику и особо ее не слушал. Но разговор поддерживал: «А я что – самка, по-твоему?» Она досадливо поморщилась: «Как тебе объяснить…» И тут же встрепенулась: «Вон, смотри!» У окна стояла группа. В центре ее возвышался еще один негр с нашего факультета. Но, в отличие от Филиппа и Франсуазы, этот кадр был очень похож на иллюстрацию к теории Дарвина. Которая – о происхождении человека от обезьяны. Узенький лобешник, глубоко – глубоко сидящие под надбровными дугами глазки. Челюсть нижняя – как ковш экскаватора. И кисти рук ниже колен болтаются. По все статьям – красавЕц! Франсуаза с радостной улыбкой помахала ему рукой и повернулась ко мне: «Вот что я имею в виду под словом «самец». К нему очередь стоит. Все эти болгарки, полячки и другие… соцстраны – они без ума от Ричарда. Дерутся из-за него, представляешь? Только ваши боятся, из-за вашего КГБ, а то бы тоже в этой очереди стояли.» Я помаленьку стал очухиваться от лирики: «И ты, что ли, в очереди в этой?» Франсуаза гордо улыбнулась: «Я – вне конкурса!» До меня дошел, наконец, весь смысл разговора. Я расправил плечи, заиграл мускулатурой и завопил: «А почему ты так уверена, что я слабее этого неандертальца, а? Да ты знаешь, что после меня дамам скорую помощь вызывали!» Она засмеялась: «Я не знаю, почему твоим дамам скорую помощь вызывали, но дело не в мускулатуре, а в генетике. Негроидный тип людей…» И тут эта черная фиалка Монмартра как начала сыпать научной терминологией, от которой у меня всегда начиналась изжога и кружение в голове. Я навис над ней и перебил: «А мне – хрен с ней, с твоей наукой! Сколько эти академики косяков напороли, лженаук напридумывали! Ты мозги генетикой не забивай себе и… людям. Ты попробуй! А потом скажешь – самец я, или… мерин.» Франя поинтересовалась: «А что есть – мерин?» Я помялся – что-то я разошелся – и махнул рукой: «У Филиппа спроси. Или вон – у самца своего!» Франсуаза опять засмеялась и успокаивающе похлопала меня по руке: «Ладно, Борис. Я не хочу, чтобы ты думал обо мне плохо. Ты такой смешной! Я завтра уезжаю на неделю в Ленинград. Когда вернусь – приходи ко мне. Моя комната – шестьсот тринадцатая.» Она подмигнула мне и пошла… к самцу! Но мне было уже наплевать. Меня распирало возмущенно - радостное предвкушение.

Всю эту неделю я жил в таком режиме – как будто я готовлюсь к финальному бою на первенство Москвы. Никаких сигарет, никакого пива! Мясо со сметаной, сметана с мясом, сало копченое, сало соленое, сало жареное. Всякие фрукты и… опять мясо. Со сметаной!
Здоровье из меня лезло во все дырки.

… Под утро я лежал рядом с Франсуазой, как чехол от спиннинга –пустой и мятый. Мне уже ничего не хотелось. И профиль ее меня совершенно не возбуждал. Медленно, как мужики с похмелья, шевелились мысли: «Ну и… Доволен? И какая разница между ней и Наташкой? Или Ленкой? Или… да кем угодно! Ни-ка-кой разницы! Стоило огород городить. Лежит, понимаешь, рядом. Как калоша фабрики «Скороход» - черная и блестящая. А внутри – красная. Валить надо отсюда. Пусть ее… самец – орангутанг развлекает… доводит до чувства… глубокого удовлетворения.»

От всей этой истории я что поимел? Да ничего. Одно расстройство. Разве что - возможность при случае с полным правом заявить: «Знаем. Пробовали. Ничего особенного.»

Недалеко от Челябинска есть город Миасс. Там еще хорошие машины делают под названием «Урал». И в этом городе живет старый мой – еще с армии – дружок Николка.

У нас с ним много общего, но при этом есть одно, можно сказать, коренное отличие – у Николы здоровый образ жизни – это его естественное состояние. А у меня такой образ жизни бывает припадками. И, чем я старше становлюсь, тем больше становятся промежутки между такими припадками. Но при этом все время стараюсь доказать и себе и людям, что я еще – ого-го! – и что моя бурная жизнь на меня плохо не влияет. Вот ради таких доказательств я и встрял в такое мероприятие, участвовать в котором мне… в общем, мягко говоря, кишка у меня тонка для таких мероприятий. Даже сам Никола меня отговаривал. Но… как же! Хорошие понты – они ведь дороже денег. Для меня три дня на лыжах с заходами на попутные вершинки Южного Урала (который от старости и от того, что с ним неправильно обращались, уже развалился наполовину, поэтому заходы на вершинки я считал легким делом) мне это все казалось прогулкой по московскому парку.

Нда-а… Десяток (кроме меня) здоровенных мужиков и пять не менее… жизнеспособных… дам
сорвались с места, как будто за ними зоновские псы погнались. У меня была одна мысль в голове – не обкакаться перед публикой, поддержать московскую марку. А темп был такой, что я, кроме лыжни , ничего больше не видел. Да и не хотел. Потому, что пришлось мне пахать, как двум папам Карлам, вместе взятым!

Когда поздним вечером в темноте мы устраивались на ночлег, Никола, почесывая шапочку у себя на затылке, сочувствуя, сказал: "Знаешь, че? Я знаю, ты мужик настырный, но… может, завтра тихонько обратно пойдешь, пока лыжня есть? А то тут посовещались – хотят скоростенки добавить – еще на пару перевалов заскочить." Я негромко заскрипел шеей, поворачивая к нему голову:" Коля! Я, похоже, уже простые вещи какие-то перестал понимать. Где радость? В чем удовольствие? Только тогда, когда залезаешь в палатку и и под нос себе бурчишь – молодец. Дошел. Не умер. Мазохизм получается высшей пробы. Натуральный! С утра до вечера терпеть, потом поспать, а с утра – опять терпеть?! И в этом – смысл вашей жизни?"

Никола пристально смотрел на меня, потом открыл рот… потом закрыл. А потом резко рубанул воздух ладонью:" Знаешь, что… Я на… вас, которые без водки жить не могут, смотрю – и тоже, как ты, удивляюсь!
День суррогатного веселья , два, а то и три дня потом страдаете с похмелья – смотреть на вас, и то больно. А потом неделю, а то и две косяки выправляете, по пьянке накосяченные. По твоему – вот это и называется жизнь? Со смыслом?"

При моем наплевательском отношении ко всяким вроде бы серьезным вещам не было ничего удивительного в том, что сначала я еле-еле втиснулся на вечернее отделение журфака Мгу. В связи с этим мне срочно пришлось устраиваться на работу, причем работа должна была иметь отношение к журналистике. И – как для меня специально – у входа на факультет появилось объявление – требуется курьер в газету «Правда». Ничего так – начало? В главную газету страны! В шесть секунд я оформился и приступил к своим обязанностям. (Последнюю, самую главную подпись ставил мне заместитель главного редактора… ну, назову его… Лукавец. А то ведь заметут! Как пить дать – застукают…)

Единственная женщина на всю редакцию, похожая на женщину (по моим тогдашним восемнадцатилетним понятиям) была секретаршей у этого самого Лукавца. Звали ее Валей. Ноги у нее малость подкачали, но зато все остальное… Губы без всякой помады были до того аппетитными, что я старался вообще на них не смотреть. Черно – блестящие волосы с крупными кудрями были собраны в конский хвост. Длинные ярко – красные ногти на красивых пальцах. Нда… Сколько бы я ни ездил на хромой козе вокруг да около – а главную достопримечательность никак нельзя не упомянуть. Ах, какая грудь у нее была! Обтянутая зеленой шелковой кофточкой, да в сочетании с балеринской талией…Вах-вах-вах… Айвазовский! (Забегая вперед, могу сказать, что почти не было разницы – в бюстгальтере Валя, или без него. А на ощупь – извините за выражение, органолептически – ее груди напоминали дыни – колхозницы. Почти…) А когда Валя улыбалась, видно было, как из ровного ряда беленьких зубов выдаются клыки. Это придавало ее улыбке какую – то хищность.

Так. А… о чем я вообще-то? Ах, да. Газета «Правда». Что хорошо помню – это напряженность атмосферы в редакции. Позже я мог сравнить ту вольнодумскую – местами – обстановку, которая была в «Московском комсомольце» в те года, и ощущение купания в речке с крокодилами, которое было у меня в редакции «Правды». Хотя мне, в принципе, опасаться было особо нечего. Работать там предстояло всего два месяца – до очередного призыва в армию – а потом меня переводили на дневное отделение. И тылы у меня были, можно сказать, защищены(как я по наивности считал, думая, что папанина кегебешность в случае чего мне поможет.) Поэтому, помню, что меня смех разбирал от явной и скрытой пугливости сотрудников редакции, фамилии которых чуть не каждый день можно было увидеть в газете. К этой самой Вале ни одна местная акула пера даже близко не подплывала. Наверное, поэтому мы с ней так быстро нашли общий язык. (Хотя, если опять же честно сказать – со стороны это выглядело так. Валя меня просто взяла за шкирку и проглотила. А потом пукнула – и на этом любовь прошла. Увяли, так сказать, помидоры.)

Не знаю, не знаю. Что там было внутри у этих избранников судьбы – но даже у сотрудников спортивного отдела я не видел в глазах жизнерадостности. Хотя… понимал бы я чего в колбасных-то обрезках! Работали люди – значит, натура была такая. Склад характера подходящий. Или отдрессировали так. Ну, Бог им судья. Я все эти детали описываю для того, чтобы легче было понять мои ощущения, когда меня застукали прямо – хотел сказать, на этой Вале. Нет, в этот раз она сидела на мне, лежащем на столе. Я еще помню, все порывался ей сказать, чтобы она не стучала так громко коленками по столу. Да куда там! Она если в раж входила – до окончания… процесса превращалась в автономную систему. Ни докричаться до нее, ни остановить – было невозможно. Я один раз попробовал – и зарекся! Она так оскалила свои клыки, так зарычала, что у меня позвоночник задребезжал с перепугу, и я заткнулся.

Картина была – типа Репина «Приплыли.» Глаза открываю, а вокруг стола стоят наблюдатели. Смотрят. Один мужик – секретарь главного редактора, и с ним еще двое таких же серьезных и широкоплечих. Валя наконец-то утробно заурчала и начала постепенно с меня слезать. Не обращая никакого внимания на мужиков, привела себя более-менее в порядок, подмигнула мне и ушла, громко стукая каблуками сапог. Мужики двинулись за ней. А я слез со стола и стал переживать.

Как потом выяснилось, зря я переживал. Все это так и утонуло в стенах редакции. Только секретарь главного редактора, когда я в очередной раз принес гранки на подпись, не поднимая глаз, сказал мне: «Язык за зубами держите. Вам же лучше будет.»

"Степа! Ты меня хорошо понял? Хлеб - только серый! - возьмешь в "Дели", остальное -на "Крылечке". Яйца бери коричневые, и смотри, чтобы крупные были!" Степан стоял навытяжку перед женой Катей и кивал головой, как китайский болванчик. Вчерашняя история, которая со Степой приключилась совершенно случайно, была основной причиной, по которой он теперь молчал в тряпочку и слушался жену беспрекословно.

В баню Степан ходил к соседу - через два дома, потому, что в своей развалился колосник, а сделать его - ну, никак не получалось. То материала нет, то с женой поругался, то... да забыл, и все!
В этот раз Степа от души попарился, помылся и сидел в предбаннике, мечтая о каком-нибудь маленьком чуде. Ну, например... Например , заходит в баню ее хозяин Николай с бутылкой и говорит... Заскрипела дверь и в предбанник вошел угрюмый Николай с бутылкой в руке: "Открывай пока, а я чего-нибудь зажевать принесу." У Степана отвисла челюсть. Но твердая прохладность в руке быстро привела его в чувство. Он замурлыкал:"Есть место в жизни чудесам...", одновременно откручивая пробку. Вернулся Николай с двумя стопками и большим желтым огурцом. Пили они молча. Николай угрюмо думал о чем-то своем, а Степан боялся спугнуть удачу - скажешь еще что-нибудь не то - Коля возьмет, да уйдет. Вместе с бутылкой. Налив по последнему стаканчику, Николай сунул пустую тару под скамейку, "Степан ! Еще будешь?" У того опять отвисла челюсть.

К слову сказать, Николай жил один - жена ушла от него сразу после того, как они выдали замуж последнюю из четырех дочерей. Никто из соседей так и не узнал - почему это вдруг Тамарка собралась и укатила в Россию. Вроде нормально жили, не хуже других. А у Коли спросить... У него особо не спросишь. Сердитый дядя. Но, что интересно, пил он редко. Но... уж если загуляет - дня три куролесит. Зато потом – мог год про водку не вспоминать.

Николай вернулся с двумя бутылками в одной руке; в другой была миска с крупно нарезанным салом и горбушкой хлеба. Посмотрел на соседа: "Степа, ты рот-то закрыл бы. А то вдруг табуретка залетит." Степан резко подобрал челюсть, громко щелкнув при этом зубами. Николай покачал головой:"Во крокодила..." После второй бутылки Степан еще не был особо пьяным, но уже перестал даже пытаться понять что-нибудь. С Николаем у него были отношения обычные, как у дальних соседей. Привет - привет, ну помочь что-нибудь там по хозяйству, ну, в баню сходить. И никак не умещалось в бедной Степиной головке - с чего бы это Николай вздумал его поить и при этом еще начал душу изливать! "Степа! Ты знаешь, почему моя царица Тамара упылила отсюда? В жизни не догадаешься. И я бы такого представить не мог. Расскажи мне кто такую ерундовину, я б его... лечиться послал. Делал я в "Лондоне" печку одной... веселой вдове. Кто кого охмурил - теперь неважно. Главное, что ее соседка - мало того, что оказалась из той же конторы, где Тамарка работала. Еще язык у нее... Как метла! В общем, пришел я домой, а там... смена дислокации. В смысле, Томка свою постель в другую комнату перетащила. А мне предъявила... ультиматум. Я, говорит, из-за детей молчать буду. Но ты забудь, что я тебе жена была! Как последнюю – Любаню - замуж отдадим - так и я уйду. Если не нравится тебе так - я сейчас заберу детей и уеду. Выбирай! Ну,я-то думал, в горячке это она, остынет и успокоится. Ладно, говорю, делай, как хочешь. Ждал, ждал - и не дождался. Так и не остыла, так и не простила. Я уж и так и эдак - бесполезно. Дочки даже - тоже всей толпой к ней - прости... папу! А она им кукиши покрутила, заплакала и сказала: "Если вы своих мужей сможете простить за такое - значит, вы их и не любили никогда по-настоящему!" Я, когда это услышал... Охо-хо... Думал - пойти вдову придушить, что ли? А потом и самому удавиться. Смехом - смехом, а дошел я уже до ручки. Четыре года, как она уехала, а мне все хуже и хуже. Она мне уже мерещиться начала. То я ее в огороде увижу, то она меня обедать зовет. Что делать-то, Степа?" А Степан размашисто вытер у себя под носом и хлопнул ладонью по скамейке:"Николай! Ехай к ней! Ехай! Дай ей ружжо в руки и... На, мол! Либо прости, либо - стреляй!" Николай внимательно и трезво посмотрел на Степана: "А вот это, Степа - ты молодец. Насчет ружья, конечно, чепуха. А вот насчет ехать... Это ты молодец!"

Возвращаясь из магазина, Степан увидел во дворе у Николая еще одного соседа - Петра. На вопрос Степы - где Коля? - Петр пожал плечами: "Вчера прибежал, как перепуганный. Вдобавок с чемоданом. На, грит, ключи от дома. Присмотри. Собаку не забывай кормить. А я, грит, за счастьем поехал. Во как."

В нашем благословенном городке вещевой рынок - хорошо развитая структура. Много жителей занимается там торговлей. Это я к чему? Да к тому, что уже четыре семьи я знаю, где конструкция одна и та же. Жена ездит по соседним странам за товаром, или стоит на рынке. Торгует. Зарабатывает деньги. А муж… Ну, в двух семьях из четырех, мною упомянутых, это - извините за выражение, сожители. Так вот. На мужчинах в этих семьях лежит - висит вся домашняя работа. Вплоть до стирки. И - ничего! Вроде бы живут. Со стороны глянешь - даже хорошо живут. А мне довелось посмотреть на это «хорошо» - изнутри.

Классический пример - Сергей и Марина. (У других, кого я знаю - примерно то же самое.) Живут они в своем (в смысле - Маринкином) доме. Держат свиней, птицу. Все хозяйство - на Сергее. Марина – женщина энергичная, на месте не сидит. То Омск, то Бишкек, то Ташкент. А то и вообще - в Китай упиликает. Ее специализация - одежда для маленьких детей. И - стоит только Маринке уехать за товаром, как Сергей съезжает с колеи. Голодные свиньи визжат, очумелые куры кудахчут, а Сергей, обняв за плечи очередного собутыльника, втолковывает ему: «Ну не могу я больше, ты понял? Мужик я, или не мужик? На пузырь каждый раз у нее выпрашивать! Я жену должен кормить, а не она меня! Дошло до тебя… крендель?!» Случайный компаньон , плохо понимая, чего от него хотят, пожимал плечами: "Так устройся на работу и корми ее. Жену-то. Раз уж тебе… не терпится.» Сергей в ответ ревел, как… раненый: «Где я такую зарплату найду?! Ты знаешь, скоко она в месяц наторговы…вовае…в общем, знаешь, скоко?» «Ну, сколько?» Сергей широко разводил руки: «Много! Я столько и за год не заработаю. И вообще! Вали-ка ты отсюда, пока при памяти! Советчик хренов! На рабо-о-о-оту, устро-о-о-ойся… А за домом кто будет смотреть - Пушкин? Со скотиной управляться - ты будешь? Водку жрать на халяву - вот что ты можешь! И больше ничего! Пошел вон отсюда, пока я тебя…из тебя…чтоб тебе…» Собутыльник спасался бегством. А Сергей гордо ложился спать.

Маринка, возвращаясь из поездки, прекрасно видела и неуверенную походку Сергея, и то, что он шарахался от любого громкого звука. Как-то под настроение она мне сказала:»Где его – другого-то взять? Этот хоть по бабам не бегает. А что пьет - так все они пьют! При мне-то он особо не распоясывается. А так… Нашел бы ты мне верующего, вот как сам. Не пьешь, не куришь, спокойный, работящий. Я бы бросила эту торговлю, чтоб ей… Пожили бы по-человечески. Денег-то хватает… Ох ты, батюшки! Да не пугайся ты так! Прям как пионер, засмущался. Да пошутила я! Мне и Сереги моего - от пуза хватит. Ладно, бывай здоров.»

Жалко их. А чем помочь - не знаю. Говорят, у французов есть поговорка:»Не можешь помочь - так хоть не мешай.»

Дворянин описал свое путешествие в Москву из Петербурга. А я что – лысый? Как простолюдин в мнадцатом поколении – опишу свое путешествие из Москвы в Тулу. Оно имело место быть в прошлом веке. (Ничего так прозвучало? Нафталином пахнет?)

Сразу после возвращения из Германии (тогда еще их две было – Западная и Восточная) папаня приобрел автомобиль. Это был 1964 год, и в Москве, по-моему, автобусов и троллейбусов было больше, чем легковых машин. Выбор тогда был очень небогатый – по-научному выражаясь – альтернативный. Либо «Москвич», либо «Волга». При постоянной необходимости папани стимулировать себя для жизненного процесса (пузырек в день – это минимум!) денег у него хватило только на «Москвич». После непродолжительной борьбы с другими желающими приобрести автомобиль (это была целая толпа строителей, которые вернулись из Египта, где сооружали для египтян гидроэлектростанцию в Асуане. ) КГБ одержало победу техническим нокаутом.

Серенький «Москвич-403», сделанный на МЗМА. (Московский завод малолитражных автомобилей, который впоследствии переименовали в АЗЛК – автозавод имени Ленинского комсомола) верой и правдой прослужил нашей семье двадцать лет, и после этого на него еще нашелся покупатель!

Ну, ладно. Будем считать – с прелюдией закончили. Вся наша родня по отцовской линии жила в Туле и ее окрестностях. И поехали мы с папаней к ним в гости. На личном автотранспорте. Мне тогда было одиннадцать лет. Брат с сестрой были заняты в школе, а маманя наша не поддерживала даже дипломатических отношений с… Тулой.

Ну, вот. Едем мы, стало быть. Лето уже кончалось, а осень хоть и не начиналась, но было уже довольно – таки прохладно, поэтому папаня рулил, сидя в пальто и в шляпе. Я от нечего делать глядел по сторонам. Потом почувствовал, что не мешало бы что-нибудь загрузить в кишки. Для собственного удовольствия. Залез я в одну из сумок, которые были на заднем сиденье, и вытащил из нее белый батон и кефир в стеклянной бутылке.

Впоследствии я не однажды пытался выяснить у отца – что же произошло на самом деле. Он так ничего и не сказал, Хотя – очень может быть, что он и сам ничего не понял. Короче, машина резко пошла вправо, слетела с дорожного полотна и, сделав полтора оборота, замерла, в положении на левом боку. Я в процессе этого кувыркания капитально засветил себе бутылкой кефира под глаз. Когда… обстановка стабилизировалась, я оказался сверху папани, и весь мой кефир, к сожалению, вылился не него. Я даже глотка оттуда не успел сделать. Снизу послышалось бульканье и хлюпанье, потом папаня спросил:»Борька, живой?» Я радостно ответил :»Ага!». На что папаня рассерженно рявкнул:» А какого… тогда кефир на меня льешь?! Вылазь наружу! Расселся,..мать-мать-мать… Я те что – диван?!» Дверь, слава Богу, открылась нормально – как люк в танке. Я вылез и спрыгнул на землю. Следом за мной появился папаня – с головы до ног в кефире. Как белый медведь. Я еще, помню, удивился – как много кефира помещается в одной бутылке. Хватило залить такую поверхность большую.

Видимо, привлеченные зрелищем «Москвича», лежащего на боку, на трассе остановилось несколько машин. Мужики, радуясь, что мы все целые, руками поставили нашу машину в нормальное положение и перетолкали ее на шоссе. А один из них посмотрел, посмотрел, потом принес какую-то тряпку, постелил ее под ноги прямо на сиденье, встал на нее, спиной надавил на крышу и вмятины – вроде и не было! Чуть-чуть краска только осыпалась.

Вот раньше машины делали! Папаня залил в картер новое масло – взамен того, что вылилось при кувыркании – и дальше мы поехали, как будто ничего и не было. Правда, пальто и шляпу папаня засунул в багажник, а у меня под глазом расцветал здоровенный синяк.

Вдруг - да поможет этот дневник родни побольше найти. По духу...