Максимилиан Волошин. Последний киммериец и последнее прибежище собак
http://odessa-memory.info/index.php?id=189
Сегодня без мАКСИМИЛИАНА Волошина не обходится упоминание о Серебряном Веке, печатаются его поэтические сборники и тома прозы, публикуются акварели и воспоминания, причем не только на родине. В 1984 году французское издательство “YMCA-PRESS” выпустило практически полное собрание стихотворений и поэм с обширным комментарием.
В наши дни (2010 г) в рамках года “Франция-Россия” открыта выставка “Волошин в Париже” на площади Сульпис французской столицы. И это вполне объяснимо – Волошин считал Париж своей духовной родиной, жил там неоднократно и подолгу. Считается, что именно Волошину российские музеи обязаны прекрасным собранием нового французского искусства, поскольку коллекционер и меценат Сергей Щукин доверял его вкусу, эрудиции и прозорливости.
Эрудиция и контакты у Волошина были необъятными. Он общался с Бальмонтом, Белым, Бенуа, Брюсовым, Блоком, Мережковским, Мейерхольдом, Станиславским, Гумилевым, Цветаевой, Суриковым, Сарьяном. Добавим сюда Модильяни, Верхарна, Метерлинка, Родена, Штайнера. Его портреты создавали такие известные современники, как Головин, Остроумова-Лебедева, Верейский, Кругликова, Петров-Водкин, Диего Ривера. Вот уже сто лет один из уголков Парижа украшает скульптурный портрет поэта, выполненный Эдвардом Виттигом. Однако не только поэтом был Волошин, но и переводчиком, литературным критиком, эссеистом, искусствоведом и, безусловно, художником. Интересовало его, похоже, все на свете, от археологии и географии до магии, оккультизма, масонства и теософии. Он владел колоссальной библиотекой
Мировая война и революция уничтожила понятия о прежних и привычных ценностях. “Наш век болен неврастенией”, – заявлял Волошин, оставшийся Робинзоном в собственном художественно-поэтическом мире, проникнутом высокой нравственностью и гуманизмом. Но даже невзыскательному в быту поэту приходилось думать о способе выживания. “Я надумал поехать в Одессу читать лекции, надеясь заработать. У меня были в Одессе Цетлины, которые меня звали к себе”.
И вот, в конце января сумбурного 1919 года Волошин приехал в Одессу и остановился на Нежинской, 36, у своих, еще парижских, друзей Марии и Михаила Цетлиных. “Я приехал в Одессу, как в последнее сосредоточение русской культуры и умственной жизни”. Именно здесь была последняя остановка перед Великим Исходом. На фоне разношерстной интервенции, безработицы, тифа и полуголодной жизни, город наводняли беженцы из Совдепии: промышленники, финансисты, чиновники, спекулянты, процветал махровый бандитизм, но параллельно бурлила культурная жизнь бывшего СЕБРЯНОГО ВЕКА РУССКОЙ ПОЭЗИИ . Здесь находились А. Толстой, Е. Кузьмина-Караваева, Тэффи, Г. Шенгели, И. Бунин, В. Дорошевич, Т. Щепкина-Куперник, А. Вертинский, И. Кремер. Выступал И. Поддубный. Выходили десятки газет и журналов. Собирались на литературные вечера Адалис, Багрицкий, Биск, Гроссман, Инбер, Катаев, Шишова, Фиолетов, Олеша, Бабаджан.
Впечатлений о незаурядной личности поэта и художника оставлено множество. Он волновал и поражал не только своих друзей, но даже недругов. Забавно, что некоторые черточки Волошина периода Гражданской войны угадываются в профессоре Максиме Горностаеве из весьма революционной пьесы Константина Тренева “Любовь Яровая”, созданной в середине 1920-х. Живет в Крыму, но тоже появлялся в Одессе, Советская власть выдала ему охранную грамоту на дом и книги. Характерные черты внешности – борода и буйная прическа. Жена его зовет “Макс”. Поэтому удалой революционный матрос Швандя убежден, что это либо Карл Маркс, либо, в крайнем случае, его младший брат. В одной из реплик Горностаева прозвучал такой волошинский мотив: “Десятки тысяч лет работает человек. Из полузверя в полубога вырос. Из пещеры на четвереньках вылез, а теперь взлетел к небу. За тысячи верст голос его слышен. Человек это или бог? Оказывается, все это призрак. Мы те же полузвери”.
М.А. Волошин Собачье кладбище ("В Париже")
Чтобы понять жизнь большого города, надо узнать, как он относится к смерти. Истинное лицо Парижа надо искать в искаженных масках Морга и в каменистой тесноте Пер-Лашеза.
Могила пробный камень. Вся интимность, задушевность, мелочность и пошлость жизни проступает на могильной плите. Надгробный памятник - и память умершему, и приговор живому. Мещански-роскошные кладбища Генуи и Милана отражают текущее мгновенье не меньше, чем бульварный листок печатной бумаги.
На больших парижских кладбищах церемониал смерти слишком канонизировался и обратился в обряд приличия, в законченные формы траура и традиционных надписей.
На могилах нет интимной беседы со смертью. Памятники и надгробные часовые так же замкнуты от постороннего взгляда, как серые парижские дома и буржуазные квартиры. Для чувств живого есть строго определенное русло: оно не вырывается на могиле ни восклицательным знаком, ни сдержанным рыданием.Проще, откровеннее и искреннее парижане на кладбище собак и других домашних животных. Это - единственная нить, по которой можно прочесть связь городского человека с его братом-зверем.
Этих зверей немного в городе. Собака, кошка, попугай... из всего мира природы парижанин взял с собой только их. За Парижем, со стороны Клиши, в том месте, где Сена разделяется на три рукава перед Аньером, на острове, называемом Ilе des Ravageurs Остров опустошителей возвышается решетка с каменными воротами и странно звучащей надписью: "Necropole Caninne".
Здесь Сена обросла густыми зарослями деревьев и берега ее шевелятся тонкими удочками рыболовов, точно усиками бабочки. К этим тенистым окраинам Париж подступает пыльными и душными улицами предместий, фабричными трубами, животами нефтяных баков, тонкими переплетами подъемных кранов - и только один белый купол Sacre Coeur светлеет в серо-лиловой дымке. Из-за решетки кладбища виден большой мраморный памятник знаменитому сенбернару Барри, биография которого украшает все детские хрестоматии. На нем надпись:
"Он спас жизнь сорока человек. Сорок первый убил его". Символика смерти здесь должна была отыскивать для себя новые формы и слова, и потому каждое слово звучит здесь трогательно и оригинально.
Много есть памятников на манер человечьих, но есть и иные. Есть фотографии, портреты, бюсты и фигуры погребенных животных. Есть графские и княжеские короны над могилами. Надгробные надписи здесь полнее выражают склад и характер живого и его отношение к жизни.На одном памятнике можно видеть слова Паскаля.
"Человек - это не больше как зверь, который мыслит". Рядом горькие слова Шамфора:
"Чем больше я вижу людей, тем больше я люблю животных".
На других целая история:
"Памяти Лулу. В знак признательности от бедной матери, которой Лулу спасла ее ребенка, тонувшего в Гаронне в 1895 году. Храброй Лулу было в то время только девять месяцев и одна лапка у нее была сломана". На каменной собачьей будке с цепью, на которой висит старый кожаный ошейник, надпись, напоминающая о грустных страницах Метерлинка, посвященных его черному бульдогу Пелесу в "Double jardin": "Он был слишком впечатлителен и умен для того, чтобы жить".
Над свежей могилой, обсаженной васильками и гераниумом, такая надпись: "Фрике, Фрикет, Лизор, мои бедные малютки. Я сделал все и не мог спасти вас от смерти. Мои бедные щеночки, мои бедные малютки, я грустен и мы все вас искренне жалеем".
В другой надписи уже целая сдержанная драма: "Ни имени? Ни числа Не все ли равно? Под этим камнем лежат материальные остатки того, кто в течение четырнадцати лет был моим единственным другом".
При мне кладбище было пустынно. Только в одном углу я заметил трех дам, которые привезли свежих цветов на могилу. Они были одеты с большим шиком. Но лица их были страшны и необычайны, как лица существ, не привыкших к солнечному свету. Они были стары. Кожа их была желта и умерщвлена косметиками. Под глазами были синеватые впадины и складки. Губы, дряхлые, бесхарактерные и бессильно опущенные, говорили о многом и страшном.
На этом кладбище им принадлежит много надписей. "Вечно я буду сожалеть о моей любимой малютке, как будет пуста и одинока моя жизнь без тебя. Прощай моя маленькая Wou-Wou. Твоя Тини".
Плавильный огонь смерти вытопил на этих немногих плитах все страсти, трагедии, извращенности и нарывы большого города.
Впервые опубликовано: Русь. 1905. 10 сент. № 215. С. 3; под названием "В Париже".
в исполнении Фрэнка Синатры
Или конверт с письмом неизвестного из ливийского города Триполи в итальянскую Флоренцию, отправленное видимо в 1938-39гг, когда готовилась большая война Италии в союзе с Германией в Триполитании с Британией и США, в Ливии в это время жило много итальянцев и их видмо сильно беспокоила возможность начала большой войны у себя дома. Тоже артефакт, похоже на наше время, когда необъявленная война с Украиной уже седьмой год угрожает превратиться в реальность
