Он стоял, ломая себе пальцы. Они уже шершавые, под ногтями грязь. А это невиданно. Его ногти, его руки всегда так чисты. Лицо так выбрито. Обычно. А волосы причесаны. Обычно. И глаза спокойны. Но не сегодня. Не сейчас.
И седина, такая редкая и изящная, выглядела грубо и неопрятно, бросалась в глаза. Он знал, что сегодня она может не войти сюда. Он знал, что она может не заметить его. Она могла не сказать ему и слова. Она могла больше не видеть его. Они могли больше не увидится сегодня. Он знал это. И сейчас, сейчас, когда прошло столько дней, когда было сказано столько того, что заучено и зазубрено годами, сделано того, что делалось всегда, осознанно, неэмоционально, он знал, что сейчас, именно сейчас, он думает иначе, он ловит себя на новых, живых мыслях, которые полны чувствами, полны эмоциями, которые ломают его изнутри. Которые рушат его четко сформированное сознание, давно запрограммированное поведение. Он рушится. Да, словно создается заново, он чувствует новое.
Он стоял у входа, ломая пальцы и ходя из стороны в сторону. Его движения неуверенные. А это невиданно. Его взгляд пропитан возбужденным страхом. А обычно они режут твердой решимостью, холодной рассудительность и знанием своего положения, своих умений и навыков, своей способности нравиться, убеждать, ломать. Обычно. Но сейчас это не так. Сейчас он был другой. Сейчас он был слаб, как никогда.
Он знал, что чувства делают нас уязвимыми, он знал, что легкая неудача ведет за собой разочарование, разрастающееся в невиданных масштабах. Он знал, что теперь, когда он влюблен в нее, она сильнее его, и он больше не хозяин своего положения, своей жизни, своей свободы. Все теперь, его самочувствие, его настроение, его силы и жизнелюбие заключено в ней, в ее улыбке, в ее голосе, ее ответе.
Он стоял на улице, у входа в кафе, куда он ее впервые пригласил пообедать. После он погуляли, в том центральном парке, а после он проводил ее дома, но дальше дело не зашло. Тогда он контролировал себя, он знал, что она не из тех, кого в первый же день можно уложить в постель. Прошел день два, неделя, они переспали много раз. И это был хороший, чувственный секс, как раз такой, какой он любил, какой ему подходил. Но эмоции были сильнее физического удовлетворения. Сильнее привычки. Ее эмоции, ее доверие, ее жажда. Он видел, что не способен пока отвечать тем же, он лишь удивлялся этим эмоциям и купался в них. Они его обогащали, его завлекали, и он к ним никак не мог привыкнуть.
Он понял одно: он не мог привыкнуть к ней. Привычка – это мерзко, это надежно, но твердо и холодно. Это постоянство рутинно. И потому привычка у него всегда вызывала омерзение. Пусть у него с привычкой лишь связано две вещи: курить, спать на животе, выглядеть солидно, пить чай без сахара и заниматься сексом по субботам. Неважно с кем, неважно как. Привычка.
А здесь, а с ней, это было не то. Это было и также несравнимо с тем, как делать приятные исключения, как делать подарки, как быть на празднике, как выпивать с друзьями и играть с ними в покер. Это было и не совсем то, как играть с детьми и узнавать их новости, как эмоциональное удовлетворение от успеха на работе, как задумчиво смотреть глубокий, тяжелый психологический фильм и после писать о нем эмоциональный, но рассудительный анализ.
То время, которое он проводил с ней, было ему незнакомо. Ему не с чем это было сравнить. Это были те эмоции, которые он забыл, которые были ему неведомы. И все же он нашел для себя ответ: она была сравнима с игрой на гитаре. Эта вещь, с которой он никогда не расставался и никогда не хотел бы расстаться. Не потому что это сигарета, которую он не может бросить из-за привыкания. Не потому что, это бритва, которую он использует каждое утро, чтобы побриться и выглядеть так, как ему хочется. Не потому что, это карты, игра в которых вызывает в нем азарт и желание доказать, что он лучший и после выигрыша самодовольно ухмыляется, но вскоре ему становится неимоверно скучно. Но это и не ребенок, которому он обязался быть примерным отцом, о котором он должен заботиться и которого обязан любить, и знает, что всегда будет прощать ему все. Игра на гитаре – это можно назвать хобби, но для него, это не совсем так. Она, НЕ гитара или гитара, это то, что ему хочется постоянно иметь при себе, то, что при любых обстоятельствах будет доставлять удовлетворение, а играющая музыка создавать внутреннее спокойствие и гармонию. А когда порвется струна, он ругнется, в вспышке эмоции, но натянет ее заново, и он не забросит это дело, потому что другое ему и не нужно. А почему оно ему нужно? Потому что…оно его, и это единственная причина, которая служит ему ответом на вопрос, почему именно она? Почему именно Рейчел нужна ему? Потому что она то, что ему нужно. Она не то, чтобы подходит ему, нет. Это не то. Она то, что делает его собой, позволяет чувствовать живым, нужным, настоящим и небесполезным. С ней он себя чувствует так, как хочет, как мечтает. С ней он готов отдавать, готов преступать себя, готов быть уязвимым, готов быть глупее, эмоциональнее. Готов быть лучше. Не для себя.
Счастье – это мгновенье. Мгновенье, которое образует ровное, эмоциональное состояние. И что бы ни было это за мгновенье, именно она поддерживает это особое состояние.
Его друг, Грег, как-то спросил:
- На что ты готов ради нее?
- Измениться. Я готов быть другим, Грег.
- А чем ты плох сейчас?
- Я не плох, но я могу быть лучше. Я могу быть настоящим мужчиной, с которым ей будет хорошо, легко, но неспокойно, а интересно, здорово и необходимо.
- А тебе необходимо быть с ней?
- Да, я думаю, что да.
- И почему ты не сказал ей об этом, Ульфрик?
Ульфрик знал, почему. Он боялся. Боялся пойти на этот шаг. Рациональность все-таки укрепилась в нем. И возраст, возраст…Полжизни за плечами. Он не привык рубить сплеча. А тут приходилось ему действовать так быстро и резко. Сейчас, сейчас он должен изменить себе.
И тут она показалась вдали. Его Рейчел. Он возбужденно улыбнулся и последовал ей навстречу.
Ульфрик взял ее за плечи, неуверенно поцеловал поверх губ. Рейчел смотрела на него, удивляясь. Ее насторожила его взволнованность. Он всегда был так уверен, тверд и так ему шла эта уверенность. Его взгляд был другим. Он более не прятал нежности, которая еще выглядела невнятно, словно зародышем. Но Рейчел нравилось, очень нравилось видеть это.
- Ты чего? Замерз?
- Не совсем, малыш. Я рад, что ты пришла. Я очень рад.
- Ты правда думал, что я могу не прийти?
- Я начал сомневаться.
- Это плохо. Ты не должен во мне сомневаться.
- А ты? Ты сомневаешься во мне?- Он спрашивал так пытливо, с опаской. Рейчел удивлялась сильнее и храбрилась.
- По-началу даже спала плохо. Думала, что уходя от меня, ночевал с другой. И не говори ничего. Не убеждай в обратном. Теперь я вижу, что я ошибалась. Только сейчас, в эту секунду я поняла, что даже если ты сделал так, раньше, ты больше никогда так не сделаешь.
- Рейч, что ты… ну, что ты говоришь… Ты бы узнала, если это было бы так. Но я не изменял тебе. Мне незачем это делать. Незачем, Рейч. Ты не представляешь, как я боюсь тебя потерять…
- Тогда не смей уходить больше. – Она улыбнулась ему, торжественно поцеловал прохладный лоб. Морщины на нем разгладились. Успокоились.
Она взяла его за руку, и они вошли в кафе. Там было тепло. Там было его любимое черное кофе, а ее – горячий шоколад. Он запомнил. Давно. Он сразу приготовил два евро и вручил официантке.
- Скоро это станет привычкой, - вдруг сказала Рейчел, преподнеся стакан.
- Нет, не станет. Оно уже никогда им не станет.
- Почему? Это кафе – наше место?
- Этот город, эта улица, кафе, столик, ты и я здесь – все это наше теперь. Наше настоящее.
- Да будет так, Ульфрик. Я буду пить этот горячий шоколад и дальше. – Рейчел громко засмеялась, и они чокнулись.
А снег падал. Все тот же. Их снег.
