Дистанционное электронного голосование (ДЭГ), впервые широко примененное у нас на этих выборах, показало чудеса эффективности, что особенно хорошо видно на примере Москвы. Голосовавшие по старинке, на избирательных участках москвичи за все три дня, отпущенные им на исполнение гражданского долга, так и не смогли исполнить его толком. Вместо того на поводу ненавидящего наши скрепы и порядки иноагента и уголовника Навального наголосовали черти что. И как хорошо было видно на графиках Мосизбиркома, отдали свои голоса не тем, кому надо, а за кого науськивало его в корне чуждое нам умное голосование.

Но не допускать же этих маргиналов и ставленников загнивающего Запада к власти процветающей России! И уже на другой день после выборов, когда специалисты поработали как следует с результатами ДЭГ и смешали их с участковыми, все стало на свои места: победа сплошь ЕР и ее выдвиженцев!

И эта звонкая победа открывает перед нами самые что ни на есть радужные перспективы! В самом скором времени можно будет вовсе отказаться от той архаики с очными избирательными участками в пользу новейшего заочного голосования. Перейти на прогрессивную, особенно при не сулящей скорого ухода пандемии, удаленку – как повсеместно перешли уже на банковские карты и «магазины на диване». А тут с дивана и голосовать – не отрывая мягкого места от мягкого же места!

Какая экономия на помещениях и тысячах сотрудниц избирательных участков! На всех этих учительницах, требующих премий за исполнение ими того же долга – но и за деньги исполняющих его из рук вон, как показало то же очное голосование в столице! И это – лишь верхушка айсберга! Уйдет и всякая нужда в дорогостоящей телерекламе и осатаневших от жадности телеведущих для лепки светлых образов грядущих выдвиженцев. Просто загнал программу в робота системы ДЭГ – и сколько надо будет поиметь процентов голосов, столько он и выдаст!

Дешевизна! Эффективность! Предсказуемость! Стабильность! Особенно когда в стране на всяких пенсионеров и военных денег не хватает! Кстати и им не нужно будет засылать под выборы по 10 и 15 тысяч – а это сотни миллиардов рублей в масштабах всей России! Очень нелишние для государства деньги в кризисное время, когда Усманов с Абрамовичем уже по два, а то и по три года не покупали себе новых яхт – а у них каждая ценой в полста, а то и больше наших миллиардов! И мы должны, хотим или не хотим, обеспечивать, как сказал сам Путин, этим «ответственным бизнесменам» такую жизнь, к какой они уже привыкли в их суровой загранице.

Вот какой круг проблем закроет сразу это наше дистанционное электронное голосование! А еще всякие вражины смеют называть Россию отсталой по компьютеризации и робототехнике! Да мы на этой стезе в плане эффективности и соблюдения высших интересов скоро будем впереди планеты всей!

P.S.В связи с ошеломляющей победой ЕР на этих выборах злопыхатели уже предложили переименовать ее в «Фальшивую Россию». Ну так чего еще от них и ждать-то? Но если после нынешнего триумфа ее впрямь переименовывать – так в «Триумфальную Россию»!

Шизофренические качели, на которых раскачивается массовое сознание, увеличивают амплитуду. Многие срываются с них, не выдерживая смысловых перегрузок. Две противоположные концепции – "все плохо" и "все хорошо" – продолжают воевать друг с другом. Русская душа вышла из сказки и требует сказочного сюжета, в котором есть Илья Муромец и есть Соловей Разбойник. Смешанные сценарии – Илья Разбойник или Соловей Муромец – приводят русскую душу в замешательство...

Читать дальше

Что должна сделать Россия, чтобы заслужить полное расположение Запада? Вот перечень условий, которые ей так или иначе выдвигают диктаторы всемирной демократии и их российские коллеги.

1. Вернуть Украине Крым – так как он ушел в Россию незаконно, наперекор киевской власти, избранной прямым волеизъявлением Госдепа США. При этом на волеизъявление крымчан, не узаконенное в установленном Штатами порядке, наплевать. Никакого нарушения демократических основ в этом нет, ибо слово «демократия» в более точном современном переводе означает не «власть народа», а «власть над народом». Составная часть «кратия» в нем значит все, «демо» – ничто.

Читать дальше

Родные паразиты в ограниченных количествах для государства незаметны, более того – могут даже приносить пользу: охранять от чужеродных паразитов. Фактически тогда родные паразиты берут на себя роль иммунной системы. Но в этом кроется и серьезная опасность: государство, в котором роль иммунной системы исполняют паразиты, со временем лишится собственного иммунитета и уже не сможет без этих паразитов существовать.

Читать все

басня

 

Один континентальный раб,

В душе – законченный сатрап,

Презрев свою худую долю,

Задумал выбраться на волю.

 

Но как он это понимал?

Как тот же правящий сандаль –

При измененье свысока

Лишь направления пинка.

 

Привычка жить согнувши спину

Сложила в нем один почин:

Найти б такого господина,

Чтоб всем другим был господин!

 

Найдя его в большой Европе

И оголив под ней свой зад,

Он получать свое по попе

Уже до судороги рад!

 

Уж кровью задница сочится,

Но все равно у дурака

Душа поет и веселится

От заграничного пинка!

 

(Ему ж еще в порядке приза

Шенгенскую сулили визу!)

 

Служа господской заварухе,

Чужой короны патриот,

Сбивает в небе он, как муху,

Летящий мимо самолет.

 

Дурное сердце лихо бьется,

Дыханье стиснулось в зобу –

Ну наконец-то отольется

Его дерьмо в чужом гробу!

 

Посыпались на землю трупы,

Кровищей залилась земля…

Горят в душе от счастья трубы

Услужливого холуя!

 

С чего ж в такой плохой забаве

Он выгибает гордо грудь? –

Ему, пинков еще добавив,

Еще кого-то дали пнуть!

 

roslyakov.ru

Была ранняя холодная весна – самое неудачное для экскурсий время. Снег уже успел везде сойти, но из-за вернувшейся обратно стужи деревья не смогли зазеленеть, отчего все в городе выглядело ужасно голо и неуютно. С утра дул резкий, порывистый ветер; небо, разбросанное и хмурое, своим ходом ползло над головой; и выйдя из гостиницы, я почувствовал себя здесь как-то особенно чужим.

Я нарочно остался посмотреть главную здешнюю достопримечательность – новгородский кремль, по-местному детинец – но теперь и сам не понимал, зачем мне это было нужно. Вечно в чужих краях нас разбирает это казусное любопытство до всего того, на что у себя под носом не обращаем никакого внимания! Тут же еще и само имя города звучало чуть не синонимом истории: казалось, неловко побывать и не заглянуть в бывшее сердце его, одно из тех гнезд, откуда «есть пошла русская земля».

Было еще рано, в парке перед детинцем бегали физкультурники в разноцветных тренировочных костюмах, забегали в сам кремль, пробегали его трусцой насквозь и скрывались за противоположными, выходящими на Волхов воротами. Я тоже, пока внутри все оставалось на замке, прошел тем же сквозным путем и вышел на то место, откуда раньше начинался знаменитый Волховский мост, соединявший софийскую строну с торговой. Это на нем сходилось беспокойное новгородское вече и шумело до тех пор, пока перепуганный нешуточным раздором епископ не прибегал из Софии с крестом и иконой и, благословляя на обе стороны и тех, и этих, не разводил спесивых горожан. Здесь гулял Василий Буслаев со своей срамной дружиной, шел князь целовать крест на верность городу, скакал гонец из дальнего предела… Я попытался вообразить себе все это, оживить по месту действия истекшую картину – но у меня плохо выходило. Вместо былинных молодцов и летописных воинов в островерхих шапках перед глазами гнулись и приседали физкультурники, дымила за рекой труба, вставали новостройки, краны; не стук копыт летел – ползло откуда-то завывание тяжелого грузовика… Моя эпоха живо разбивала все былое, доходя до меня каждой своей черточкой, а та, древняя, так и оставалась неправдоподобной декорацией с утраченным навеки языком…

И все-таки, что это значит? Почему я пришел сюда и стою, и жду чего-то от этих мертвых стен, мутной волховской воды, хмурого неба? Что все эти реликвии для меня, тех физкультурников? Что вообще вся история – эта память о давно минувшем снеге, уже не способном по-настоящему ни ожечь, ни остудить никого?

И все же отчего-то хочется хоть краем глаза заглянуть в тех, отстрелявшихся давно людей, почувствовать, как они жили, умирали, верили во что-то. Словно какая-то невидимая нить связала нас в одно – конец которой отдан мне, а начало тому, древнему прародичу. И чтобы до конца понять себя, я должен понять и ощутить его; понять, откуда вышел, что прошел – чтобы знать, куда плыть дальше…

От этих высокопарных мыслей меня оторвала группа зябко высыпавших из ворот туристов – первая экскурсия. Пока я тут стоял, местные физкультурники уже отмахали крыльями, уступая теперь путь этой бескрылой публике. Но мне не хотелось сейчас ни с кем мешаться, тем более слушать дежурные скороговорки экскурсоводов, и я вернулся вновь в детинец.

Первым там открывался краеведческий музей в здании бывшего губернского правления, где в свое время служил сосланный сюда Герцен – и каждый месяц подписывал и отправлял в Петербург донесения на самого себя, ибо по головотяпству начальства был определен в то отделение, что ведало надзором за неблагонадежными. Но это уже более близкая и внятная эпоха; меня же сейчас влекла та, дальняя, Новгород времен Грозного и пути из варяг и в греки. К ней-то я и взял входной билетик.

Но интереса моего хватило ненадолго. Сперва я еще как-то пытался вникнуть в ряд заключенных под музейное стекло улик: карты разброда этих нереальных в начертании курсива вятичей и кривичей, какие-то уже несерьезные на вид орудия труда и брани, – но скоро утомился, потерял внимание и до конца доследовал уже обычным ротозеем.

Вышел на улицу и, снова продуваемый никак не утихавшим ветром, дошел до памятника тысячелетия России – в виде большого колокола, опоясанного барельефом тех, кто стоял у языка событий. Обогнул его, стараясь отыскать среди фигур знакомые, и двинул дальше – в Грановитую палату.

Возле нее тоже строилась экскурсия, и я решил, что все же лучше к кому-то пристать. Пусть хоть не выдадут заветных тайн – расскажут что-то познавательное: больше проку, чем блуждать вслепую одному. Я поднялся с группой наверх и стал терпеливо вслушиваться в объяснения экскурсоводши. Но и здесь нашлось не много интересного: золото, золото, серебро, посох одного епископа, обсахаренный тридцатью каменьями, другого – сорока; дар от коварной Литвы, от саксонского курфюрста… Только одна вещица в самом начале экспозиции как-то зацепила меня, и когда пошли поздние века, уже лишенные раннего угловатого своеобразия, я вернулся к ней. Это был медальончик с Георгием Победоносцем – маленький, не очень правильный овалец, расписанный цветной эмалью. Деталей из-за их мелкоты было почти не разобрать, только виделась смесь ярких, особо любимых на заре туземного народа красок. А табличка внизу поясняла, что святой изображен во всех подробностях и даже глаза у него трех разных цветов. Я нагнулся разглядеть получше; рядом одиноко маялся молоденький милиционер-охранник, который тут же подступил ко мне:

– Так не увидите. Тут немцы были, проверяли в микроскоп, все четко, сам смотрел!

Он выдал это с такой гордостью, словно далекие творцы этой вещицы были ему сродни – что вызвало во мне стихийную отдачу:

– Ну и зачем это нужно, если не видно все равно?

– А попробуй нарисуй! Теперь уже так не могут!

Ну, насчет этого я сильно сомневался, но спорить дальше с его завидной убежденностью не стал. И впрямь в этой поделке было что-то говорящее – детская страсть народа к состязанию, хвастовству: и Софию свою отстроили в точь с киевской, чтобы только быть «не хуже», и всем прочим любили отличиться, показать себя: удалой ли тонкой работой – вот де самого Победоносца в ноготок загнали, да еще и глазки ему сделали в три цвета! – лихой купеческой ли, молодецкой удалью. Таковы были и любимые герои их кичливых былин: удалой купец Садко всех в городе «обторговал», самого Царя Морского околпачил; Василий Буслаев – и того пуще: весь город, куражась, на «честной бой» звал, «ни в сон, ни в чох не верил», через камень Алатырь задом прыгал – за что «поют ему славы во все века», за что сложил свою буйну голову, как потом и сам Господин Великий Новгород… Еще мне запомнился конец одной былины про Буслаева, где, кажется, сказалась вся душа новгородской вольной республики:

Выпили оне, сами поклонилися,

И пошли добры молодцы, куды кому захотелося…

После Грановитой палаты нас повели в Софийский собор. Экскурсанты покорным выводком брели за нашей гидшей, преданно смотря ей в рот или туда, куда показывала. Но когда в конце каждого обзора она спрашивала, больше для проформы, нет ли вопросов, лишь тупили глаза: дескать и рады б спросить – нечего. Только один раз наш выводок чуть оживился – когда было сказано, что часть сокровищ, спрятанных в стены Софии при разграблении Новгорода Грозным, до сих пор не найдена. Все переглянулись с подстрекающими видами; каждому, наверное, на миг пригрезились эти сокровища, еще как бы ничьи – и только, может, протянуть руку, ковырнуть в стене… Но за несбыточностью и эти грезы быстро испарились…

На улице, когда мы отошли немного от собора, экскурсоводша попросила остановиться и обернуться назад.

– Над крестом центрального купола вы видите голубя. С ним связана одна из легенд новгородского детинца. Когда в 1570 году Иван Грозный пришел в Новгород со своим войском, он устроил пир в грановитой палате, велев явиться на него местной знати и духовенству. Чтобы подчинить непокорный город, он решил жестоко с ним расправиться. В разгар пира опричники стали по его приказу хватать и избивать находившихся там новгородцев, одновременно пошла резня по всему городу. Шесть недель длилось бессмысленное кровопролитие, со слов очевидцев даже вода в Волхове окрасилась от крови в красный цвет. Из тридцати пяти тысяч жителей двадцать тысяч было убито и около десяти угнано на чужбину. И вот, по легенде, во время того пира над детинцем пролетал голубь. Он опустился отдохнуть на крест Софии и, увидав с него страшное побоище, окаменел от ужаса. А потом якобы Богородица открыла одному из монахов, что он послан в утешение городу – и будет его хранить, пока оттуда не слетит. Уже во время Великой Отечественной войны, когда летом 1941 года фашистские полчища осадили Новгород, один из первых снарядов снес центральный купол Софии, с ним и голубя. После чего город второй раз в своей истории был разрушен и захвачен. Так ужасно подтвердилось древнее предание…

Маленький голубок неподвижно и просто сидел на своем кресте и никак не вязался в воображении с той чудесной ролью, придаваемой ему легендой. Но под впечатлением рассказа мы еще несколько мгновений продолжали, не отрываясь, пялиться на него…

Затем мы перешли к софийской звоннице, где тень Грозного опять предстала перед нами:

– Когда Грозный подъезжал к детинцу по Волховскому мосту, звонарь, желая угодить ему, ударил в колокола. Лошадь под царем испугалась и чуть не сбросила его с себя. Тогда он, разгневавшись на колокола, велел спустить их и отрезать им уши. Таким образом этот жестокий человек мог гневаться не только на людей, но и на неодушевленные предметы. София надолго лишилась своих звонов, что в ту эпоху означало и большой позор для города. Сейчас, вы видите, колокола стоят на земле. Недавно на одном из новгородских заводов им приварили новые уши, и скоро мы опять сможем услышать их молчавшие так долго голоса…

Вопросов опять не было… Мне даже сделалось как-то неловко перед нашей предводительницей за эту групповую безучастность. Еще когда мы отошли от звонницы, поблизости открылся киоск с сувенирами и кто-то бестактно бросился к нему, словно демонстрируя этим предпочтение каким-то безделушкам перед ее одушевленными рассказами. Она и шла как-то отдельно, стороной от всех; чтобы сократить эту неблагодарную дистанцию, я выбрался вперед и пристроился рядом с ней.

– Я вижу, здорово вам этот Грозный насолил. Вы так его рисуете – прямо не царь, а зверь какой-то!..

Теперь она с недоумением уставилась на меня; я попытался развить не совсем, может, уместную здесь мысль:

– Но ведь он преследовал и общегосударственную цель, объединял страну, а Новгород брыкался – и пришлось применить меру…

– Это была неоправданная жестокость.

– Но историческая правда больше отдельных перегибов. И она все же осталась за Москвой, за прогрессивной на ту пору властью…

– Прогресс не может быть варварством. Так жестоко не обходились с русскими городами даже татары.

Она упрямо смотрела себе под ноги, на свои поношенные туфли, и как будто даже весь этот разговор был ей не по нутру.

– И все-таки, по-моему, вы чересчур пристрастны.

– Я не даю историческую оценку. Я только рассказываю факты. Извините.

Мы уже подошли к памятнику тысячелетия России, и она отвернулась от меня, выжидая, пока дособерутся остальные. Я отступил сконфуженно назад, моя хорошая попытка явно не удалась.

Здесь имя Грозного прозвучало в последний раз – правда, уже в связи с другим историческим лицом. Интересно кстати, что среди сотни фигур на памятнике самого Грозного не было, зато была его первая жена Анастасия – «просвещенная и благородная русская женщина, умевшая укрощать гнев царя и спасшая многих людей от смерти и мучений». Настолько же, насколько имя ее мужа звучало в устах рассказчицы презрительно, с чуть не личной неприязнью, имя царицы – сочувственно и тепло, хотя та, насколько я помнил, к самому городу и не имела никакого отношения…

На этом экскурсия и закончилась. Сказав еще несколько слов о мощных стенах детинца, так, увы, и не упасших его ни от чего, наша гордая древлехранительница указала на узкоплечий, прижатый к самой стене храм:

– Церковь Покрова. Первоначально принадлежала мужскому монастырю, потом женскому. Теперь, – она словно сделала над собой некоторое усилие, – там открыт ресторан «Детинец». Можете самостоятельно ознакомиться, отведать блюда местной кухни…

После этой, видимо, вменявшейся в обязанность рекламы она отрывисто поблагодарила за внимание и быстро, отворачивая от ветра свое непокорное лицо, зашагала к своей экскурсионной келье.

Люди потянулись к поджидавшему их автобусу, позвякивая только что купленными сувенирными колокольцами – копиями тех, со звонницы, словно разбившихся на множество блестящих дребезгов у них в руках. У меня же до поезда еще оставалось вдоволь времени, я почувствовал, что до костей продрог на злом ветру, и, видно, сам Бог сулил мне это актуальное знакомство.

У этого храма-ресторации уже царил, обдавая сходу, совсем другой, сугубо приземленный дух. Два удальца в замаранных белых пиджаках и официантских бабочках с заднего придела закидывали в вороватый пикапчик какой-то явно левый груз – и в лицах их, ухватке так и читалось: «Однова живем! Греби к себе, все равно на всех всего не хватит!»

Внутри все было уже совсем по-ресторанному: сортиры, гардероб, швейцар, те же продувные официанты… Я разделся, взошел по витой лестнице наверх. Почти пустой центральный зал с солидными дубовыми столами, рассчитанными на богатых варяг и греков, был явно не про меня. Благо рядом еще работал бар, где на высоких табуретах у стойки сидели всего две девицы, занятые каким-то своим разговором. Возле них пристроился и я.

Перед ними стояла бутылка шампанского с фирменными глиняными стаканчиками, еще довольно редкостный тогда заморский шоколад и пачка столь же редких, утонченных сигарет. Одна, подальше от меня, была лицом попроще, в потертых джинсах и свитере; зато другая – поизысканней и нарядом, и собой: от лица – до длинных и холеных пальцев, непринужденно ловких в обращении со стаканчиком и сигаретой. Я тоже, спросив рюмку, вынул свое курево, но барменша мне строго указала:

– Здесь не курят.

Я хотел было кивнуть на соседок, но как-то уже и сам допонял, что они – это, значит, одно, а я – совсем другое.

Они же все продолжали обсуждать что-то свое – но мне, с разгона всех недавних впечатлений и быстро, после уличного холода, ударившего в темя хмеля, тоже ужасно захотелось развязать язык. К тому же их загадочная привилегированность добавочно подстрекала интерес – и, уловив в их разговоре паузу, я спросил:

– Простите, а вы не местные жительницы?

Та, что в джинсах, как бы с удивлением оглядела мой не ахти какой командировочный костюм, другая даже не обернулась.

– Нет, не здешние.

– На экскурсию приехали? Давайте познакомимся.

Лицо первой исполнилось таким презрительным высокомерием, словно я сморозил невесть какую глупость:

– Вы знаете, мы достаточно высокого мнения о себе, чтобы знакомиться с первым встречным.

– И я о себе тоже очень высокого мнения, так что это не помешает. А вы с чего такого мнения, чем-то интересным занимаетесь – историей, археологией?

– Нет, не из этой серии.

– А из какой?

Теперь ко мне повернулась с любопытством и вторая:

– Мы лингвисты, если вам так интересно.

– О, так мы почти коллеги! А вы, я вижу, не русская?

– Да, я приехала из Голландии. Как вы догадались?

– По вашей речи.

– Но мне все говорят, что я очень хорошо говорю по-русски.

– Да, говорите вы отлично, но у вас согласные чуть мягче, на романский лад, это у многих иностранцев остается.

Они переглянулись с выражением, которое я поспешил истолковать в пользу моему лингвистическому чутью.

– А здесь что, северные говоры собираете?

– Нет, просто приехали посмотреть, она меня привезла.

– Ну и как, вам понравилось?

– Да, это очень интересно.

– Правда? Я рад за наших новгородцев! Сколько их громили, а все же сбереглись, сколько еще по себе оставили! Вы слышали про их голубя? Нет? Чудесная легенда!

Я хотел в двух словах передать ее, но, поощряемый их интересом, сменившим постепенно первую недоброжелательность, увлекся и рассказал всю от начала до конца. И сам лишь тут заметил, как сильно она подействовала и на меня.

Мы наконец познакомились. Первую звали Татьяной, вторую – Мари. Я подозвал барменшу и попросил налить нам всем еще.

– А вы, Татьяна, здесь не первый раз?

– Я? В общем я здесь родилась, но сейчас живу в Москве.

– Так вы все знаете!

– Нет, про птичку я не слышала.

– Не может быть! Значит, еще должны спасибо мне сказать! Ну давайте, за вашу прекрасную родину!

Мы выпили; новые впечатления все никак не отпускали меня:

– Но больше всего меня поразила сама экскурсоводша. До сих пор не может с Грозным свести счеты! Я попробовал за него вступиться – она и меня с двух слов возненавидела. Героическая женщина!

– Тоже радость – каждый день перед этим стадом распинаться!

– Но ей, наверное, нравится ее работа…

– По-моему, это не уважать себя – бисер метать…

– А по-моему, это наоборот достойно уважения. Легко быть патриотом, когда все вокруг патриоты, когда от тебя лично это не стоит ничего. А так, как она – это и есть подвиг. Я сам преклоняюсь перед ней, потому что у меня нет десятой доли ее любви к родине. Вы не знаете своего Новгорода, я не знаю своей Москвы, свое скучно, неинтересно, тянет новизна – не от любознательности, а от невежества, как на блестящую стекляшку дикаря. Одна моя знакомая была в Париже – так теперь это гвоздь всей жизни, только и разговоров: вот как мы были на Монмартра, как мы ехали в Сен-Клу! Ну ехали и ехали, а радости – как будто ее там золотом посыпали! Но у нас это в крови, а вы, Мари, вы человек другой нации, другой культуры – как вы все это ощущаете? Этот же Новгород – ведь у вас есть, наверное, и свои такие же места?

Глаза ее на этом месте вдруг покраснели, и по щеке скатилась маленькая слезинка. Я решил было, что от нашего дыма – я уже тоже, позабывшись, закурил, не встретив на сей раз отпора от суровой барменши – и хотел даже разогнать дым рукой, но Мари сказала:

– Я не иностранка. Я русская. Я тоже здесь родилась. Когда вы сказали про мой акцент, это было так странно, я никогда не думала об этом… Я не была здесь пять лет, мы как раз сейчас сидели, вспоминали: здесь, в этом баре, прошла наша молодость, здесь нас все знают. Понимаете, это все очень больно!..

В ее неожиданном признании мне послышалось что-то ненастоящее, словно где-то уже читанное или виденное.

– Но вас же не силком отсюда увезли?

– Так получилось. Я познакомилась еще студенткой с человеком, вышла замуж…

– Ну и что, там хуже оказалось, чем вы думали?

– Нет. Просто там все совсем по-другому. Какие-то свои законы, о которых мы здесь даже не знали. Вот эти внешние границы, положение, сначала даже трудно привыкнуть…

– А потом? Как все же вам там, хорошо? Не чувствуете, что вы что-то потеряли?

– Потеряла? По-моему, наоборот у меня есть там то, чего я здесь никогда бы не смогла иметь.

– Да, но вещи – это же еще не все! Есть и другие ценности: призвание, стремление к чему-то. Вы же еще здесь учились, собирались кем-то стать…

– А кем бы я здесь была? Экскурсоводом за ее несчастные гроши?

– А там вы кто?

– Женщина. Жена. Мой муж – фармаколог, он достаточно богат и за то, что я ему даю, способен обеспечить мне такую жизнь, какую я считаю достойной себя.

– Но с чего вы взяли, что экскурсоводша бедней вас? То, чем она обладает – это тоже богатство.

– Но она не может взять его себе домой.

– Но ей этого и не надо!

– Так только говорят. Я прекрасно знаю, что женщине надо.

– И я прекрасно это знаю! Но есть любовь и другого рода, не к себе – а от себя…

– Я хочу жить, а не слушать сказки. Любовь, родина – это все высокие слова. Объясните мне, что они значат?

– Очень много. Вот только что она рассказывала о софийской братии, как они попрятали от Грозного свою казну и нипочем не выдавали. Ради чего? Все равно умирать было, уже не свое берегли! А молчали, пытки страшные терпели – ради этих высоких слов, чести города, это казалось больше всех мук и смерти. Потому что это и есть главное, на чем все держится, как на стержне, вынь – и посыпится, и жить тошно и не для чего. Недаром про этого голубя сказано: пока он есть, будет и город, и все жители его. И нас потому так поражают эти совпадения – дело не в мистике, а просто сама суть настолько в нем воплощена, что вспыхивает, как от спички, от любого случайного прикосновения. И неважно, что одни это чувствуют, другие нет; кто-то должен это чувство зажигать, как кто-то должен сеять хлеб, который все едят – как бы над этим ни смеялись!..

Тут я почувствовал, что уже слегка зарапортовался. На этих явно неуместных хлебосеях Мари бесцеремонно отвернулась от меня к Татьяне, которая все это время только молча прихлебывала из своей посудины, что-то ей сказала, сползла с табурета, высоко обнажив свои стройные, красивые ноги, и пошла вниз. После моей горячей речи в воздухе зависла какая-то пустота; чтобы как-то разрядить ее, я спросил Татьяну:

– А вы давно с Мари дружите?

– С Машкой? Со школы, в одной комнате в общаге жили. – Ее, похоже, уже слегка развезло. – Подумаешь, за иностранца вышла, всю дорогу как собачка за ним бегала! Ничего в ней такого нет, фигура только, а лицо – одна косметика, я-то знаю! Мне тоже швед предлагал уехать, могла б тоже сейчас там жить!…

Она презрительно пожала плечами, но в этом шведе, в ее скоропалительном предательстве подруги сквозила такая бешеная зависть к ней, что чувствовалось: как бы дальше ни сложилась у самой, что бы ни выпало – все будет казаться, что неудачно и не так.

Вернулась Мари, мы еще выпили, и все трое уже были хороши. Мари теперь сменила прежний тон на деспотически-капризный:

– У меня есть деньги, я хочу покупать! Меха, золото – где это? Почему у вас ничего нет? Ты же писала! Я выложилась за дорогу, плевать ­– дорога, я за все плачу, но я должна что-то привезти!

Татьяна пыталась ее утихомирить, что-то шептала ей на ухо, у них зашел свой торг, и я уже почувствовал себя в нем лишним. Но не успел сообразить, как лучше тогда отойти, они засобирались тоже. Мари взяла еще шампанского с собой, барменша рассыпалась подобострастно перед ней – не получив однако при расчете сверху ничего. Но не обиделась этим ничуть – наоборот, все радостно кивала, приглашая заходить еще: видно, крутой подъем бывшей клиентки впечатлил ее сильней зажатых чаевых.

Внизу я взял у них номерки, помог одеться; швейцар тоже так кланялся, что я не выдержал, отдал ему свою последнюю бумажку.

На улице теперь шел снег, дул тот же ветер – словно зима своим возвратным ходом хотела задушить зародыш новой жизни и исходила лютой яростью от этой невозможности. Мари опять заныла:

– Мне холодно! Почему нет машины?

– Ну сейчас, Машка, пошли скорей.

– Я не могу, у меня каблук! Приведите такси сюда! Вы, мужчина, ухаживайте!

– Сюда же нельзя.

– Я ничего не знаю! Я мерзну! Ненавижу эту погоду, этот город! Я хочу такси!

– Могу только уступить вам свой плащ.

– Спасибо. Оставьте его себе. – Мы уже выходили из детинца. – Вон, вон машина, ну бегите, что вы не двигаетесь!

Я очутился в неловком положении. И бежать подобием какого-то слуги – равно как и не услужить в подобной непогоде нежной гостье, пусть в ее же городе, казалось не с руки. Я выбрал среднее: слегка прибавил шагу и, дойдя до площади перед детинцем, стал голосовать. Но редкий на этой стороне транспорт не останавливался; я перешел, как только подошли они, на другую; наконец остановил машину, подбежал, открыл дверь:

– К вам можно?

– Куда ехать?

Этого я не знал, высунулся, чтобы спросить – но увидел, что как раз в эту минуту им тоже повезло; они, даже не глянув в мою сторону, сели в свою машину и укатили. Я извинился перед водителем и захлопнул дверь.

Я отступил назад, на тротуар, и растерянно остановился. Внезапная развязка смахивала слегка на оплеуху; впрочем я как-то сам, видимо, и напросился на нее. Но, признаться, больше щепетильных счетов меня сейчас заботило другое. До моего поезда все еще оставалось время, и куда теперь его девать, я даже не знал. В пустой номер гостиницы не тянуло; голова, возбужденная алкоголем, заново жаждала общений, разговоров – неважно с кем, пусть даже с идейными противницами, в конце концов не для этих же дурацких споров я на них напал! Но я дал с ними маху – и теперь оставался один в чужом городе, на промозглом ветру, идти больше было некуда, да и не на что. И снова, как с утра, только еще сильней, я ощутил нелепость, фальшь своего положения. И все мои предыдущие речи показались мне тоже надутыми и фальшивыми. В самом деле, кой черт мне до всей этой старины? Кому я лгу? Сегодняшнее, нынешнее – вино, воспаленные глаза, горячая живая плоть, – вот что истинно, чего я хочу. И не задумываясь, как и любой другой, отдам за это все свои благонамеренья – за эти обнажившиеся на мгновенье ноги, которые я не могу, к несчастью, взять – здесь, сейчас, пока меня палит этот несносный зуд, а не где-то там, в том утопическом, закоченевшем в новостройках далеке!

Я повернулся и зашагал вперед, без цели, по хлипкой и скользящей под ногами мостовой. Во мне кипела злость – на самого себя, на мой дурной позыв, на то, что я не в силах ни унять, ни утолить его. Так к черту все, всю эту выспренную ложь! Только рвать, грести: она права, эта красивая бестия, вот в чем все дело! На всех все равно всего не хватит! Кто смел, тот и съел! Так и было всегда, это один закон, на нем все держится, и никакой обратной проповедью его не переспорить!

Я сделал круг по площади и вышел вновь к детинцу, остановился на совсем теперь пустой площадке перед ним. В лицо летел кромешный снег, от непогоды раньше времени стало смеркаться, еще не остывшее воображение с невольной остротой ловило каждый штрих уже знакомой обстановки. И вдруг, без всякого нажима, я увидал, как въяве, всю картину, что обрывками возникала передо мной то тут, то там весь этот день.

За Волховом, посреди разоренного торгового посада сидел на деревянном троне Грозный в своих долгополых одеждах, рядом – безропотный послушник сын, стрельцы, жалкой кучкой перепуганные насмерть новгородцы. Глаза царя уже слегка одурели от крови, запали; мысли мешались в голове после долгих дней пыток, блуда, питья… Но одна сидела там прочно и неколебимо, за нее он и держался своим цепким, бесноватым умом: «Аз есмь царь, есмь князь един, волен, кого казнить, кого миловать. А прочее все – блазн и измышление». И эта мысль, словно попав в какую-то проруху, не находя отпора, чудовищно разрасталась, подавляла все вокруг. Крики, мольбы жертв, вопиющие о невозможной жестокости, не жалобили, только растравляли, воочию подтверждали правоту ее. Как очумелый напоследок ветер, над покоренным городом царил этот глухой и одинокий «аз» – само утробное, животное начало, доведенное тем эпохальным перегибом до победного конца. И ловкие, как всегда, клевреты, умеющие на лету схватить злобу дня – скакали по городу «царевы слуги», хватали в угодническом рвении новые и новые жертвы, выволакивали из домов, кидали в Волхов. «И бысть такого неисповедимого кровопролития человеческому роду во все дни, беспристани, на всяк убо день ввергнут и потопят в воде человек всякого возраста числом до тысящи, а иногда и до полутора тысящ. А тот убо день облегчен и благодарен, иже ввергнут в воду только до пятисот или до шестисот…»

Но вот наконец пресытилась чудовищная жажда. «И повеле государь оставших новгородцев жителей изо всякой улицы по лутчему человеку поставити перед себя. Они же сташа перед царем с трепетом, быша яко мертви, отчаяшеся живота своего, видяще неукротиму ярость цареву». Но тут – только воззрел царь «милостивым и кротким оком» и наказал молиться «о нашем благочестивом царьском державстве и о чадех моих, благородных царевичах, и отпусти с миром…» И расползлись «оставшие новгородцы жители» по своим пустынным улицам, не видя ничего ослепшими от ужаса глазами, не в силах даже Богу роптать о непомерном горе своем. И, казалось, нечем дальше продолжаться жизни, повержена, истреблена сама порука ее…

Но робкий голубь уже взлетел над Софией. И был один в противоборство страшной, цепенящей разум силе. И снова пошла жизнь… Бились два начала, то одно брало верх, то другое; и их поединок представился мне как бы одной метафорой, легшей на всю историю, на все то ужасающие, то умиляющие картины ее… Где-то ковались новые силы, закипала новая борьба, простые дома позади поднимались выше всех крестов и колоколен. Подобно налетевшему внезапно снегу таяла история, уже не она захватывала меня – а величие нашего дня, вознесенного его урочным часом над всем прошлым и будущим, получившего над ними на какой-то миг всю власть. И теперь он – волей, неволей – должен будет сказать свое, прочертить назначенное…

И я чувствовал, как та же роковая сила снова сводит нас, начиняя простые реликвии нашего быта тем же грозным и неотвратимым смыслом. И этот бар, и наши речи и споры – уже отмечены незримой метой и внесены в пределы вечных стен. И эти физкультурники – те же воины, и им тоже предстоит сыграть свое. И все доброе и злое, высокое и низкое переливается из них в нас – и снова жжет и разделяет, и клонит к своему сраженью в извечной схватке, исход которой еще не может быть мной видим, но все, чем мы живем и дышим, что носим за нашими сердцами и подоплеками – в конечном счете и решит его.

И от этой мысли, далеко не новой, здесь, на этой вещей пяди, у меня стиснулось дыханье и дрожь пробежала по спине. На миг я ощутил всем своим существом страшную ответственность и страшную беспомощность перед великой ролью, безумный жар желания и невозможности исправить что-то в неисправимом ее ходу.

И долго, пока я дальше добирался до гостиницы, а от нее до вокзала, садился в поезд; пока наконец не заснул под приглушенный говорок вагона, у меня стоял перед глазами этот маленький, тщедушный голубок, летящий – все же летящий сквозь снег и время над дорогой, провожавшей меня землей…

roslyakov.ru

Попутно христианству в нашем клерикальном обществе набирают силу и разные политические конфессии. Вот Символ веры одной из самых радикальных – ортодоксальных либералов.

 

Верую в единого Навального, претерпевшего за нас при Путине Поганом по делу Кировлеса, в застенки ввергнуту и воскресшего из них в тот же день! Верую, что обогнал Он самого Христа, воскресшего только на третий день, не суетным людским хотением, но Божьим изволением! И правдой своей беззакония Бастрыкина поправ, взошел на политические небеса и грядет судить живых и мертвых, Царству же Его не будет конца!

И во отца Его Немцова верую, и в святого духа Гозмана, сошедших, аки благодатный свет с горы Сиона, озарить наши провалы и довести священную приватизацию до точки невозврата. Взять у кремлевских воров все похищенное ими, и сам Кремль, и отдать людям праведным, дабы не знали нужды ни в хлебе их насущном, ни в жилье, ни в зрелищах!

И в несудимость эффективных менеджеров за экономические преступления верую. И в невидимую Руку Рынка, все расставляющую по своим местам, и в демократию, спускаемую нам через Навального из самих Штатов! Верую в Божену Рынску, Анну Семенович, Ксению Собчак и прочих жен ангельских, поражающих их эксклюзивами быдлятину поганую, одетую в китайский ширпотреб!

Верую в благое дело геев и лесбиянок, наших во Навальном братьев и сестер, сбивающих с нас старые оковы разума и отворяющих новые, не для средних умов, духовные врата!

Верую в зачистку подлых пенсов родом из поганого совка, которые нагадили Навальному своим голосованием в Москве и думают, что это им так с рук сойдет! И в очищение от прочих быдл, кои еще, скотины, путаются под ногами! Дабы гуляли по Болоту аки посуху одни мужи достойные, а те скоты туда свои свиные рыла не совали!

Верую в святые Штаты, взрастившие на их гранты наше болотное воинство, разящее своим копьем протеста доморощенную мразь.

Верую, что Сталин есть Диавол хуже Гитлера и кабы своей кровавой лапой не перебил тех просветителей, которые несли нам их порядок, мы бы давно уже в порядке были!

Верую, что патриотов, вопящих за возврат рабской империи и рабского труда, надо вешать сразу, пока они не перевешали всех нас!

Верую в Обаму, мирового избавителя, в бомбежку Сирии, в стирание с лица земли Ирака и другой арабской нечисти, раскрывшей пасть против самого Обамы и Израиля. А с чего нам этих арабенышей любить? Не из дремучей ли, присущей быдлу, ненависти к московским евреям?

Верую в списки врагов Навального, в люстрацию и ссылку этих гнид куда подальше. Ибо как еще их убеждать, если по-человечески не понимают?

Верую, что Путина в Интернете надо звать Путей, Путькой, Путлером, презиком – раз за это не бывает ничего. Но всякому оскорбившему Навального – плевать в лицо, ибо действительно святое трогает! И тех, кто называет Его новым фюрером, запомнить через те же списки – и поступать с ними по их висельным намекам. Впрочем, если хотите, пусть и фюрер; главное, не Сталин; и нечего цепляться к слову!

Верую, что от работы кони дохнут, что больше всего должны иметь участники и активисты наших митингов, а работать – одни эти кони. И никаких трудящихся до выборов не допускать – еще чего! Править страной должны мы, поклонники Навального, а что нас всего 5 процентов по стране, и подтверждает наше исключительное право. Нормальных людей и есть не более 5-и процентов населения!

Верую в лозунг: «Долой фашистский режим Путина, за кем одно тупое арифметическое большинство! Даешь демократический режим Навального, за кем хоть всего 5 процентов, но настоящих демократов!»

Верю, что раз это тупое большинство один черт не вразумить, вся власть должна быть отдана продвинутым меньшинствам, у кого и разум, и доходы выше среднего. А эти пенсы, работяги, прикипевшие к их ржавой трудовой морали, должны сидеть не рыпаясь, ибо понимают в демократии как свинья в апельсинах!

Верю, что для победы честного Навального все средства хороши – ибо такое время и такая власть, что только ложью можно эту правящую ложь попрать! А тех, кто гнусно заподозрит Его в той же лжи, мочить, мочить, ибо достала уже эта гнусь своими подозрениями!

Верю в постоянно действующий митинг за Навального, под который отдадут все площади Москвы по Его пришествию. Другие ж на корню давить – а что поделаешь, если в этой поганой рашке без штурмовых отрядов ничего доброго не залудить!

Верю, что при Навальном мы, пять Его процентов, будем ловить свою рыбку без труда – а как, сие есть таинство великое. Но не то, что вы подумали: отнять у тех трубу и поделить ее на нас… А впрочем думайте, что хотите, нам эти ваши помыслы по нашему демократическому барабану!

И да святится имя Его и ныне, и присно – и еще месяца три, пока нам не спустят нового Навального, или Чирикову, или Божену Рынску на худой конец, кому и будем дальше кланяться. Но это уже как решит Обама – ибо он нашему Богу старший брат, а старших братьев таки надо слушаться! Аминь!

 

roslyakov.ru

Как известно из науки,

Есть такая тля везде,

Потирающая руки

При любой чужой беде.

 

За ночь город смыло ливнем,

Или рухнул самолет:

«Вот и ладненько, и дивно!» –

У нее душа поет.

 

Дескать мы ж предупреждали,

Мы же ставили вопрос,

Мы когда еще писали –

Вот и сбылся наш прогноз!

 

Пересчитывает трупы

Со злорадством на устах:

«Вот как власти наши тупы

И бездарны на местах!»

 

Заснимает на мобильник

Черный день календаря –

И цветет как именинник:

Ай да кадры, ай да я!

 

Так ничтожество любое,

Всякий трутень, мелкий бес

Рядом с крупною бедою

Набирает личный вес.

 

Кто сказал, чтобы не надо

Трогать разную напасть?

Но уж больно эти гады

Промышляют этим власть!

 

Где народ сошел в могилу,

Где провал дурных властей –

Только им оно и в жилу,

Только на душу елей!

 

Для врагов любой державы

Эти трутни – сущий клад!

Вот и кормит их на славу

И лелеет супостат!

 

И они в любом потопе,

На пожаре стен и крыш

Как в разлившемся сиропе

Собирают свой барыш.

 

Где несчастье нас обложит,

Тут же гонят свой парад

Либерал с лощеной рожей

И нахальный демократ.

 

И под видом состраданья

К жертвам гибельной волны

Прилагают все старанья

К пущей гибели страны.

 

Так и святятся злорадством

При пожарной суете –

Как наездник колорадский

На картофельном листе!

 

Угнездились в каждой щели

Нашей бедственной избы –

Точно вши на грязном теле

И постельные клопы!

 

Для таких исходных вошек,

Поражающих наш тыл,

И советский строй был тошен,

И сегодняшний не мил.

 

Если честно, наши власти

И по мне – не рафинад,

Но злорадство этой масти

Отвратительней стократ!

 

roslyakov.ru

В умах сегодня путаница несусветная. Все чувствуют, что широка страна пошла огнем, но стоит начать выяснять причины этого – кто в лес, кто по дрова! В самих понятиях согласья нет – отсюда и попытка взять их в толк: уж если занялось, так гори ясно!

 

АДВОКАТ.Нанятая совесть. Представитель организованной невинности в процессе поворачивания дышла.

АСТРОЛОГИЯ. Наука о влиянии небесных светил на людскую темноту.

БЕСПРИЗОРНИКИ. Позорище демократической России, с которым раз и навсегда покончил Путин, дав беспризорным детям статус безнадзорных. После чего беспризорников у нас не стало по определению.

БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ. Забота о нищих, умножающая их поголовье.

ВЗЯТКА (христианск.). Зерно, упавшее в добрую землю еще на заре нашей демократии. Иное принесло в тридцать, иное в шестьдесят, а иное и во сто крат. Самая злачная культура современности.

ВЫБОРЫ. Болеизъявление народа.

ГАЙДАР, Егор. Основоположник нашего капитализма. Самый великий умник из премьеров: достиг насыщения прилавков путем сокращения числа едоков.

ГРАЖДАНСКОЕ СОГЛАСИЕ. Первейшая цель гражданской войны; достигается из пулемета.

ДЕМОКРАТ. Гвардеец Ельцина (см.), мастер разрушения до основания всего. Различаются рядовые Д. и столбовые – в зависимости от величины награбленного в войнах против льгот и привилегий. Столбовые имеют гнезда по Рублевскому шоссе и ездят цугом, с маячками и конвоем, орущим на народ: «Пади! Пади!»

ДЕМОКРАТИЯ, российская. Стадо баранов, погоняемое стадом пастухов.

ДЕПУТАТ. Пламенный борец за собственное благополучие.

ЕЛЬЦИН. Основоположник демократии в России. Положил ее из танковых орудий при расстреле в 1993 г. голосовавшего не так парламента, откуда и пошло известное речение: «У кого танки, тот и демократ!»

ЖИРИНОВСКИЙ.Политический чебурек. Шкварчит, шипит, кусается и огрызается, но тем не менее к известному столу на блюде подается.

ЗАСТОЙ. Богом проклятое время ложной сытости и худого мира до наступления священной, подлинно демократической войны всех против каждого.

ЗЮГАНОВ. Последний оппозиционный шиш на блюде. Некогда в коммунистическом пылу тоже огрызался и кусался при подаче к победившему антинародному столу. Но скоро выдохся, впав в христианское смирение перед рукой дающей.

ИННОВАЦИЯ. Новое дело, неожиданный прорыв в какой-то сфере. У нас самый большой прорыв бывает в отопительной трубе, а новым делом служит новогодний рост цен и тарифов. Поэтому все инновационные порывы сверху встречаются крайне скептично на низу.

КОРРУПЦИЯ. А иное семя дало и в тысячу крат, и более, вымахав в древо, от которого и отросли все ветви ныне действующей власти.

ЛИБЕРАЛЫ. Те же, что и демократы, яйца – только в более голодный профиль. Так с голодухи нахлебались чаю у американского посла, что напрудили в центре Москвы целую Болотную площадь.

ЛИНИЯ, двойная осевая. В России право нарушать ее – верх человеческих мечтаний. Если ты даже нарушаешь безнаказанно все остальное, но не это, жизнь еще не удалась вполне. И лишь возможность на законных совершать указанное беззаконие – свидетельство удачи полной.

МЕДВЕДЕВ.«Учебный» президент. Стажер за государственным рулем рядом с инструктором, не отпускающим ни на миг параллельные педали.

МИРОНОВ, лидер справедливороссов.В борьбу за справедливость против «правого крыла» вступил со своей «левой» партией на почве отрицания слогана конкурентов: «Чтобы и волки сыты – и овцы целы!» Настаивал на прямо противоположном: «Чтобы и овцы сыты – и волки целы!»

МИХАЛКОВ, Никита. Культурный пуп страны, блестяще подающий сам себя на блюде, в обрамлении всякой петрушки, к властному столу. Для беспрепятственной подачи оснащен личной мигалкой с правом ездить поперек заветной линии. Вот уж чья жизнь, на зависть обреченным ездить вдоль коллегам, удалась вполне!

НАРОД. Великий немой, стоящий выше собственного понимания.

НЕФТЬ. Наше все, источник жизни на родной земле и массы современных поговорок: «Нефть всему голова», «Будет нефть, будут и песни», «Нефть не приедается» и т.п. С благословления Патриархии уже пишется кистями Шилова и Глазунова «Нефтяной Спас» 6 на 8 метров с ликом Путина на фоне нефтяной иглы.

ОЛИГАРХ. Головной вор. Гулливер в стране лилипутов, комично помышляющих опутать его ниточками лилипутинских законов.

ПАТРИОТ. Страдалец за отечество. При этом мучительные для отечества страданья часто не оставляют на сытом патриоте никаких следов, как в море борозды.

ПУТИН. Добрый гений, избавивший страну от беспризорников и нужды в своем авиапроме, автопроме и прочих, восходящих к тирании Сталина излишеств. Ведет страну под его мудрым руководством к его же мудрому руководству.

РЕФОРМА, экономическая. Вечный двигатель внутреннего сгорания.

СТАБФОНД. Наши «гробовые» на заморском депозите.

СТАЛИН. Злой гений, заставивший под пытками страну трудиться, множиться и процветать. Но перелошадинил созидательную дозу, отчего подопытный народ затем скатился с радостью в свободное от всякого труда, культуры и образования ничтожество.

ТЕЛЕВИДЕНИЕ, российское. Поточный кулинарный практикум, перемежаемый для моциона сериалами с погоней и стрельбой.

УКРАИНА. Историческая родина, откуда есть пошла ты на хрен, русская земля! Яблоня, упавшая тем не менее недалеко от яблока.

ФАШИЗМ. Слепое поклонение неправильным вождям, запрещенное в РФ законом. Слепое поклонение правильным не только не запрещено, но и обязательно для занятия любыхназначаемых и выборныхпостов.

ХРИСТОС, Иисус. Безбожник, антирыночник, богохульно отрицавший вхождение богатых в рай, святое банковское, судное и храмовое дело. За несанкционированные митинги и дебоши в храмах был справедливо осужден и распят по приговору священного Синедриона – прообраза текущего Басманного суда.

ЦЕРКОВЬ, святая. Игольное ушко, расширенное до величины верблюда.

ЧУБАЙС. Гений отечественного лоходрома. Убрал на свои ваучеры самое большое в мире число лохов, дав им подержаться за две призрачные «волги». Может входить в одну и ту же реку сколь угодно раз, толкуя речение о невозможности этого в смысле, неблагоприятном для самой реки.

ШАХТЕР. Бедняга в самом жерле наших воспаленных сырьевых придатков, готовый рыть себе могилу под землей, спасаясь от наземных тягот. 

ЩУКА. Известная хищница в море, дабы не дремал карась. Российским карасям ее угроза по боку, так как еще не съеденным плевать на уже съеденных, а тем – и на самих себя.

ЭЛЕКТОРАТ. Одноразовый народ.

ЮРИСПРУДЕНЦИЯ. Наука о ношении судейских мантий. Широкой балахон должен не стеснять свободы загребущих рук и не показывать, откуда растут ноги изумительных подчас решений.

ЯВЛЕНИЕ ХРИСТА НАРОДУ. Самое кассовое шоу, на сборы с которого уже 2 тысячи лет живет весь легион довольно состоятельных агентов одного нищего артиста.

 

roslyakov.ru

На просторах Интернета
От заката до рассвета
Правда бьется против лжи;
Без какой-нибудь цензуры
Обнажаются натуры
Так, что мама не тужи!

Господа интеллигенты
Жаждут вздернуть президента
И премьера – это раз;
Запузырить под реформу
Либеральную платформу,
А кто против – выбить глаз!

Этой публике в и-нете
Очевидно все на свете:
Просто нужно поскорей
Распустить единороссов,
Запустить взамен пиндосов –
И наступит весь окей!

Правила у них простые:
Не хрен ставить запятые
И заглядывать в словарь!
Если ты нормальный юзер,
А не чайник и не лузер,
Аки слышишь, так и шпарь!

Не хватает аргумента,
Можно матом оппонента
Перекрыть – и красота!
Отвечать же не придется –
Отчего так храбро рвется
В бой глиста из-за куста!

Кто-то лезет вон из кожи:
Заграница нам поможет!
Кто-то рвется вновь в ГУЛАГ;
Конструктивных мыслей – море,
Но в любом ветвистом споре
Главный довод: «Сам дурак!»

Здесь любой, елозя мышкой,
Даже с маленьким умишком
Мнит себя большим орлом!
И торчит без остановки
В этой сборной мышеловке
Что-то страшное числом.

Но не может долго стадо
Без присущего догляда:
Стаду надобен пастух.
И кураторы проекта
В эту нужную им секту
Загружают нужный дух.

Их прелестные страницы
Приглашают подключиться
За хороший гонорар
Всяких ботов, клонов, троллей –
Направлять в сумбурном поле
Методический удар.

И такие парни наши,
Что не сеют и не пашут,
Плющат клавиши с тоски,
Рады роль играть дурную,
Им накинь – и мать родную
Распластают на куски!

Надо вскрыть любым манером
Преступления премьера,
Даже те, которых нет.
Показать судей продажных,
Всяких девок эпатажных
И разгромленный пикет.

Против властного зловредства
Хороши любые средства:
Чай, язык не отпадет!
И борьба за ту же правду
Превращается в забаву
Кто забористей соврет!

И пошла по свету новость,
Что Ульяновскую область
В НАТО продали с колес,
Несогласных жгли на месте;
В дурня вложат эти вести –
Он и дальше их понес!

Путин за своим забором
Спит с его же лабрадором –
Это точно, как Бог свят!
А медведевская кошка,
Убежавшая в окошко,
Принесла от них щенят!

И такая чушь собачья
Тиражируется смачно
На подтянутой вожже.
А отзывчивые лохи
Рады лопать эти крохи
И вставлять в свои ЖЖ!

Нет, не то чтоб всякой дряни
Не хватало в нашем стане,
Да ее у нас хоть дой!
Но под слоем ложной грязи
Слой реальных безобразий
Утекает с глаз долой.

И свободное раздолье
Так скрутило наше поле,
Что в умах уже – ни зги!
Жаль, не продаются к людям,
Потонувшим в этом блуде,
Как к компьютерам, мозги!

И рассвет сошел к закату,
Вся свобода слова – к мату,
Голым девкам, прущим в храм,
Всяким мыслящим планктонам
И болотным пустозвонам,
И безвылазным глистам.

Кляли все наш телевизор:
Зомбоящик он и пидор,
Даже нечего смотреть!
Но помог чужой заказчик –
И в России зомбоящик
Заменила зомбосеть!

roslyakov.ru

Любитель жизни на Земле.