"Эскиз поэмы"
Андрей Вознесенский

I

22-го бросилась женщина из застрявшего лифта,
где не существенно —
                  важно в Москве —
тронулся лифт
             гильотинною бритвой
по голове!

Я подымаюсь.
         Лестница в пятнах.
                         Или я спятил?
                                  И так до дверей.
Я наступаю рифлеными пятками
по крови твоей,
          по крови твоей,
                      по крови твоей...

«Милая, только выживи, вызволись из озноба,
если возможно — выживи, ежели невозможно —
выживи,
     тут бы чудо!— лишь неотложку вызвали...
выживи!..
      как я хамил тебе, милая, не покупал миндалю,
      милая, если только —
                           шагу не отступлю...
      Если только...»

     II

«Милый, прости меня, так послучалось,
Просто сегодня
все безысходное — безысходней,
наипечальнейшее — печальней.

Я поняла — неминуема крышка
в этом колодце,
где любят — не слишком,
                   крикнешь — не слышно,
ни одна сволочь не отзовется!

Все окружается сеткой железной.
          Милый, ты рядом. Нет, не пускает.
Сердце обрежешь, но не пролезешь.
Сетка узка мне.

Ты невиновен, любимый, пожалуй.
Невиноватые — виноватей.
Бьемся об сетку немилых кроватей.
Ну, хоть пожара бы!

Я понимаю, это не метод.
Непоправимое непоправимо.
Но неужели, чтобы заметили —
надо, чтоб голову раскроило?!

Меня не ищи. Ты узнаешь о матери,
что я уехала в Алма-Ату.
Со следующей женщиной будь повнимательней.
Не проморгай ее, женщину ту...»

     III

Открылись раны —
              не остановишь,—
                         но сокровенно

открылось что-то,
              свежо и ноюще,
                         страшней, чем вены.

Уходят чувства,
            мужья уходят,
                  их не удержишь,

уходит чудо,
        как в почву воды,
                     была — и где же?

Мы как сосуды
           налиты синим,
                  зеленым, карим,

друг в друга сутью,
                что в нас носили,
                          перетекаем.

Ты станешь синей,
        я стану карим,
                а мы с тобою

непрерываемо переливаемы
                 из нас — в другое.

В какие ночи,
        какие виды,
             чьих астрономищ?

Не остановишь —
         остановите!—
                не остановишь.

Текут дороги,
         как тесто город,
                  дома текучи,

и чьи-то уши
        текут как хобот.
                  А дальше — хуже!
А дальше...

Все течет. Все изменяется.
                Одно переходит в другое.

Квадраты расползаются в эллипсы.
Никелированные спинки кроватей
        текут, как разварившиеся макароны.
Решетки тюрем свисают,
        как кренделя или аксельбанты.

Генри Мур,
        краснощекий английский ваятель,
                носился по биллиардному сукну
                        своих подстриженных газонов.

Как шары блистали скульптуры,
но они то расплывались как флюс, то принимали
        изящные очертания тазобедренных суставов.
«Остановитесь!— вопил Мур.— Вы прекрасны!..»—
Не останавливались.

По улицам проплыла стайка улыбок.

На мировой арене, обнявшись, пыхтели два борца.
Черный и оранжевый.
Их груди слиплись. Они стояли, походя сбоку
            на плоскогубцы, поставленные на попа.

Но-о ужас!
       На оранжевой спине угрожающе проступали
                                        черные пятна.

Просачивание началось.
        Изловчившись, оранжевый крутил ухо
                                        соперника
        и сам выл от боли —
                 это было его собственное ухо.
Оно перетекло к противнику.

Мцхетский замок
        сползал
          по морщинистой коже плоскогорья,
                как мутная слеза
                        обиды за человечество.

Букашкина выпустили.
Он вернулся было в бухгалтерию,
        но не смог ее обнаружить,
                она, реорганизуясь, принимала новые формы.

Дома он не нашел спичек.
        Спустился ниже этажом.
                        Одолжить.
В чужой постели колыхалась мадам Букашкина.
«Ты как здесь?»
«Сама не знаю — наверно, протекла через потолок».

Вероятно, это было правдой.
        Потому что на ее разомлевшей коже,
                как на разогревшемся асфальте,
                        отпечаталась чья-то пятерня с перстнем.
                                И почему-то ступня.
Радуга,
зацепившись за два каких-то гвоздя в небе,
        лучезарно провисала,
                как ванты Крымского моста.
Вождь племени Игого-жо искал новые формы
        перехода от феодализма к капитализму.
Все текло вниз, к одному уровню,
                         уровню моря.
Обезумевший скульптор носился,
        лепил,
           придавая предметам одному ему понятные
                        идеальные очертания,
но едва вещи освобождались
                от его пальцев,
как они возвращались к прежним формам,
        подобно тому, как расправляются грелки или
                резиновые шарики клизмы.

Лифт стоял вертикально над половодьем, как ферма
                               по колена в воде.
«Вверх — вниз!»
Он вздымался, как помпа насоса,
«Вверх — вниз»,
Он перекачивал кровь планеты.

«Прячьте спички в местах, недоступных детям».
Но места переместились и стали доступными.
«Вверх — вниз».

Фразы бессильны. Словаслилисьводнуфразу.
Согласные растворились.
Остались одни гласные.
«Оаыу аоии оааоиаые!..»

        Это уже кричу я.
        Меня будят. Суют под мышку ледяной градусник.
        Я с ужасом гляжу на потолок.
        Он квадратный.

     P. S.

Мне снится сон. Я погружен
на дно огромной шахты лифта.
Дамоклово,
        неумолимо
мне на затылок
мчится
он!

Вокруг кабины бьется свет,
как из квадратного затменья,
чужие смех и оживленье...
нет, я узнаю ваш гул участливый,
герои моего пера,
Букашкин, банщица с ушатом,
пенсионер Нравоучатов,
ах, милые, etc,

я создал вас, я вас тиранил,
к дурацким вынуждал тирадам,
благодарящая родня
несется лифтом
на меня,

я в клетке бьюсь, мой голос пуст,
проносится в мозгу истошном,
что я, и правда, бед источник,
пусть!..

Но в миг, когда меня сомнет,
мне хорошо непостижимо,
что ты сегодня не со мной.
И тем оставлена для жизни.