В связи с кризисом в словарь решили ввести новую букву. Только Русский человек может понять глубокий смысл новой буквы.

4 декабря христианский мир отмечает один из двенадцати

больших праздников – «Введение Пресвятой Богородицы во храм».

Событие раскрывается в протоевангелии Иакова и в Сказании Димитрия Ростовского в житиях.

Согласно им, когда Пречистой исполнилось три года от рождества, родители девочки Иоаким и Анна решают

выполнить свое обещание: привести дитя к Богу. Они собрали всех родных, соседей, знакомых, св. Иоаким пригласил непорочных дев. Они должны были сопровождать это шествие от Назарета до Иерусалима с зажженными светильниками, чтобы Дева Мария не боялась, не обернулась назад и полюбила храм всей душой.

На рассвете третьего дня родители вместе со своим малолетним ребенком, в сопровождении многочисленных родственников и дев-свещеносцев, окружавших Богородицу, как звезды светлую Луну, подошли к Иерусалимскому храму.

Это был единственный иудейский храм, стоящий высоко на горе Мориа. Синагоги, также как и мусульманские мечети, не являются храмами в прямом смысле слова – это только молельные дома.

Там, на верху лестницы, ведущей в храм, их встречал Захария, первосвященник, родственник святого семейства, и многочисленные священнослужители храма.

Родители тихонько сказали: «Иди, дитя к Царю всех, не бойся».Она не оглянулась и не заплакала, как обычные дети.

А смиренно и легко, как взрослая, взошла по крутым ступеням храма, уже тогда зная, что Ей уготовано, Она вела себя как взрослая и зрелая женщина.

Предшествовали Ее введению непорочные девы со светильниками, воспевая хвалебные песни. Невидимо созерцали славное введение и ангелы, тоже воспевая чудное явление: не просто введения Девочки во храм, но введение ее прямо в алтарь. Вводит Пречистую в Святая Святых под пение дев и ангельского хора сам первосвященник Захария, духовными очами узревший в девочке будущую Богоматерь.

Удивительное явление, поскольку и до сего дня в православных храмах запрещен вход в алтарь лицам женского пола. А тогда – это было тем более удивительно и даже дерзновенно. Захария удивлялся, принимая девочку от Анны на попечение, говоря: "Как же ты вводишь в храм Ту, которая Сама есть храм?"

Так началась новая жизнь маленькой Девочки, которая в течение девяти лет пребывания в храме готовилась вместить в себя Невместимого.

Жила она, согласно Сказаниям, в палатах вместе с другими посвященными Богу. Палаты были пристроены к храму в три ряда, в каждом - по тридцать келий, красивых и просторных. Всего числом девяносто.

Мария училась писать, читать, рукодельничать, старательно изучала Священное Писание. За девять лет Всенепорочная научилась ткать, прясть шерсть и лен, шить шелком, что пригодилось потом во взрослой жизни.

Обычная пища подавалась от храма, но Мария отдавала ее нищим и странникам, Сама питаясь Хлебом Небесным. Его приносили ангелы, когда Она входила молиться в Святая Святых.

Так Дева Мария возрастала от силы в силу, пока не достигла возраста духовного. В храме Пречистая  приняла обет девства, обещая посвятить Себя Богу. Поэтому в двенадцать лет Ее вручили обручнику – престарелому Иосифу.

Праздник Введения больше, чем праздник Рождества Пречистой: это праздник Ее духовного рождества, праздник явления Богородицы миру, праздник отделения Ее от мира. Спустя десять лет Мария также принесёт в храм на сороковой день от Рождества Сына Своего  с посвящением Его Богу.

Поэтому иконы двух праздников - Введения и Сретения - имеют много общего, как в иконописной традиции, так и в богословской. Они олицетворяют жизненные параллели Богородицы и Господа, подчеркивая Их Божественное предназначение.

Праздник Введения получил глубокий богословский смысл. Господь воспринял плоть от Пресвятой и Пречистой, Предизбранной от века Девы Марии.

Она сама стала алтарем и живым Храмом, живым Кивотом. Не зря на праздничных иконах храм изображается в виде кивория - алтарного навеса, подчеркивающего этот богословский акцент праздника.

Введением Богородицы во храм заканчивается эпоха Ветхого Завета и начинается эпоха Нового. Один их самых незаметных праздников из числа великих двенадцати являет началом той истории, которая потом воплотилась во всех остальных праздниках.

Праздник Введения - является прологом праздника Рождества Христова, Господь еще не вочеловечился, а Матерь Бога уже в храме. Поэтому, начиная с Введения, каноны заканчиваются рождественскими ирмосами, специальными песнями, посвященными Рождеству.

Тина Гай

Мои друзья – люди добрейшие и, желая услужить ближним, охотно дают путешествующим мой адресок: дескать, свой человек, поживёте у него.

Адрес потом распространяется по цепочке. И когда на пороге моего дома возникает юное создание, говоря, что она от тети Зои из Чернигова, я сгоряча готова утверждать, что никакой тети Зои не знаю и визит, очевидно, не ко мне. Но это не так, ибо из вопросов выясняется, что у тёти Зои есть брат Боря из Тамбова, женатый на Анечке из Смоленска, а в Смоленске у меня друзья. Стоп, всё понятно кто от кого.

Именно таким кружным путём вошла в мою жизнь Люба Штирлиц. И если я, простите, называю её Штирлицем, то ведь и батюшка так говорит. Бывает, увязнет дело в инстанциях, а наверх не пробиться никак, и тогда батюшка прибегает к крайним мерам:

– Найдите Любу Штирлиц. Она пробьётся!

Нет, потом батюшка говорит, спохватившись, что называть так рабу Божию Любовь всё же неблагочестиво. Однако желанного благочестия у нас у всех хватает ненадолго, потому что Люба Штирлиц она и есть Люба Штирлиц. И чтобы понять, почему к ней приросло это прозвище, надо вернуться в те минувшие годы, когда в Москве появился беженец из Чечни архитектор Георгий.

***

В чеченскую войну Георгий потерял всё: дом, работу, жену и сына. Дом разбомбили. Жена-чеченка ушла к полевому командиру и забрала сына с собой. А поскольку белоголовый малыш с чисто славянской внешностью оскорблял менталитет гордых воинов Аллаха, полевой командир решил вернуть его отцу, но на своих условиях: выкуп. Таких огромных денег у Георгия не было, и он бросился звонить в Москву своему почти столетнему деду. Дедушка плакал, слушая внука. Обещал помочь деньгами и отписать внуку по завещанию свою трёхкомнатную квартиру. Но как ни спешил Георгий к деду, а опоздал. Дедушку уже успела сводить в загс разбитная молодуха из бара, и столетний молодожён влюбился в неё. В общем, Георгия даже в квартиру не впустили, хотя дедушка влюблённо ворковал за дверью:

– Заинька, пусти внука в дом. Ты же добрая!

– Ща как дам по башке, чтоб захлопнул пасть! – рявкнула Заинька.

Больше признаков жизни дедушка не подавал. И начались для Георгия московские мытарства – жить негде, а на работу не берут, опасаясь подозрительного чеченского паспорта.

Беженца жалели. Регент Вера Федоровна приютила его у себя и отвезла к батюшке в подмосковный храм, где она пела на клиросе. Здесь Георгий крестился и стал работать на восстановлении храма, хотя батюшка честно предупредил: денег нет, зарплата копеечная. А Георгию надо на выкуп собирать.

Батюшка с Любой искали спонсора и денежную работу для Георгия. Но спонсоры в их малоимущем окружении почему-то не водились. И Люба, работавшая тогда паспортисткой, устроила Георгия на стройку к жильцу их дома Нугзару. Тот посулил золотые горы, и Георгий работал всё лето, как каторжный. А в сентябре Нугзар уволил его, не заплатив ни копейки:

– Прости, дорогой, пока дэнег нет. Особняк купил, вах!

Ну, откуда же у Нугзара деньги, если он купил особняк?!

В октябре стало ещё хуже. К Вере Фёдоровне вернулся из армии сын и привёл в их однокомнатную квартиру молодую жену. Жить Георгию теперь было негде. И Люба бросилась уговаривать истопника Надежду пустить Георгия в свой деревенский дом, доставшийся ей в наследство от тётки.

– Пусть живёт, – сказала Надя устало. – Мне теперь без разницы, и гори оно всё!

Усталость Нади имела свои причины – она надорвалась в борьбе за женское счастье.

Так хотелось детей и мужа, а никто её замуж не взял. Ростом Надя была великанша, а к сорока годам раздалась и вширь. Нос картошкой, коса до пояса и васильковые, детские наивные глаза. Она уже смирилась со своей участью, когда прочитала в гламурном журнале, как миллионерша-калека (страшней крокодила!) в 42 года вышла замуж за принца и уже ребёночка ждёт. И Надя решила разбогатеть. Взяла в банке кредит и бычков на откорм. Отдежурит ночь в кочегарке и мчится в деревню холить-лелеять и выхаживать телят. Уставала, но любовалась собою в мечтах – через год она будет миллионершей. Цены на мясо вон как растут!

Через год она стала «миллионершей», задолжав миллион банку, правда в старых ещё деньгах. А попытка продать мясо по выгодной и высокой тогда рыночной цене завершилась тем, что Надю едва не изувечила торговая братва.

– Так теперь везде, – сказали ей бывалые фермеры. – Или отдай им мясо за копейки, или тебя вместе с фермой сожгут.

И Надя заболела, не понимая, что болеет, и даже не замечая поселившегося в её доме Георгия. Просто однажды упала у колодца и уже не смогла встать.

Десять дней она отлежала в забытьи, смутно чувствуя сквозь сон, как кто-то дает ей лекарства и пытается напоить. Очнулась она от стука молотка. Вышла во двор и удивилась – гнилых ступенек у входа уже не было, а вместо них красовалось нарядное крыльцо. Она посмотрела на незнакомого человека с молотком, припоминая – вроде Георгий? И без памяти влюбилась в него.

Великанша была застенчивой и не навязывала своих чувств постояльцу. Просто сядет иногда возле него на крылечке и скажет:

– Закат красивый. Вы любите природу?

– Что? Ах да, и правда похолодало, – отвечал невпопад Георгий и уходил в свою комнату с книжкой.

Она редко видела Георгия. Он постоянно ездил по Москве в поисках работы и от безвыходности брался разгружать вагоны, скрывая, что у него больное сердце. Неделю он почти сутками разгружал вагоны, стараясь заработать на выкуп. В метро достал из бумажника фотографию сына и, вскрикнув от боли, умер от инфаркта.

Утром 20 ноября Надежда позвонила в квартиру Любы, молча поставила на стол бутылку водки и оцепенела у окна.

– Надь, что случилось? – забеспокоилась Люба.

– Георгий умер от разрыва сердца и в чёрном мешке сейчас в морге лежит.

– Почему в мешке?

– Их в мешках, как мусор, сжигают, если некому хоронить. За место на кладбище надо два миллиона, а всего миллионов шесть. Мне в морге сказали: «Пусть Ельцин хоронит! Сейчас из морга даже родных не забирают. А вам с какой стати чужака хоронить? Кто он вам? Да бомж приблудный!» – и заревела в голос: – Бо-омж!

Надя голосила по-деревенски над любимым, а Люба бросилась звонить управдому Кате:

– Кать, зови всех ко мне, мы стол накрываем. Как зачем? Михайлов день завтра. Ты Михайловна, я Михайловна. Надо родителей помянуть.

Охотников помянуть нашлось немало. И, открывая застолье, Люба сказала:

– Помянем родителей и новопреставленного Георгия. Третий день завтра – хоронить его надо.

– На какие шиши хоронить? – вскинулся сантехник Сомов. – Мои дети фруктов не видят, на макаронах големых живём!

– Пусть Ельцин хоронит! – стукнула по столу управдом Катя и заплакала.

Все затихли, вспоминая, как Катя бегала по людям, занимая деньги на похороны сестры, уехавшей в Африку зарабатывать валюту и вскоре сгинувшей там. Нужной суммы собрать не получилось. И Катя плакала, ужасаясь при мысли, что сестрёнку, может, кинули в яму, как падаль, или, как мусор, в печке сожгли. Никогда ещё не было на Руси такого срама, чтобы мёртвых бросали без погребения. Да, видно, настал наш срамной час.

Тихо плакала Катя. Все молчали. И было в этом молчании что-то жуткое, будто нежить дышала из-под земли. Почему мы живём, как побирушки, и в странном бесчувствии утратили стыд? Русский человек к нужде притерпится, но привыкнуть к бесчестию – нет. И Люба сказала, побледнев от волнения:

– Предлагаю пари – кто сильнее: Михаил Архангел или Ельцин? И если Архангел всё же сильнее, мы схороним Георгия в Михайлов день.

– Хана теперь Ельцину! – развеселился выпивший ещё с утра кочегар Федя. – Мужики, может, скинемся на бутылёк?

А плотник Василий сказал рассудительно:

– Люба, знаешь, сколько денег надо? Мы маму два года назад схоронили, а до сих пор в долгах как в шелках. Хорошо хоть гроб тогда сам сделал.

– И Георгию сделаешь гроб! – снова стукнула по столу управдом Катя.

– Досок нет – хлам да обрезки. Кать, я сделаю, но выйдет уродище.

– А мы тканью обтянем гроб, – сказала техник-смотритель Ирина. – У меня есть чёрный ситец в горошек. С белым кружевом выйдет нарядно.

– Гроб в горошек, х-ха? – продолжал куражиться Федя и упрямо гнул своё: – Господа товарищи, ставьте мне бутылёк! Хотите, всего за пол-литра палёнки сварю художественный металлический крест?

На Федю посмотрели нехорошими глазами, припомнив, однако, что прежде чем опуститься до полупьяного маргинального жития в кочегарке он был сварщиком экстракласса и знаменитым некогда монтажником-высотником. Был человек, да весь вышел. Что, совсем уже совести нет?

В затею Любы никто не верил, но веселила сама идея: может, Архангел Михаил одолеет Ельцина, а там, глядишь, наладится жизнь? Словом, не верили, но хлопотали.

Катя уже строчила на машинке, пришивая кружево к ситцу. Мужики отправились мастерить домовину, а женщины из бухгалтерии вызвались напечь на поминки блинов.

– Я котлет наверчу из телятины, чтоб Георгия помянуть, – встрепенулась тут зареванная Надя и умчалась в свою деревню стряпать и печь.

Люба же поспешила в подмосковный храм, где крестился и работал Георгий. Батюшку она перехватила уже на выходе из храма и изложила просьбу: похоронить Георгия возле храма, ведь в церковной ограде много земли. Батюшка перекрестился, помянув новопреставленного, и сказал с горечью:

– Я бы с радостью дал место Георгию, но земля в ограде не церковная, а городская. Без разрешения мэрии хоронить нельзя.

– Добьёмся разрешения! – сказала Люба решительно.

– Вряд ли. Земля в Подмосковье на вес золота, даже пяди церкви не отдают. Мы уже в суд обращались, а толку?

Посомневавшись, батюшка всё же написал прошение и даже попросил знакомого довезти Любу до мэрии.

Но оказалось, что к мэрии не подойти – оцепление, флаги, ОМОН и милиция.

– Пустите в мэрию, – умоляла Люба.

– Сегодня туда только косоглазых пускают, – сказал Любе бритоголовый скинхед.

– Ты у меня за «косоглазых» сейчас сам окосеешь, – пригрозил ему омоновец и пояснил для Любы: – Японцы приехали – побратимы. Русский с японцем братья навек!

Тут из подъехавшего автобуса как раз вышло множество японских братьев, а Люба юркнула в их толпу и притворилась японкой. Щурит глаза узенько-узенько и семенит, как японка. Так и вошла с улыбчивыми побратимами в мэрию, и ОМОН вроде не заметил её.

Гостей встречал сам мэр и сразу учуял в толпе диверсанта: русским духом пахнет, а не японским. Когда же Люба сунулась к нему с прошением, он злым шёпотом отчитал охрану:

– Как этот Штирлиц сюда попал?!

Охранники уже начали было выталкивать Любу взашей, но тут умные японские братья застрекотали кинокамерами. Нельзя взашей – международный скандал.

И мэр вдруг весело посмотрел на Любу и наложил на прошение резолюцию: «Штирлицу от Мюллера. Разрешаю хоронить».

После столь оригинальной резолюции Любу и прозвали Штирлицем. Но это мелочи.

Главное, что разрешение дали, и батюшка с рабочими стал тут же готовить место для погребения. А Люба помчалась добывать катафалк. Обзвонила и обежала несколько агентств, но цены были такие немыслимые, что она решила выпросить автобус у Нугзара.

До загородного особняка Нугзара она добралась уже в сумерках. На лужайке перед домом Нугзар жарил шашлык, а вокруг мангала веселились гости. Бодигарды не пустили Любу в усадьбу. А когда через охранника она позвала Нугзара к телефону, он послал её известно куда. Но Люба потому и Штирлиц, что, подобно герою-разведчику, проникла через лаз в Нугзаров стан. Затаилась в кустах и ждёт момента.

Гости разъехались ближе к полуночи. Довольный Нугзар проводил гостей и рассмеялся, увидев в кустах Любу:

– Что сидишь, как мышь под веником? Говори.

И Люба заговорила:

– Нугзар, я пришла предложить пари – кто сильнее: Михаил Архангел или Ельцин?

– Это как? – заинтересовался Нугзар.

– А так. Если Михаил Архангел сильнее, мы похороним на Михайлов день Георгия-беженца и, учти, с Божьей помощью – без денег. Дай автобус на похороны. Или ты за Ельцина?

– Ельцин пьянь. Народы поссорил! – вскипел Нугзар. – Раньше люди уважали друг друга, а теперь я кавказская морда, да? Два автобуса даю. Лучше три бери! Пусть все люди знают – Нугзар говорит Ельцину: нэ-эт!

Нугзар, действительно, прислал на похороны три автобуса, и то едва хватило. Кочегар Федя приехал на своей машине, в которой с трудом уместился художественной работы металлический крест. Крест одобрили, любуясь узорами. Но больше смотрели на самого Фёдора – вместо бомжеватого Фёдьки-алкаша крест нёс перед гробом мастер Федор Иванович с орденами на пиджаке. Трижды бывает дивен человек, говорит пословица: когда родится, венчается и умирает. И похороны в Михайлов день были тем дивом, что многим захотелось поехать в храм. На поминки несли, у кого что было. Управдом Катя напекла своих знаменитых расстегаев, бухгалтерия приготовила гору блинов, а Надежда привезла два ведра котлет и рюкзак солений. Даже несчастный дедушка-молодожён тайком от Заиньки сунул Любе деньги, и на них купили много роз.

На отпевании в храме было людно и шумно. Все крещёные, но большинство без крестов. И теперь толпа осаждала свечной ящик, раскупая кресты, иконы и свечи. Гомон затих, когда запел хор. И сладко отзывались в сердце слова, что все они и упокоивший среди роз Георгий есть образ неизреченной славы Божией. Этой дарованной Господом чести у человека никогда не отнять.

На погребении опять посматривали на Фёдора – он откуда-то знал, как вести себя в храме. Крестился, прикладываясь к иконам, и первый положил земной поклон у гроба, давая Георгию последнее целование. Глядя на него, учились на ходу. И когда гроб архитектора Георгия крестным ходом несли вокруг храма, все уже дружно пели: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас».

На Михайлов день было тепло. Алели гроздья рябины. И длинный общий поминальный стол накрыли во дворе под рябинами. Помолились, помянув Георгия, и батюшка стал рассказывать о нём:

– Мы проводили сегодня в последний путь удивительного человека. Каюсь, согрешил, но так хотелось помочь Георгию с жильём, что я позвал своего друга адвоката. А тот сказал, что любой суд утвердит права Георгия как наследника дедовой квартиры, доказав корыстные мотивы брака и недееспособность почти столетнего старика. А Георгий ответил: «Судиться с дедом? Это низко». Он был человеком чести. Адвокат потом возмущался: вот, мол, ваше убогое христианское смирение. Но смирение не убожество и малодушие, но мужество в перенесении скорбей. Великие скорби выпали Георгию.

Человек в таких испытаниях, бывает, ломается и становится ради выгоды соработником зла. Сколько озлобленности в таких соработниках и уверенности: каждый предаст. А Георгия предавали и обманывали, но он не предал и не обманул никого. Тут шла та духовная брань, когда зло пыталось сломить человека, а он жил и умер несломленным. Такими людьми жива Россия, и жива душа в неприятии зла. Все против нас – нужда, безработица. Георгий тоже числился безработным и доказал: безработицы нет.

Работы в России всегда много, и он работал как исполин. Строил, грузил, наш храм восстанавливал. А какую огромную работу он проделал посмертно – он привёл вас сегодня в храм. Кто-то, вижу, пришёл в церковь впервые, и кто-то уже не уйдёт из неё. Надежда, уверен, с нами останется, Люба останется, и Фёдор, думаю, верующий человек.

– Батюшка, в монастырь поступать собирался, да водка сгубила, – потупился Фёдор. – Простите, батюшка, сильно грешный я.

Вышло так, как предсказывал батюшка. Надежда после погребения осталась в храме и теперь работает здесь. Готовит в трапезной, убирает в церкви и подолгу стоит у могилки Георгия, глядя васильковыми глазами в синее небо. Иногда её спрашивают:

– Кто он тебе – муж?

– Лучше, – отвечает Надежда. – Он меня в храм и к Богу привёл.

Грешный Фёдор тоже прилепился к батюшке и охотно помогает ему на стройке. Пьёт, конечно, но уже умеренно. Главное, он возвращается к жизни и ему интересно жить.

С Любой было сложнее. Со всей искренностью невоцерковлённого человека она не понимала, зачем стоять два часа на литургии, когда столько неотложных дел: Маше надо достать лекарство, бабу Груню обманули с пенсией, а у Ксении такая депрессия, что психиатр настаивает на госпитализации.

– Люба, – сказал ей однажды батюшка, – ты у нас, конечно, герой Штирлиц, но обмельчает душа в суете. Поезжай, прошу, в монастырь и постой перед Богом в тишине.

И Люба приехала в Оптину пустынь, поселившись у меня.

***

Признаться, Люба меня удивила. Как уйдёт в пять утра на полунощницу, так и пробудет в монастыре часов до трёх, отстояв две литургии и все молебны.

– Люба, – поинтересовалась я, – а зачем ходить на две литургии подряд?

– Так батюшка велел – стоять перед Богом в тишине. А в храме тихо на душе. В первый раз такое!

Воцерковлялась Люба с приключениями, легко попадаясь в сети и ловушки, расставленные для доверчивых несведущих людей. Однажды мы с ней едва не рассорились вот по какой причине. Собрали мы неимущей женщине деньги на лечение, а Люба повела её лечиться к «целительнице», работавшей под православную старицу – свечи, иконы и елейная псевдоцерковная речь. После «лечения» у колдуньи женщина, естественно, осталась без денег и, что хуже, с обострением болезни. И я обрушилась на Любу, когда она снова приехала в Оптину:

– Как ты могла повести человека к колдунье?

– Не колдунья она, – горячилась Люба, – у неё святые иконы висят!

Переубедить Любу не получалось, и я отвела её к старцу обители – схиигумену Илие.

Выслушал батюшка рассказ Любы о «целительнице» со святыми иконами и сказал:

– Передай ей мои слова: пусть призовёт священника и покается.

Но когда Люба передала колдунье слова старца, та завизжала:

– Чтобы я, потомственная ведьма, у священника, блин, каялась? Никогда не покаюсь, хи-хи!

Дальнейшие события подтвердили истину. Колдунья купила себе апартаменты, а в освободившуюся квартиру поселили рабочего с семьей. После первой же ночи жена с детьми сбежала оттуда, не в силах вынести непонятного ужаса. А рабочий на третий день повесился.

Люба в потрясении пришла тогда на исповедь. До этого она каялась скорее в недостатке добродетелей: смотрела по сторонам в храме или молилась рассеянно.

А тут она принесла на исповедь толстую тетрадь с перечнем грехов. Так начался для потрясённой Любы путь покаяния.

После выхода на пенсию она три года жила по разным монастырям. Заскочит на день в Москву за деньгами и снова в нетерпении мчится к чудотворным иконам и святым мощам. За эти годы она привела к Богу множество своих знакомых, тут же отправлявшихся вместе с ней в паломничество. Дар такой у Любы – вдохновлять и увлекать за собой людей. Духовного отца у неё не было, но после истории с колдуньей она доверилась схиигумену Илие и главные вопросы решала только с ним.

Однажды она приехала в Оптину на преподобного Амвросия Оптинского – на престольный праздник, конечно, но и в надежде повидать старца. Народу на празднике было видимо-невидимо, и после литургии старца окружила такая толпа, что и близко не подойти. Но Люба Штирлиц найдёт выход. Забралась она повыше на бревна, сложила руки рупором и кричит старцу через толпу:

– Батюшка Илий, Ксения снова болеет. Что делать?

Старец тоже сложил руки рупором и отвечает ей:

– Молись за неё в N-ском монастыре.

– А когда туда ехать?

– Немедленно.

– На сколько дней?

– Навсегда.

Прибежала Люба ко мне – веко дергается в нервном тике. Схватила сумку – и бегом в дверь.

– Ты куда, Люба?

– В монастырь навсегда.

– Пообедай сначала.

Но у Любы всё просто: если старец сказал немедленно, значит, надо не медля бежать.

Бежит по улице что есть мочи, а я с иконой за ней. Это я в кино видела, как иконой благословляют в монастырь. Добежали до ворот Оптиной, а там игуменья с машиной из N-ского монастыря. Я с иконой лью слёзы, а Люба заикается, с трудом выговаривая слова, что старец благословил её к ним в монастырь.

– Вот и хорошо, – сказала игуменья. – Садись в машину.

С тех пор Люба уже пять лет живёт в монастыре и не нарадуется, что попала сюда.

Некоторые сёстры считают её восторженной чудачкой и иногда жалуются на неё игуменье:

– Матушка, Люба опять пустила в свою келью на ночёвку бомжиху. Такая страшная и смердит, аки пес!

– Смрад духовный куда страшнее, – отвечает мудрая игуменья. – А с Любой всё понятно. Имя у неё такое – Любовь.

Кстати, о постриге Любы я узнала таким образом. Однажды в мой переполненный гостями дом явилось человек десять паломников, сказав, что мать Агапия просила меня пустить их переночевать.

– Какая, – спрашиваю, – мать Агапия?

– А наша Люба Штирлиц!

Да, мир не без добрых людей.

^{Гречневая каша содержит большое количество растительного белка, витамина В, железа, магния, и при этом она малокалорийна. Нужно лишь правильно и вкусно ее приготовить.}

^{Ингредиенты (на 3 порции):}

• ^{гречневая крупа — 150 г}
• ^{индейка — 300 г}
• ^{репчатый лук — 1 шт.}
• ^{томатная паста — 2 ст. л.}
• ^{чеснок — 2 зубчика}
• ^{морковь — 1 шт.}
• ^{растительное масло — 2-3 ст. л.}

^{Приготовление:}

^{Шаг 1. Гречку промыть, подсушить на сковороде, смазанной маслом.}

^{Шаг 2. Обжарить мелко порезанный лук, кубики мяса и натертую на крупной терке морковь до золотистого цвета. Добавить томатную пасту, тщательно перемешать.}

^rus.menu

^{Шаг 3. К мясу и овощам выложить гречку, залить кипятком так, чтобы гречка была слегка прикрыта водой. Посолить. Тушить на медленном огне под крышкой.}

^rus.menu

^{Шаг 4. В готовую гречку добавить мелко порезанный чеснок, перемешать. Можно добавить черный молотый перец и лавровый лист.}

^rus.menu

^{Приятного аппетита!}

Источник: http://www.adme.ru/zhizn-kuhnya/recept-takoj-grechki-pokoril-ves-mir-1069410/ © AdMe.ru

Юлия Друнина значится в числе многих поэтов, которые ушли из жизни в ноябре. 

 Сегодня хочется вспомнить Юлию Друнину, которая  сама покончила счеты с жизнью  21 ноября революционного 1991, не желая

«…оставаться в этом ужасном, передравшемся, созданном для дельцов с железными локтями мире, такому несовершенному существу, как я, можно, только имея крепкий личный тыл…».

Ухожу, нету сил. Лишь издали
(Всё ж крещёная!) помолюсь
За таких вот, как вы, — за избранных
Удержать над обрывом Русь.
Но боюсь, что и вы бессильны.
Потому выбираю смерть.
Как летит под откос Россия,
Не могу, не хочу смотреть!
1991

Ушла не по-христиански, не выдержав, не простив, не сумев… Хотя в августе 1991 она безоговорочно встала на защиту Белого Дома. И сколько их, таких как она, которых сломали девяностые. Мы вспоминаем о жертвах двадцатых и тридцатых, а кто сосчитал жертвы девяностых: спившихся, не вписавшихся, покончивших жизнь самоубийством, замкнувшихся и доживающих жизнь в глухой депрессии, уехавших навсегда из страны… Всего за три года до самоубийства она, словно предчувствуя, недоброе, написала:

... А всё равно/ Меня счастливей нету,
Хотя, быть может,/ Завтра удавлюсь...
1988

Юлия Друнина была человеком мужественным и отважным, иначе бы не пошла на фронт в семнадцать, как только представилась такая  возможность, и не возвращалась бы туда каждый раз после очередного ранения. Романтическая девочка, выросшая на стихах Блока и Есенина, она не могла и представить, что все кончится в одночасье, и она окажется там, где будет уже не до Прекрасной дамы.

Я ушла из детства в грязную теплушку,
В эшелон пехоты, в санитарный взвод.
Дальние разрывы слушал и не слушал
Ко всему привыкший сорок первый год.
Я пришла из школы в блиндажи сырые,
От Прекрасной Дамы в «мать» и «перемать»,
Потому что имя ближе, чем «Россия»,
Не могла сыскать.
(1942)

Худенькой нескладной недотрогой
Я пришла в окопные края,
И была застенчивой и строгой
Полковая молодость моя.

На дорогах родины осенней
Нас с тобой связали навсегда
Судорожные петли окружений,
Отданные с кровью города.

Если ж я солгу тебе по-женски,
Грубо и беспомощно солгу,
Лишь напомни зарево Смоленска,
Лишь напомни ночи на снегу.
1947

И она дошла бы до Берлина, если бы 21 ноября 1944 ей не выдали документ, в котором значилось «Не годна к несению военной службы». По иронии судьбы, почти полвека спустя, день в день, 21 ноября  Юлия Друнина сама причислит себя негодной к той жизни, которая разрушила все, чему служила она. А тогда, в солнечном сорок четвертом ей всего двадцать, и хотя осталась после тяжелого ранения в шею инвалидом, но была жива, что было настоящим чудом. И это было главным.

Да, многое в сердцах у нас умрёт,
Но многое останется нетленным:
Я не забуду сорок пятый год,
Голодный, радостный, послевоенный.
В тот год, от всей души удивлены
Тому, что уцелели почему-то,
Мы возвращались к Жизни от Войны,
Благословляя каждую минуту.
1960

Вернувшись с фронта, Друнина знала, куда идти – в Литературный институт. Хотя попытка поступить после первого ранения, была неудачной, но в этот раз она просто пришла и села вместе со всеми, и никто не посмел ее выгнать из аудитории или возразить.  Через год, в сорок пятом, выходит первая подборка ее стихов, еще через два - она член Союза писателей,  а еще через год – выходит первый поэтический сборник «В солдатской шинели».

Качается рожь несжатая.
Шагают бойцы по ней.
Шагаем и мы - девчата,
Похожие на парней.
Нет, это горят не хаты -
То юность моя в огне...
Идут по войне девчата,
Похожие на парней.
1942

 

Я столько раз видала рукопашный.
Раз - наяву. И тысячу - во сне.
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне.
1943

Мурашки по коже… Правда, учиться в Литературном институте пришлось долгих восемь лет, потому что вышла замуж, родилась дочь, учеба отошла на второй план. Но в двадцать восемь она все-таки стала дипломированным литератором. И один за другим выходят поэтические сборники:

«Разговор с сердцем», «Ветер с фронта», «Современники», «Тревога», «В двух измерениях», «Я родом не из детства», «Окопная звезда», «Не бывает любви несчастливой» и другие.

В личной жизни тоже, наконец, все наладилось: она знакомится на сценарных курсах с Алексеем Каплером. С любовью оба пытались бороться, т.к. к тому времени у каждого была семья. Но через восемь лет они все-таки поженились и прожили почти двадцать лет в мире и согласии.

Смерть Каплера в 1979 года стала для Юлии Друниной сильнейшим  ударом, от которого она не смогла оправиться до конца жизни. И даже в своей предсмертной записке она вскользь упомянет, что выжить в складывающейся ситуации возможно, только если у тебя есть надежный тыл. У нее такого тыла не было. Но Юлия Друнина оставила нам свои замечательные стихи о войне, о женщине и о любви.

Ко мне в окоп сквозь минные разрывы
Незваной гостьей забрела любовь.
Не знала я, что можно стать счастливой
У дымных сталинградских берегов.

Мои неповторимые рассветы!
Крутой разгон мальчишеских дорог!
...Опять горит обветренное лето,
Опять осколки падают у ног.

По-сталинградски падают осколки,
А я одна, наедине с судьбой.
Порою Вислу называю Волгой,
Но никого не спутаю с тобой!
1944

Сколько силы в обыденном слове «милый»!
Как звучало оно на войне!..
Не красавцев война нас любить научила -
Угловатых суровых парней.
Тех, которые, мало заботясь о славе,
Были первыми в каждом бою.
Знали мы - тот, кто друга в беде не оставит,
Тот любовь не растопчет свою.
1953

Веет чем-то родным и древним
От просторов моей земли.
В снежном море плывут деревни,
Словно дальние корабли.
По тропинке шагая узкой,
Повторяю (который раз!):
- Хорошо, что с душою русской
И на русской земле родилась!
1956

Мы любовь свою схоронили,
Крест поставили на могиле.
- Слава богу! - сказали оба.
Только встала любовь из гроба,
Укоризненно нам кивая:
- Что ж вы сделали? Я - живая!
1960

Жизнь бывает жестока,
Как любая война:
Стала ты одинока -
Ни вдова, ни жена.
Это горько, я знаю -
Сразу пусто вокруг,
Это страшно, родная, -
Небо рушится вдруг.
Всё черно, всё угрюмо...
Но реви не реви,
Что тут можно придумать,
Если нету любви?
Может стать на колени?
Обварить кипятком?
Настрочить заявленье
В профсоюз и партком?
Ну, допустим, допустим,
Что ему пригрозят,
И, напуганный, пусть он
Возвратится назад.
Жалкий, встанет у двери,
Оглядится с тоской.
Обоймёт, лицемеря, -
Для чего он такой?
Полумуж, полупленник...
Тут реви не реви...
Нет грустней преступленья,
Чем любовь без любви!
1963

Аудитория жаждет сенсаций,
А я их, признаться, боюсь, как огня.
Ни громких романов, ни громких оваций
Не было у меня.
Но если меня бы расспрашивал Некто,
Чем я, как поэт, в своей жизни горда, -
Ответила б: тем лишь, что ради эффекта
Ни строчки не сделала никогда!
1965

Не встречайтесь с первою любовью,
Пусть она останется такой -
Острым счастьем, или острой болью,
Или песней, смолкшей за рекой.
Не тянитесь к прошлому, не стоит -
Всё иным покажется сейчас...
Пусть хотя бы самое святое
Неизменным остаётся в нас.

 

Тина Гай

Серия сообщений "Стихи":
Часть 1 - Музыка души ! Обалденные стихи !
Часть 2 - Любить............
...
Часть 14 - Если б знала ты сердцем упорным, как умеет любить хулиган...
Часть 15 - "Кто спеленал мой дух весёлый?.." Какой хороший пост про Сашу Чёрного !
Часть 16 - Память сердца. Юлия Друнина. Судьба и стихи
Часть 17 - Мудрые, потрясные стихи ! Автор Анна Вельк Деер
Часть 18 - Изумительные стихи Цветаевой и небольшой интересный анализ цикла " Подруги"
...
Часть 27 - Потом меня любить не надо...
Часть 28 - Прикольные стихи от Ларисы Рубальской
Часть 29 - Загадка стихотворения « Мне нравится, что вы больны не мной»

Афоризмы Вольтерa

• Видеть и делать новое — очень большое удовольствие.

• Война превращает в диких зверей людей, рожденных, чтобы жить братьями.

• Бесконечно маленькие люди имеют бесконечно великую гордость.

• Главное — ладить с самим собой.

• Гордость людей низких состоит в том, чтобы постоянно говорить о самом себе, людей же высших — чтобы вовсе о себе не говорить.

• Для великих дел необходимо неутомимое постоянство.

• Для глупца старость — бремя, для невежды — зима, а для человека науки — золотая жатва.

• Если люди долго спорят, то это доказывает, что то, о чем они спорят, неясно для них самих.

• Жить — значит работать. Труд есть жизнь человека.

• Зависть — яд для сердца.

• Любовь — самая сильная из всех страстей, потому что она одновременно завладевает головою, сердцем и телом.

• Люди мало размышляют; они читают небрежно, судят поспешно и принимают мнения, как принимают монету, потому что она ходячая.

• Люди никогда не испытывают угрызений совести от поступков, ставших у них обычаем.

• Сколько нелепостей говорится людьми только из желания сказать что-нибудь новое.

• Слезы — это немая речь.

• С летами все страсти умирают; только себялюбие никогда не умирает.

• Старость создана для того, чтобы получать огорчения, но она должна быть достаточно благоразумна, чтобы переносить их безропотно.

• Страсти — это ветры, надувающие паруса корабля; ветер, правда, иногда топит корабль, но без него корабль не мог бы плыть.

Кунжутное печенье

Процесс приготовления

1

Размягченное масло взбить с сахаром, добавить яйцо и лимонный сок. Взбить. Добавить муку, разрыхлитель и соль. Все хорошо перемешать. Затем добавить кунжут, вмешать его ложкой.

2

Противень застелить пергаментной бумагой, и чайной ложкой выложить тесто, на большом расстоянии друг от друга.

3

Выпекать 8-10 минут, при 180 гр.

Приятного чаепития!