Бабушка и дедушка в Севастополе "уцелели не только не участием в отгремевших кровавых революциях и войнах, но и не ношением погон и шляп"

(Из книги Е.П. Панасенко "Осмысление. Записки советского офицера". Читать книгу http://osmislenie.blogspot.co.at/p/5_3.html):

Моя севастопольская бабушка (1885 года рождения)

"Бабушка, мама и дядя Коля. На обороте ничего не написано. Но, если на глаз прикинуть, что маме здесь лет 5-ть, а дяде Коле — 3 года, то снимались они летом 1914-го. Бабушке тогда — 31 год. Читающий, приостановись! Вглядись в запечатлённых на снимке — вот такие люди, так одетые, жили в Севастополе в последние безвоенные денёчки царской России.

Дедушка работал на каком-то предприятии. Ведь он был специалистом по паровым двигателям (а других тогда и не было). Помню, моя мама как-то рассказывала, что дедушка получал в месяц 24 рубля. Слушательницы, люди немолодые, помнящие дореволюционные цены, сразу вслух прикинули, что на такие деньги семья могла прожить, не бедствуя.

Я часто упоминаю и буду еще упоминать, что «Мама говорила...» или «Бабушка сказала...».

Разговоры такие происходили чаще всего во время войны, но далеко от фронта.

В тылу по всей стране населению электроэнергия не подавалась. Все шло на производства, работающие на фронт.

Чёрными вечерами близко живущие, в основном пожилые женщины, приемлемые друг другу, собирались у кого-нибудь вокруг самодельной «коптилки»-светильника или при открытой дверце горящей печки и в полутьме вели бесконечные, вытекающие один из другого разговоры. О близких, о происходящем, о прошлом, о прошлых, о послевоенной каре для Гитлера, о способах выживания. Доверительно высказывали свои мнения, суждения, озабоченности.

Разговоры были проникнуты добрым, разумным, необходимым, осуждением зла, нащупыванием истины и справедливости. И все на конкретных фактах, событиях, судьбах, сравнениях. И без вранья — ведь были друг у друга, как на ладони, как облупленные. Формировали эти бесхитростные житейские разговоры мое детское сознание и мировоззрение пошире и подобротнее, чем нынешние телевизоры и компьютеры.

Кое-что запомнил — вот теперь пересказываю.

С бабушкою мне повезло.

Во всем умелая, без раскачки врубающаяся в любую ситуацию. Не охала, не причитала. Здравомыслящая, шустрая. Умела и продать и купить, и от выторгованной копейки получала положительных эмоций не меньше, чем я теперь, лёжа на диване, получаю от просмотра удачной телепередачи. Всем своим существом, трудом, мыслями, озабоченностью — на семью, детей, потом внуков. На их благополучие, беззаветно, неутомимо.

А сама — возле них. Возле них как-то что-то на ходу бросит в рот. Возле их сна как-то приткнется соснуть себе. Но не убога, не забита. Фактически всеми в большой своей семье руководит, направляет, подталкивает, оберегает. Но руководит как-то, не руководя. Не демонстративными распоряжениями, указаниями, требованиями. А вскользь брошенным аргументом, аналогичным сравнением, необидчивым неодобрением, похвалой, усилением озабоченности.

Обладала редким качеством — предусмотреть.

От последствий небрежно оставленного кипятка до несчастной жизни при отсутствии трудового упорства. Редким — потому, что каждый человек знает, например, что небрежно оставленный кипяток может обварить ребенка, но очень редкий человек, мгновенно мысленно увидит весь ужас льющегося на ребенка этого кипятка, Ощутит невыносимое страдание, будто кипяток льётся на него и содрогнется от одного представления детской трагедии.. Не допустит такой, редкий, опасности своему ребёнку — предусмотрит, не совместит в одном помещении кипяток и ребенка. Исключит возможность...

Есть такой армейский термин о предусмотрительности — "на дальних подступах".

В начале 1950-х годов директор моей школы Николай Антонович Майский внушал нам, выпускникам школы, в перспективе руководителям, что руководить — это в первую очередь предусматривать. (Он остался в моей памяти подлинным большевиком-созидателем, сталинцем). Предусмотреть в семье — это жить жизнью своих близких, беззаветно их любить, а не себя. Прервать свой сон и подойти к спящему ребёнку, поправить одеяло — предотвратить заболевание. Прервать свой сон и собрать, отправить несмышленного в школу — предотвратить не только оскорбительные выволочки от учителя за невзятую тетрадь, но и предотвратить привыкание ребенка к таким выволочкам, предотвратить формирование всегда битой, униженной личности. Комок в горле застрянет у такого редкого человека от одной только мысли о предстоящей ущербной жизни своего ребенка из-за не поставленного ему характера, от его неспособности доучить, доделать, дожать.. В чем-то извернётся, но изыщет время на помощь ребёнку в усвоении учебы, задания. И т. д., и так всю жизнь.

И не только потому, что так надо, а потому что живет естественною потребностью — предусмотреть необходимое для благополучия потомков в дальнейшей жизни. У школьных преподавателей есть такой термин — «неблагополучная семья». Это не о семьях с маленьким доходом или с невысоким образованием. Это о тех семьях, где дети не охвачены предусмотрительностью родных. Родные здесь или пьют, или, занимая высокооплачиваемые должности и хорошо образованные, одинаково до жизни детей не ниспускаются. Они жизнью детей не живут, не сострадают, не предусматривают предстоящего.

Конечно, это противоестественно, вываливается за рамки человеческой биологии. Проживут такие в свое удовольствие, в пьянстве или в служебном благополучии, а в конце жизни - «Ах, ты пела? Это дело. Так поди же попляши»...

Неотвратимо отдохнет природа на их детях... А что может быть горше и мучительней для нормального человека, чем видеть в повзрослевших, во взрослых своих детях существа ничтожные, обречённые?!... Как здесь ни вспомнить Дарвина с его естественным отбором! Не проходит в дальнейшую жизнь сквозь этот самый отбор потомство людей с противоестественными отклонениями. Не засорится человечество — вид животного мира. (Замечу в скобках, что и психопатию, часто, к сожалению, бытующую, считаю я противоестественным отклонением, мутацией).

А у бабушки был вроде и нелёгкий, но беспроигрышный образ жизни — жить жизнью детей, мужа, внуков

Родили они с дедушкой пятерых. Первый умер во младенчестве. Четверых вырастили. На производстве бабушка, конечно, не работала. Но всё подспорье-хозяйство — на ней. Всегда корова, заходящие одна за другую свиньи, птица, лошадь, огород, садик. Обшивала всю семью, швейной машиной с ножным приводом. Сама же и кроила. Смутновато вспоминается, что машинка та - еще из ее приданого. Я, успешно усвоивший на инженерном факультете курс начертательной геометрии (сопряжение, стыковка деталей) с расчётами на высшей математике, не смогу из куска материи вырезать заготовку рукава, да так, чтобы рукав подошёл к туловищной заготовке рубашки. А бабушка могла. Это и есть кройка.

И, помню. всегда, сев за машинку, просила меня, малыша,: "Женька, вшили!" И всегда "вшилял" я нитку в швейную иголку. Очков у бабушки никогда не было. В те времена, сколько я помню себя, готовая одежда как-то и не покупалась, и не продавалась. Шили из покупной материи (говорилось, из мануфактуры) в пошивочных мастерских, у частных портных.

Практиковалось поселение постоянной семейной портнихи на какое-то время в семью, на полный рацион, для и до полного обшивания всех членов семьи. С портнихой, как со членом семьи, доверительно выбирались фасоны, закупались ткани, пуговицы, кружева. В процессе пошива обсуждалось, вносились коррекции.

Целая эпопея, канительная, недешёвая, но для семьи, где бесталанные женщины не умели шить, оптимально-приемлемая.

Бабушка, как видим, обходилась без таких эпопей. Своими руками и как-то между дел. Пускали они в дом и курортников (так называла их мама). Дедушка ходил к поездам, приводил желающих. Благо, дом от вокзала был недалек, метров 500. Зарабатывали, как умели, не бедствовали.

За бабушкой в Севастополь потянулись сестры. Первой из Гуляй Поля переехала старшая сестра (имени не помню — много десятков лет не называлось) с мужем, дядей Никифором. Фамилия их — Пилипенко. Большие, умелые труженики. Дядя Никифор был хорошим плотником, каменщиком, убойцем скота. По тем временам профессии - нарасхват.

Выстроили домик, на горе Воронцовка, посадили садик. В том садике, под абрикосовым деревом и сейчас лежит та бабушкина старшая сестра, застреленная немцем в воротах своего дома...

Имели они одного сына, дядю Павло, ровесника, примерно, моей матери, успешно перенявшего и освоившего профессии своего отца.

Вторая бабушкина сестра, младшая, тетя Настя, с первым мужем жила в доме по Лабораторному шоссе. Я не знаю, переехала ли она в Севастополь с мужем и вместе построили домик или она вышла замуж за владельца уже выстроенного дома. (На второй вариант меня наталкивает как-то проступающая в памяти реплика, слышанная еще ребёнком. Даже не сама реплика, а ее смысл в том, что дом тот вроде причастен именно к первому мужу). Тот, первый муж тети Насти, был убит на фронте Империалистической войны. Думаю, не в самом её начале, так как их сын, дядя Шура, родился примерно году в 1917. После уже Гражданской войны тетя Настя вышла второй раз замуж, за дядю Петю. Их дочь, Люба, родилась в 1927 году. Семьи сестер жили очень дружным кланом. С искренней доброжелательностью, с помощью по хозяйству, строительству, совместными празднованиями — с таким вот надежным жизненным подспорьем .

На обороте надписей нет. На фото — моя мама в раннем детстве. Не могу даже примерно определить, сколько ей здесь лет. Это сейчас цифровым или мобильником запечатлеть — что глазом моргнуть. А тогда — целая эпопея. Только с большой любовью и с мыслями о будущем дочери могли оторваться от дел и повести её, маленькую девочку, специально в центр города, в фотоателье. Наверно, её отец, мой дедушка. И гордым шёл по улицам Севастополя рядом с маленькой дочкой — красавицей.

Вырастили они, как уже говорил, четверых детей, без яслей, садиков, нянь и бабушек.

Старшая дочь, Ольга, моя мама, родилась в 1909 году, 24 июля (нового исчисления). Сын Николай — примерно году в 1912. Дочь Валентина — в 1918. Младший сын Владимир — примерно в 1921-м. (Примерно — разница от мною названного не более одного года).
Все дети были способными, работящими, хваткими, здравомыслящими, без пороков. Но учиться не хотели. В том смысле, что не хотели получить образование для служебного роста и пойти, пойти... Думаю, и дедушка, и бабушка довольствовались своею жизнью, были счастливы в своем маленьком, в результативном труде, в слаженной семье. Чего желали, наверно, и своим детям.

Кроме того, на их глазах прошлись разрушающим смерчем три революции: в 1905, в феврале и в октябре 1917-го. В !918 году Севастополь оккупировали немцы. Дважды, в 1918 и в 1919 годах, город занимался белыми. Трижды, в 1918, 1919 и в 1920 годах Севастополь захватывался (или освобождался) красными. А потом еще несколько лет здесь устанавливалась советская власть.

И все, и у всех победы - всегда с грабежами, со зверскими уличными расправами. С бессудными расстрелами в белых и красных застенках офицеров, красноармейцев, буржуев, большевиков, помещиков, должностных лиц царского, советского и белогвардейского правительств — по сути и в основном людей образованных, мыслящих, как-то пробившихся в руководители на маленьких и больших постах.

И бабушка, и дедушка никак не участвовали в отгремевших кровавых революциях и войнах. Даже и не пытались ничего отщипнуть для себя в тех событиях. Сумели отделаться только созерцанием происходившего. Как и их предки-запорожцы под Полтавой в 1709 году. Знали, понимали, что уцелели не только не участием, но и не ношением погон и шляп, не будучи ни при должностях, ни при образовании.

Вероятно, поэтому и в семье не генерировалось психологическое поле, выталкивающее на высокое образование, на высокие должности. Никто из ребят не окончил среднюю школу. Как-то я спросил у матери, сколько она окончила классов. Ответила, смеясь,: «Шесть классов и один коридор». В те времена, в 20-е и 30-е годы, советская власть «на аркане» ( слова об этом матери) тянула из таких трудовых семей и таких трудовых ребят в новую советскую интеллигенцию: в инженеры, во врачи, в педагоги, в красные командиры.

(Из книги Е.П. Панасенко "Осмысление. Записки советского офицера". Читать книгу http://osmislenie.blogspot.co.at/p/5_3.html):