Чесание пяток господам перед сном - вечерний ритуал в давние времена на Руси

Фредерик Лакруа. "Времяпровождение". (1840-е гг.).
Крепостные чешут пятки барыне.
Гравюра французского художника, посетившего Россию в первой половине 19 в.

Чесание пяток господам перед сном — из области вечерних ритуалов в давние времена на Руси, к сожалению, сегодня забытых.
Перед сном не только в России, но и на Востоке было принято мыть ноги не только в целях гигиены.
Тогда считалось, что вода смывает не одну грязь и усталость, но и обрывки чужих, не всегда добрых мыслей.
А также выравнивает течение энергии в шести кончающихся и начинающихся на стопах энергетических каналах мочевого пузыря, почек, селезенки и поджелудочной железы, печени, желчного пузыря и желудка.

http://sadalskij.livejournal.com

Господские пятки, память о крепостничестве и теория мемов

В романе Марка Алданова «Чертов мост» (1924) поручик Юлий Шталь читает в газете объявление:

Продажная за излишеством славная девка, 18 лет, знающая чесать волосы, равно и пятки, всему нужному обучена, шьет в тамбур и золотом и собою очень хороша, во уверение же отдается покупателю на три дни рассмотреть...

Поручик «хотя и не собирался покупать девку, но довольно долго воображал, какова славная девка собою и не взять ли ее, в самом деле, на три дня рассмотреть, а там видно будет?» Михаил Зощенко, который в том же году мог читать начало романа Алданова по публикации в «Современных запис­ках», приведет схожее объявление в напечатанном го­дом позднее фельетоне «Дефективные люди»:

ПРОДАЕТСЯ ДЕВКА, 16 лет, без обману. Умеет жарить, парить и пятки чесать. А цена той девки вне запроса 100 рублей.

Ко времени Алданова и Зощенко упоминания о крепостных девках, обученных чесать господские пятки, могли считаться узнаваемым мотивом русской литературы. Сегодня об этом вспоминается, как правило, благодаря хрестоматийному Н.В. Гоголю. В «Мертвых душах», как помним, коллежская асессорша Настасья Петровна Коробочка, устраивая Чичикова на ночь, пред­лагает прислать к нему кого-нибудь для чесания пяток, сообщая попутно, что ее покойный муж «без этого никак не засыпал».

Памятен и А.П. Чехов, в одном из ранних рассказов которого герой говорит о своем покойном отце — «блаженныя памяти родителе», любившем, «чтобы ему после обеда бабы пятки чесали». Популярный в начале XX века Александр Павлов в историческом романе из времени Петра II «Божья воля» (1902) описывал эту примету крепостной действительности как воплощение прозаически царящего разврата:

И приглянулась боярину Ивашкина баба, и приказал он взять ее в свой вы­сокий терем, чтобы на ночь чесать пятки сластолюбивому боярину. Ивашка взвыл волком, когда староста, пришедший за его женой, объявил ему боярский указ. Но боярская воля сильнее холопских слез да нытья, и Марья стала чесать боярину пятки.

В художественной и мемуарной литературе конца XIX — начала XX века таких упоминаний много и они контекстуально устойчивы. Так, о чесании пяток говорит Глеб Успенский, характеризуя бывших бар: «Ребенком он при­учен к холопству, к произволу; ему чесали пятки, он рос в полном сознании своего права брать то, что не ему принадлежит, в неуважении личности». «Людям, страдавшим будто бы бессонницею, присылали крепостных деву­шек чесать пятки», — писал в своих мемуарах К. Скальковский.
О том же вспоминал Иероним Ясинский: «В самых порядочных дворянских домах — средней, впрочем, руки — было принято присылать девочек-подростков, а иногда и постарше, к заночевавшим гостям — "чесать пятки"».

Известная в конце XIX века педагог Е.Н. Водовозова, рассуждая о вредности влияния, оказываемого крепостным правом «на все стороны жизни и на весь склад ха­рактера русского», также отмечала «специальную обязанность некоторых горничных» «отгонять мух от заснувших барчат, чесать пятки барыне». Ад­вокат Н.П. Карабчевский вспоминал, как прислуживавшая его бабке крепост­ная чесала ей пятки при бессоннице «целыми часами». М.И. Пыляев, поды­тоживая такие воспоминания, относящиеся к быту старой Москвы, писал об известной ему бывшей крепостной, престарелой нижегородской мещанке и «профессиональной чесальщице» — уже после отмены крепостного права она и другие такие же умелицы «пристраивались при доме каких-либо состоя­тельных людей и за дарение "обносочков", остатков от обеденного стола и за мелочные подачки чесали на ночь пятки». Спрос на них, замечает Пыляев, «сохранялся еще ряд лет после падения крепостного права».

В ретроспективе литературной и фольклорной традиции физиотерапев­тические пристрастия русских помещиков обнаруживают свои восточные аналогии и, может быть, даже истоки

Известно, что в деспотиях Азии рабы массировали пятки своим господам, и воспоминания о такой физиотерапии есть, к примеру, в армянских сказках («Сказка о Хабрмане») и армянском эпосе «Давид Сасунский» (там Мсра-Мелику «пятки чешут семь дев»), в сказках народов Памира.

Однако в восприятии русских читателей второй половины XIX века само словосочетание «чесать пятки» было не столько ли­тературным, сколько историко-бытовым и было так связано с крепостниче­ством, что выступало едва ли не метонимией социального порядка, отменен­ного манифестом 1861 года.

В 1859 году М.Е. Салтыков-Щедрин, описывая предреформенные настроения крепостной деревни, вывел в рассказе «Гос­пожа Падейкова» девку Феклушу, которая «торжественно, в общем собра­нии всей девичьей, объявила, что скоро она, Феклушка, с барыней за одним столом будет сидеть и что неизвестно еще, кто кому на сон грядущий пятки чесать будет, она ли Прасковье Павловне, или Прасковья Павловна ей». Про­исшествие это, донесенное до сведения барыни, как иронизировал автор, «в особенности поразило» ее «умственные способности».

А в предисловии к изданной восемь лет спустя после отмены крепостного права истории рода Долгоруковых либерально настроенный князь Всеволод Долгоруков писал:

Великая, по истине благодетельная для России, крестьянская реформа — застала многих из наших дворян совершенно неподготовленными к ее при­нятию. Очутившись, в одно прекрасное утро, без крестьян <...> — дворяне положительно не знали что делать, за что взяться. <...> Даже — на сон гря­дущий какая-нибудь сволочь Палашка — вдруг смела отказываться пятки чесать... Что делать?

Так вопрос «что делать?», столь много определивший в идеологической атмосфере 1860-х годов, связывается Долгоруким с растерянностью перед действительностью, где былые барские прихоти трудноосуществимы, а новые еще не ясны. Во мнении критиков из демократического и, позже, народничес­кого лагеря, любование таким прошлым если не преступно, то предосуди­тельно. Напомнить о барах, которым чешут пятки, значит, по выражению ав­тора радикального журнала «Дело» Серафима Шашкова, напомнить о болез­ненных и не изжитых еще и в 1880-е годы «недугах русского общества». Верно и обратное: анонимный рецензент того же журнала в отрицательной оценке сказа Николая Лескова «Левша» как анахронизма, воскрешающего эпоху крепостничества, приравняет удовольствие от его чтения к удоволь­ствию барича, которому чешут пятки: «В наше время, когда крепостное право отошло в область предания и чесать пяток на сон грядущий уже некому, по­добные "сказы" могут оказать значительную услугу».

В этой системе координат память о «чесании пяток» предстает как память о рубеже, разделившем «отцов и детей» эпохи 1860-х годов. Поэт Леонид Трефолев, земский оппозиционер, неустанно порицавший наследие крепостного прошлого, в 1884 году вспомнит о позорном опыте телесного насилия в сти­хотворении «Папенька и маменька», чтобы идейно и поколенчески противо­поставить тех, кто измывался над дворовыми людьми, тем, кто сострадает уни­женным и оскорбляемым. Герои этой «деревенской были» — брат и сестра, родившиеся «при свисте плетей», — к недоумению дворян-родителей, «растут и о чем-то тоскуют, / Все им не нравится, все не по ним!», тогда как их

Папенька, господом богом храним,
Девке прикажет: «Чеши, дура, пятки!»

Финал стихотворения (запрещенного цензурой к публикации) печален: несмотря на отмену крепостного права, дети, «жалевшие глупо народ», гиб­нут, а их родители-крепостники продолжают благоденствовать, будучи уве­рены в своем дворянском превосходстве над «мужиками-голышами».

В общей массе примеров упоминания о чесании пяток нередко и оправ­данно прочитываются как эвфемизм, подразумевавший сексуальные домо­гательства. Шокирующими подробностями этого рода отличается рассказ, вложенный в уста няни — бывшей крепостной в романе Марии Крестовской «Женская жизнь». В нем воспоминания о жестоком барине-самодуре, с юно­сти охочем до крепостных девушек, полнятся шокирующими и гадкими под­робностями его старческой похоти, выражающейся в том, что крепостные де­вушки принуждены часами чесать ему зловонные пятки, а отказывающиеся это делать зверски наказываются:

Ну, а уж барин был, и-и, не приведи Бог какой привередник и откуда что только бралось в ем! Сам-то маленький, щупленький, ровно мальчик, и уж последняго возраста господин был, но уж выдумщик — и не сыскать таких.

Чего, чего он только над народом не придумывал, особливо над нашей сест­рой. И ведь нет ему, что бы так попросту человека наказать, а все с издевкой да с придумкой, чтобы, значит, одною обидой-то человека до слез довести. Бывало, к примеру сказать, позовет он нас, девок, на ночь пятки чесать; он это страсть любил, без того и спать не ложился, беспременно, значит, чтобы две девки стояли, и пока не заснет, не смей отойти — чеши. А сна-то у него, кто его знает с чего, от старости что ли, почитай что и не было — чуть бывало пристанешь, а он уж и глаза открыл. Вот так-то бывало, милые мои, до пе­тухов с ним и маешься, индо в ломоту всю ударит. А уж и дух же у него от ног-то шел, уж на что наш брат мужик на все свычен, а и то с души воротило. Другая-то не выдержит, да и убежит; мол, что хотите со мною, значит, де­лайте, а этого нет сил снести. Так что вы себе, милые, думаете, что старый- то им в острастку придумал! Как какую в том заприметит, так сейчас велит ее в сад под липы весть. А у нас под липами-то этими варенье варили, вот, значит, мух там разных да пчел этих не обобраться стать было. Ну вот, при­ведут девушку к тому месту, велит он ее там разложить, чтобы руками зна­чит к дереву прикрутить, а ноги друг к дружке, да колом в землю-то и при­ткнуть, это чтобы, значит, ворочаться не могла. Вот разложат ее так-то, а пятки велит медом, либо патокой намазать, чтобы мухам-то приманка была, и двух девок с ветками над ней посадит — «это, говорит, ей для парада, да чтобы и муха на прочее тело не шла, а только, значит, на пятки одне» <...> И что больше девка кричит, то ему радости больше.

Покричи, говорит, душенька, покричи... а зато... ты и чужие пятки чесать расчудесно научишься, как свои-то почешутся, и от духа, у кого если он от Бога положен, носика своего воротить, значит, не будешь.

Сегодня о по­мещичьей прихоти, контекстуально связанной с памятью о крепостничестве, странным образом напоминают тексты, рекомендующие чесание пяток как полезную физиотерапевтическую процедуру:

А вспомните-ка обычай: в давние времена господа заставляли своих кре­постных чесать им перед сном пятки. Между прочим, советую и вам доста­вить себе подобное удовольствие. Дело в том, что на стопах, в том числе и на пятках, расположены биологически активные точки, которые регули­руют работу всех органов и систем человека.

Чесание пяток господам перед сном — из области вечерних ритуалов в дав­ние времена на Руси, к сожалению, сегодня забытых <...> Если господам, расположившимся ко сну, «чесали пятки» их крепостные, то крестьянам почесывали пятки их дети. Сегодня мы можем делать это сами, каждый из нас перед сном может помассировать свои ступни с помощью специальных массажеров.

Константин А. Богданов http://www.nlobooks.ru/node/4574#sthash.wxxRdLzP.dpuf