Аркадий Аверченко, король смеха, в Севастополе
Аверченко Аркадий Тимофеевич. 18 (27) марта 1881 года, Севастополь - 12 марта 1925 года, Прага

Севастополь - ключевой в судьбе писателя город. Здесь он родился и жил до шестнадцати лет, отсюда 13 ноября 1920 года эмигрировал

Его сравнивали с заокеанскими юмористами Марком Твеном и О`Генри, а простая читающая публика жаловала Аркадия Тимофеевича титулом "короля смеха".

Книги "Рассказы (Юмористические)", "Зайчики на стене", "Веселые устрицы", "Круги по воде", "Рассказы для выздоравливающих", сотрудничество с петербургскими театрами вознесли А. Аверченко на литературный Олимп еще в 1912 году. В следующие пять лет лучший юморист России добавлял себе славы, как вдруг буквально всю страну захватила политика.

Сам писатель называл свой смех "беспартийным", но с этим не согласились пришедшие к власти большевики. В августе 1918 года они закрыли редактируемый А. Аверченко журнал "Новый Сатирикон", чем заявили о политической неблагонадежности юмориста. Писатель бежит из Петрограда.


Москва, Киев, Харьков, Ростов-на-Дону, Екатеринодар (ныне Краснодар), Новороссийск, Мелитополь...

В начале апреля 1919 года он приехал в Севастополь. Это был город его юности

Здесь, в семье мелкого торговца, Аркадий Тимофеевич родился 27 (15-го по ст. стилю) марта 1881 года. Отец, Тимофей Петрович, был большим выдумщиком, но никудышным купцом. "Когда мне исполнилось 15 лет, — писал А. Аверченко в "Автобиографии", — отец… однажды сказал мне: "Надо тебе служить". Отрочество кончилось, Аркадий стал конторщиком в родном городе, а год спустя судьба привела его в Донбасс. Позже, внутренне содрогаясь, писатель вспоминал: "Шестнадцати лет я расстался со своей сонной транспортной конторой и уехал из Севастополя на какие-то каменноугольные рудники... Это был самый грязный и глухой рудник в свете... Когда правление рудников было переведено в Харьков, туда забрали и меня, и я ожил душой и окреп телом".

В Харькове состоялся литературный дебют Аркадия Аверченко. 31 октября 1903 года местная газета "Южный край" поместила его первый рассказ "Как мне пришлось застраховать жизнь". Для едва обученного грамоте 22-летнего служащего это было большим событием. Дело в том, что в детстве Аркадий ловко уклонялся от учебы, всячески поддерживая семейную версию о его слабом здоровье. "И я так и остался бы неграмотным,— признавался писатель в "Автобиографии", — если бы старшим сестрам не пришла в голову забавная мысль: заняться моим образованием".

Сестер — а их у писателя было шесть — можно было понять. Из трех мальчиков, родившихся в семье, двое умерли в младенчестве. Для сестер Аркадий был единственным братиком — вот они и старались. Позже, вне дома, будущий "король смеха" окончил два класса городского реального училища — и все образование.

Но вернемся в Севастополь, куда писатель приехал в начале апреля 1919 года и откуда, сидя на трюмных мешках с углем, вынужден был отплыть на пароходе в Константинополь. Чем же был занят А. Аверченко до 10 ноября 1920 года, когда покинул отвергнувшую его родину?

Лучший ответ на этот вопрос — публикации Аверченко в севастопольской газете "Юг", с 24 марта 1920 года переименованной в "Юг России", воспоминания товарища писателя Н. Брешко-Брешковского и книга профессора Д. Левицкого, последние годы жившего в США и пользовавшегося личным архивом Аркадия Тимофеевича.

В Крыму писатель творил практически без отдыха. С утра "заряжался", работая под музыку с пудовыми гирями. Днем, если удавалось, забегал на улицу Ремесленную, где жили его мать и две замужние сестры. Все остальное время он принадлежал редакции и театру, причем не одному, а нескольким. Писал и выступал как чтец, артист и конферансье, откликаясь на насущные проблемы с характерной для него остротой.

Вместе с А. Каменским писатель заведовал литературной частью театра-кабаре "Дом Артиста", созданного в Севастополе в сентябре 1919 года. Одной из первых постановок стала новая пьеса А. Аверченко "Лекарство от глупости", в которой автор выступал и в качестве актера.

А 2 ноября того же года Аркадий Тимофеевич вместе со знаменитой писательницей Тэффи (Надеждой Александровной Лохвицкой) дал большой концерт в театре Севастопольского городского собрания. Еще один театр Севастополя — "Ренессанс" — отметил начало 1920 года премьерой по пьесе А. Аверченко "Игра со смертью".

Он же в середине января 1920 года организовал вечер юмора с участием Аркадия Тимофеевича. А в театре "Наука и жизнь" писатель выступал с моноконцертами либо вместе с популярной актрисой М. Марадудиной.

В апреле 1920 года на улице Екатерининской (ныне ул. Ленина), 8, открылся еще один театр с романтическим названием "Гнездо перелетных птиц". В нем писателя-юмориста принимали всегда с радостью. Пройдет немного времени, и Аркадий Аверченко сам возглавит труппу с тем же названием: "Гнездо перелетных птиц". Уже в Константинополе (Стамбуле) этот театр, вместе с кабаре Александра Вертинского "Черная роза", станет самым известным в эмигрантской среде.

А тогда, в 1920-м, Аверченко успешно гастролировал с театром по Крыму, побывав с концертами в Балаклаве, Евпатории и Симферополе. Любопытные сведения оставили современники писателя о его театральных вечерах в Севастополе: "Открывал вечер обычно сам Аверченко , и из-за него, собственно, и ходили люди в театр по вечерам". Писатель мастерски умел переходить от мягкого юмора к убийственной сатире. Вспомним его беседу с 8-летней девочкой в рассказе "Трава, примятая сапогом". Не случайно Аверченко называли то "красным солнышком" — за мягкость, то "барабанщиком литературы" — за точность характеристик.

Перед отъездом из Севастополя за рубеж А. Аверченко успел издать сборник рассказов и фельетонов "Нечистая сила". Один из экземпляров книги удалось передать в США, где сборник переиздали в 1921 году. К слову, не только эта, но и три последующие книги Аркадия Тимофеевича явились антологиями его рассказов, анекдотов и фельетонов (а их набралось не менее 190), опубликованных в севастопольских газетах "Юг" и "Юг России".

А уж книга "Кипящий котел" о событиях Гражданской войны в Крыму была исключительно севастопольской, хотя и появилась в 1922 году. Даже наблюдая за морем в Стамбуле, писатель представлял, как оно неповторимо и непредсказуемо переходило "из зеркально-голубого в резко-синее" не там у них, а в его родном Севастополе (рассказ "Осколки разбитого вдребезги", 1921 год).

Умереть ему суждено было вдали от родного Черного моря — А. Аверченко скончался в Праге 12 марта 1925 года, не дожив нескольких дней до своего 44-летия. Прах русского "короля смеха" покоится на Ольшанском кладбище...

О буднях и контактах Аверченко в тревожном 1919 году

Дом по Нахимовскому проспекту, 30, в котором поселился писатель, заметно выделялся великолепным фасадом в четырнадцать окон, балконами и магазинами с роскошными интерьерами (но пустыми прилавками). На противоположной стороне улицы, чуть левее, красовался бывший доходный дом купца Гавалова; Аверченко ещё помнил те времена, когда на первом его этаже работал магазин готового платья знаменитых братьев Альшванг. Ещё несколько левее – дом Койчу с гастрономом Ичаджика и Кефели, в котором продавали теперь ткани, ботинки немыслимых размеров, какое-то сухое варенье, а также билеты на концерты и спектакли. Никого это не удивляло.

«Нахимовский проспект – это всё равно, что Невский проспект! Мне повезло » - успокаивал себя Аркадий Тимофеевич в те дни, когда дом № 30 начинал особенно шуметь. Кроме полчищ беженцев, издававших крики, стоны и отчаянные мольбы, здесь в одной из квартир размещался игорный дом «Русского собрания», в другой – городской аукционный зал.

…Первого ноября 1919 года писатель встал засветло, напился чаю с мутно-серым сахаром, добытым где-то горничной, и сел за работу. Завтра – двухлетняя годовщина основания Добровольческой армии. Утром будет молебен на площади Нахимова, потом парад, днём – народное гуляние, вечером – концерты. Сам он приглашён участвовать в концерте в Морском собрании вместе с близкой подругой, бывшей артисткой московского кабаре «Летучая мышь», Марией Марадудиной. Сегодня они договорились встретиться в полдень на Графской пристани, пообедать вместе и обсудить завтрашнее выступление. Однако кое-что еще нужно сделать – написать обращение от лица артистов к севастопольцам и занести его в редакцию «Юга» - газеты, в которой Аверченко работал уже четыре месяца фельетонистом.

Аркадий Тимофеевич обмакнул перо в чернильницу, с минуту подумал и набросал такой текст: «Граждане! Сегодня, в день основания Добровольческой армии, мы безвозмездно отдаём свой труд в пользу героической Добровольческой армии. Театр Морского собрания весь чистый сбор отдаёт в пользу Добровольческой армии. Театр Зимнего городского собрания – тоже»… Перечислив все городские зрелищные заведения, писатель закончил воззвание так: «Днём – всё население на улицы! Вечером – всё население в театры! Долой равнодушных! Да здравствует Великий День освобождения России».

Затем он долго одевался, тщательно следя за тем, чтобы шарф аккуратно лег под воротник пальто и не закрывал крахмального воротничка, чтобы шнурок пенсне лежал красиво, наконец, чтобы фуражка была заломлена чуть-чуть влево, самую малость… Что поделаешь, в Петербурге он стал щёголем. Наконец, вышел, опираясь на изящную трость, и направился на Екатерининскую, 20 – в редакцию «Юга».

Не успел Аверченко открыть дверь парадного подъезда, как немедленно оказался в окружении жильцов дома. Каждый старался перекричать другого:
- Аркадий Тимофеевич, читали вчера с женой ваш фельетон «Короли у себя дома». Как вы Ленина с Троцким отделали! Чем сегодня нас порадуете? Ну, напишите же, наконец, чтобы власти решили жилищный вопрос, нужно же как-то разгружать город. Ну, что же это такое? У нас даже на чердаке живет какая-то семья, жжет керосинку. А если пожар?
- Аркадий Тимофеевич, ну вы цены эти на рынке видели? Ну, неужели ничего нельзя сделать с этими спекулянтами проклятыми? Напишите, голубчик, фельетон, авось к вам прислушаются!
- Аркадий Тимофеевич, напишите - пусть обратят внимание на отопительную проблему. Мы уже стопили весь паркет! Скоро мебель в ход пойдёт.
- Господа, господа! – отбивался Аверченко. - Я делаю всё, что могу. Вы думаете, что я от всего этого восторг испытываю? Да мне до недавнего времени писать было нечем – хорошо, какая-то сердобольная душа перьев прислала. Да и пишу я тоже в полумраке, а у меня близорукость. Всенепременно всех вас уважу: будет и квартирный вопрос, и топливный кризис и чёрт в ступе! Обещаю!

Бочком протиснувшись в редакцию, Аверченко отдал объявление наборщику, вышел через чёрный ход и направился в сторону Графской. До встречи с Мухой (так звали актрису Марию Марадудину друзья) оставалось еще полчаса, поэтому писатель шёл не спеша, наблюдая жизнь города. Вот он остановился у папиросного лотка, спросил пачку, протянул пятьдесят рублей. Продавец вынул сдачу – потертую полуразвалившуюся 25-рублёвку, но дунул ветер и вырвал у него из рук ветхую бумажку. Продавец снова поймал ее налету – та в его руках развалилась на две части. Он прорычал проклятие, подхватил падающую половину, и она в его руках снова развалилась уже на две четверти. Аверченко терпеливо ждал, чем кончится. Продавец разъярился: схватил все развалившиеся кусочки, скомкал их и бросил на тротуар. Порылся в ящике и дал Аркадию Тимофеевичу другую бумажку, покрепче. Ветер унес брошенный комок. «Действительно, - прокомментировал это Аверченко. - Кому он нужен? Что на него купишь?».

Вздохнув, он неспешно пошёл дальше. Вот в музей обороны идёт строй мальчиков – это новобранцев Морского кадетского корпуса ведут на экскурсию. Лица у всех вдохновенные. Из Никольского собора выходят счастливые молодожены: он – офицер, она – не помнящая себя от радости местная, провинциальная барышня… Из соседней Михайловской церкви доносится гул заупокойной молитвы. Судя по двум часовым у входа, отпевают кого-то из высоких чинов.

У гостиницы Ветцеля, где ставят выездную визу, как обычно, змеится огромная очередь. Некоторые полулежат под деревьями – они дежурят здесь с ночи… Неожиданно кто-то хватает Аверченко за рукав:
- Аркадий Тимофеевич, ну, что - получили?
Перед ним стоит один случайный знакомый.
- Что именно?
- Ну да, ну да! Нечего там простячком притворяться. Около Ветцеля зря никто не крутится.
- Да я иду из редакции.
- Да, да. Знаем мы эти редакции. На чем едете?
- Куда?
- Вы в Болгарию или в Константинополь?
- Скажите же мне – почему я должен ехать? Разве положение на фронте так плохо?
- Да вы что… С луны свалились, что ли? Или вам за ваш оптимизм большие деньги платят?
- Нет… Я совершенно бесплатно.
- То-то и оно. Вопрос с Крымом – конченый вопрос. Самое позднее – большевики через два-три дня в Симферополе, а через неделю займут Севастополь.
Еле сдерживая раздражение, Аверченко возражает:
- Ну, что вы… Дела на фронте могут еще поправиться.
Его собеседник хохочет:
- Вам-то уж, газетному человеку, стыдно быть таким ребенком. Даю вам честное слово – я имею самые точные сведения, что ровно через неделю весь Крым будет сдан и большевики докатятся до Севастополя.
Аверченко не выдерживает:
- Откуда сведения? Cам Деникин давеча держал вас за пуговицу и сообщил, что не может скрывать от вас положения, мол, дело Добровольческой армии окончательно погибло? Стыдитесь!!!
И писатель, сердито нахмурившись, спешит прочь от гостиницы Ветцеля – этого храма рухнувших надежд. Проходит мимо Морской библиотеки. Швейцар у входа кланяется ему едва ли не в пояс и даже осмеливается заговорить: «Аркадий Тимофеевич, дорогой вы наш! Спасибо, что прописали в газете о нашем тяжелом положении. Зарплату-то нам повысили после вашего фельетона, а то что ж – совсем голодали!».

На площади Нахимова – столпотворение. Гарнизон репетирует парад. Аверченко замедляет шаг у Морского собрания, чтобы проверить, правильно ли составлена афиша завтрашнего концерта. Вроде, всё на месте: распорядитель вечера – Мирон Якобсон, автор гимна Добровольческой армии «Трехцветный флаг»… при участии Арк. Аверченко, М. С. Марадудиной, В.Н. Саниной (ах, как был влюблён в Валентину Санину Вертинский! Интересно, он знает о том, что она здесь?)…играть будет оркестр крейсера «Генерал Корнилов»… начало в полдевятого вечера…вход свободный…
- Ба! – вдруг услышал он. - Какие люди! Аркадий, дорогой!! Вот не было печали, так подай!
По ступеням Морского собрания спускается сам Кока Ходотов – легендарный питерский актёр, «премьер» Александринского театра! Да он не один – с ним его бессменный аккомпаниатор Женя Вильбушевич.
- Друг мой, ты совсем сошёл с ума! – смеется Аверченко, обнимая давнего приятеля. - Правда, ты давно уже разговариваешь одними цитатами из своих ролей, однако печаль-то здесь причем? Или ты не рад меня видеть, правнук собаки?!
- Это у Коки после удара, - подаёт голос Вильбушевич. - Он и слова путает… Не обижайтесь.
- Кока, прости. Я болван… Я не знал. Давно ты в Севастополе?
- Лечиться приехал. Нашёл я время, да? Вот Вильбушевича из Ялты высвистал – так что не соскучимся.
- Квартиру нашли?
- В Кисте два номера снимаем.
- Однако веселая компания подобралась. Когда же ты успеваешь лечиться?
- А ходить-то недалеко – в Инфизмет. Меня наблюдает сам Щербак[2]! Во как! …Да что всё о болезни! Немедленно идём обедать, я тебя так не отпущу! А пойдемте к нам в Киста! Есть о чем поговорить, что вспомнить!!
- Ну, от обеда я никогда не отказываюсь. Однако я не один - с дамой.
Ходотов добродушно смеётся:
- А когда ты бывал без дам? Кто она на сей раз? Или секрет?
- Секрета нет. Это Муха, она ждёт меня на Графской.
- Муха! Марадудина! И она здесь!! Ну, прекрасно! Украсит нашу мужскую компанию. Ну, пойдем же. В Киста готовят… - И Ходотов что-то страстно зашептал на ухо Аркадию Тимофеевичу, увлекая того за собой. Оба были гурманами.
Мария Семёновна Марадудина имела настолько яркую внешность, что не потерялась даже в толпе. Приятели увидели её издали: царственная осанка, какой-то немыслимо-экстравагантный наряд, широкополая шляпа, из-под которой выбиваются кольца ярко-рыжих волос. Одним словом, актриса.
- Аркадий, родненький, мальчик мой дорогой, - немедленно защебетала она, - спасибо, что не дал мне погибнуть голодной смертью, пристроил в концерт! Ах, Кока, рада тебя видеть! Как твое здоровье? Постарели мы все! Где наша юность, наша свежесть, наш Петербург! Помню тебя Раскольниковым… Ах, как ты играл!
- Полно, Мария Семёновна, что вспоминать о том, кем мы были когда-то? – отмахнулся Ходотов. - Теперь все мы никто. И я не премьер Александринки, и Аркадий не редактор «Сатирикона», и ты не конферансье «Летучей мыши». Мы просто бродяги, которые завтра будут собирать своим талантом деньги на нужды Добровольческой армии…
Невольно вздохнув, все четверо, проталкиваясь через ряды военных, направились в ресторан гостиницы Киста.

***

Метрдотель распахнул им свои объятия и немедленно усадил за столик, приговаривая: «Сей момент! Такие высокие гости-с! Обслужим в лучшем виде-с!». Затем жестом вызвал официанта и удалился встречать новых посетителей. Изучая меню ресторана, Аверченко с Ходотовым то и дело восклицали:
- А помнишь ты горячие закуски в «Вене»!
– А соус марис-субиз у «Контана»!
- А устриц в «Медведе»!
Оба невольно вспоминали сейчас все свои любимые петербургские рестораны. Однако в гостинице Киста названия блюд были не хуже: суп Консоме-Рителье, севрюга Мотонген, котлеты Монгля. На десерт - пудинг Несельрод, кизиловое, грушевое мороженое. Вина – крымские, из массандровских подвалов. Коньяк греческий – «Метакса». При виде этого названия Аверченко сморщился и прошипел: «У-у, мутный спирт пополам с бензином. Туалетным мылом отдаёт…».
Сделав заказ, немедленно заговорили на излюбленную тему: кто где скитался за это время, кто как унёс ноги из Петрограда.
- Я от всех расстройств в Александринке заболел, - рассказывал Ходотов, - выпросил отпуск для лечения в Крыму. Вот, приехал. Что дальше – понятия не имею. Возвращаться в родной театр и снова видеть голодных актёров и разворованный реквизит, разобранную на дрова сцену! Нет моих сил… Аркадий, а тебя где носило, признавайся? Ты так внезапно исчез из Петрограда.
- А что вы мне прикажете делать? Ленин и Троцкий, видите ли, как-то оскорбились, когда мой «Сатирикон» назвал их проходимцами и немецкими провокаторами… Запретили мой журнал сначала, потом вообще отправили ко мне своего посланца в грузовом автомобиле с приглашением на Гороховую, 2[3]. Вот с тех пор вся моя жизнь подчиняется короткой формуле: ехать так ехать. Уехал я в Киев — большевики добрались до Киева. «Ехать так ехать!» - сказал я и рванул в Харьков; коммунисты за мной; я из Харькова в Ростов — они за мной, я сюда, в Севастополь — они все время, как несчастная шавка за своим хозяином, — бегут за мной.
В это время в зале появилась колоритная пара: высокий, очень худой юноша с гладко зачесанными назад светлыми волосами и капризным выражением лица, а с ним – напротив, невысокий, коренастый мужчина, по виду намного старше своего спутника. Оба держались важно и на приветствие метродотеля улыбались снисходительно.
- Черт возьми, никак Вертинский с Путятой! – немедленно узнал обоих Ходотов. – Александр Николаевич! Шурик! К нам, к нам!
Тот, кого назвали «Шуриком», как-то вздрогнул, недоуменно посмотрел на Ходотова, потом на лице его расцвела улыбка.
- Нам сказали, что пообедать сносно можно только здесь, - сообщил он, подходя и протягивая всем руку.
- Присоединяйтесь к нам. Вы из Ялты? Как доехали? По слухам, у Байдарских ворот «зелёные»[4] прямо свирепствуют!
- А мы морем. На яхте! – бросил Путята, размашисто садясь за стол и что-то шепча официанту.
- Приехали развеяться?
- Да так, - уклончиво ответил Вертинский, - в Ялте скучно… А здесь вроде праздник завтра, отчего бы и не приехать. Выступать принципиально не буду, мне осточертел этот «Ренессанс», в котором по ручкам кресел ползают вши… Ну, а вы тут как? Что поделываете?
- Да так, кой чего… Я пописываю, Кока вот поигрывает…- Аверченко внимательно посмотрел на Вертинского и вспомнил свои мысли под афишей Морского собрания – уж не ради ли Валентины Саниной тот приехал? Если правда, то зря! Красавица Санина уже давно имеет роман с Георгием Матвеевичем Шлее – не то адвокатом, не то коммерсантом. Бог его знает.
Вертинский немедленно закурил (он курил не переставая), потребовал коньяка и после первых же рюмок, поникнув головой, застонал:
- Я знаю, что она здесь. Я не могу ее забыть, всё время вспоминаю, как первый раз увидел. Эти безмятежно-спокойные огромные голубые глаза с длинными ресницами, эта узкая, редкой красоты, рука с длинными пальцами. Ее голова точно в золотой короне. Она была похожа на пушистую ангорскую кошку, лениво тянула через соломинку какой-то коктейль и спокойно разглядывала меня перед тем, как проглотить. Я сразу понял, что погиб…
И безо всякого перехода он начал читать свои стихи:

Вы стояли в театре в углу, за кулисами,
А за Вами, словами звеня,
Парикмахер, суфлер и актеры с актрисами
Потихоньку ругали меня.
Кто-то злобно шипел: "Молодой, да удаленький.
Вот кто за нос умеет водить".
И тогда Вы сказали: "Послушайте, маленький,
Можно мне Вас тихонько любить?"

«Бедный мальчик!» - прошептала Марадудина и погладила Вертинского по руке. А тот, помолчав немного, обратился к Аверченко:
- Аркадий Тимофеевич, я слышал, что она теперь с каким-то Шлее. Не знаете, это правда? Правда?
- Увы, мой друг, увы. Это правда. Однако обещайте мне, что вы не будете сейчас выпрыгивать с балкона, рыдать или совершать еще какие-нибудь глупости. Бросьте, право. Есть о чём жалеть!
- Аркадий, ты несправедлив к нам, женщинам! – возмутилась Марадудина. – По-твоему выходит, что из-за нас и пострадать нельзя. Впрочем, твоя позиция давно известна.
- Да, моя позиция известна: остерегайтесь женщин! С ними нужно обращаться, как с ручной гранатой. И никогда не женитесь. Кто хочет жить, как собака, и умереть, как человек, - тот женится. Кто же хочет жить, как человек и умереть, как собака, тот останется холост. Лично я придерживаюсь второго варианта.
- Я голосую «за»! – поддержал Аверченко Ходотов.
- Ну, а я в таком случае воздержусь! – засмеялся женатый Вильбушевич.
- Однако, друзья мои, пошутили и будет, - Аверченко внезапно стал серьезен, - не сочтите за труд не обижаться на нас с Марией Семеновной. Мы минут десять не будем участвовать в общем разговоре ибо нам необходимо обсудить завтрашний совместный концерт. Еще раз прошу простить.
- Извиняться незачем, - заявил Ходотов, - а в обсуждении я лично тоже хочу участвовать. Я не видел тебя сто лет. Что ты написал за это время? Почитай что-нибудь.
Остальные тоже выразили искреннее желание послушать.
- Мне кажется, - начал Аркадий Тимофеевич, - что можно исполнить завтра два моих памфлета: «Фокус великого кино» и «Короли у себя дома». Первый – это такая фантазия: что если бы нашу жизнь можно было запустить назад, как пленку кинофильма, и остановиться на том месте, где мы были бесконечно счастливы!.. Кстати, на каком месте вы бы остановились, господа?
- Я на своём московском бенефисе 25 октября 1917 года! - не задумываясь, ответил Вертинский. - Это был мой триумф! Надо же было случиться так, чтобы он совпал с большевистским переворотом. С тех пор всё катится по наклонной…
- А я на нашем Брусиловском прорыве, - неожиданно подключился сидевший за соседним столиком полковник, давно прислушивавшийся к разговору. – Да если бы не большевики, мы бы уже победоносно вступили в Берлин!
- А я бы на 5 декабря 1917 года, - тихо сказала молодая спутница полковника. – Пусть бы моя доченька лучше не рождалась, чем умирать от голода!
- Аркадий, а как у тебя в тексте? – спросила Марадудина.
- У меня? У меня это манифест 17 октября 1905 года, данный Николаем II свободной России…Да ведь это, кажется, был самый счастливый момент во всей нашей жизни! Впрочем, послушайте, памфлет небольшой. – И Аверченко начал читать: «Отдохнём от жизни. Помечтаем. Хотите?...Ах, если бы наша жизнь была похожа на послушную кинематографическую ленту! Повернул ручку назад – и пошло-поехало…».
Памфлет вызвал всеобщее одобрение, а Марадудина тут же стала репетировать ту интонацию, с которой она будет произносить: «Крути, Митька, крути!». Над следующим памфлетом – «Короли у себя дома», изображающим семейную перебранку Ленина и Троцкого, дружно смеялись.
- Знаете ли, друзья, - сказал Аверченко, - я хочу собрать этакую чёртову дюжину памфлетцев и фельетонов в книжечку, которая стала бы неким «антикоммунином» - прививкой от большевизма. Чтобы любой прочитавший бежал от большевиков, как от чумы. И название нужно бы дать какое-то действенное. «Дюжина ножей в спину революции», например.
- Ах, Аркадий Тимофеевич, - медленно протянул Вертинский, - что можно сделать книжечками? Это иллюзия. Бросьте вы ваши дюжины ножей. Пугаете, пугаете, а не страшно. Уже даже не страшно – настолько мы отупели и ко всему привыкли. Некоторые вон вовсю уезжают…
- А-а, и вы туда же?
- Я? Я как раз еще чего-то жду. А многие уехали – и устроились в Константинополе недурно, зовут. А здесь что? Грязь, кровь, разврат…
- Ну, грязи, полагаю, и в Константинополе достаточно, - отшутился Аверченко, – однако я лично уезжать не собираюсь.
Вертинский в ответ лишь пожал плечами и продолжал меланхолично курить одну папиросу за другой.

- Предлагаю пойти пить кофе и есть мороженое где-нибудь на свежем воздухе, - вмешалась в этот скользкий разговор Марадудина, - здесь так накурено, что у меня голова кружится. Правда, господа, пойдёмте на Приморский бульвар! Там, наверное, уже играет оркестр!
Предложение встретили с одобрением и направились в «Варшавскую кондитерскую» Ветинского – роскошное заведение на Нахимовском проспекте, где подавали вкуснейший кофе, горячий шоколад, кефир, мороженое. Заняли два столика на открытой веранде второго этажа, откуда открывался вид на море. Все невольно примолкли, любуясь панорамой Северной стороны, плывущей в бликах закатного зарева.
- Я знаю в этом городе каждый камень, - задумчиво сказал Аверченко. – И, знаете ли, в детстве я недоумевал, как можно жить в Севастополе, когда существуют Филиппинские острова, южный берег Африки, пограничные города Мексики, мыс Доброй Надежды, реки Оранжевая, Амазонка, Миссисипи и Замбези? Всё мечтал удрать отсюда в Америку… Потом в Питере нет-нет да и вспоминал родину, когда писал детские рассказы. Как только сяду за этакий рассказец, так сразу передо мной возникают Хрустальная бухта, наша Ремесленная канава, мать, отец, сёстры… А теперь я счастлив, что я здесь. Вся моя большая родина – Россия - сжалась до размеров Севастополя. Мог ли я даже подумать, что мой маленький, тихий, скромный город волею судьбы и Божьим попущением станет столицей когда-то огромного Русского государства...
Никто не нашёлся, что сказать. За столиком воцарилась тишина, которую нарушали лишь бравурные звуки какого-то марша, летевшие с эстрады Приморского бульвара. Огромное раскалённое солнце, озарив напоследок чёрно-красным пожаром горизонт, скрылось за Константиновской батареей. Сделалось сумрачно и как-то тоскливо.


[2] Щербак Александр Ефимович (1863 – 1934) – выдающийся врач-невропатолог, профессор. В 1911 году приехал в Севастополь из Варшавы и принял активное участие в организации Института физических методов лечения, который и возглавлял до последних дней жизни. Покоится на старом городском кладбище на ул. Пожарова.
[3] Адрес петроградской Чрезвычайной комиссии.
[4] Шайки вооружённых бандитов, орудовавшие в горно-лесной местности.
Относительно подробно изучены петербургский и эмигрантский периоды его жизни, а вот ранний (детские и юношеские годы) освещен более чем скромно. И кому как не нам, крымчанам — его землякам, чуть внимательнее, чуть подробнее вглядеться в череду событий тех давних лет, имевших место некогда здесь, в Крыму, а точнее — в Севастополе?

Ведь именно там родился Аркадий Аверченко, и именно там прошло его детство. И мог ли предположить тогда он, стоя пацаном-шалопаем где-нибудь в севастопольском порту, глядя на корабли и грезя дальними странами, что через три десятка лет с этого же самого места он действительно отправится, но только вынужденным эмигрантом, которому уже более не суждено будет вернуться назад…

Считается, что наиболее полные сведения о детских и юношеских годах Аркадия Тимофеевича содержатся в монографии американского доктора философии Дмитрия Левицкого («Жизнь и творческий путь Аркадия Аверченко»), написанной уже в 60-х годах ХХ века, но и в ней (по вполне объективным причинам) содержатся неточности. Ведь записи велись за границей и только со слов друзей и коллег по журнальной работе писателя, а воспользоваться архивными материалами у автора никакой возможности не было. Для нас, к счастью, теперь это несложно, так что попробуем, благодаря городскому севастопольскому архиву, восстановить некоторые факты.

Начнем с самого начала – с даты рождения будущего писателя. Как это ни загадочно, но она его явно чем-то не устраивала,
ибо сам Аркадий Аверченко, собственной рукой, в разных анкетах и автобиографиях указывал разные даты своего рождения – то 1881г., то 1882г., то 1883г. А на его могиле в Праге вообще указан год рождения 1884-й… (по-видимому, он так и не примирился с датой своего рождения до самой смерти). А между тем в Севастопольском городском государственном архиве сохранилась в целости и сохранности Книга записи актов гражданского состояния церквей за 1880г., в которой черным по белому под №16 сделана запись о рождении 15 марта 1880г. отрока Аркадия, родителями которого являлись «Севастопольской 2-й гильдии купец Тимофей Петрович Аверченко и законная его жена Сусанна Павловна; оба православные». Итак, настоящая дата рождения А.Аверченко вполне установлена – 15 (27) марта 1880г.

Из тех же записей известно и место, где крестили ребенка – Петропавловская церковь г.Севастополя. И хотя теперь ее нет, но по схематическому плану города 1886-87гг. можно определить, что находилась она на месте современного Покровского собора, что на Большой Морской улице.

Музейная экспозиция, посвященная Аверченко

Определенно также, что именно эта церковь была наиближайшей к ул.Ремесленной, которую сам же Аверченко в своих рассказах называет «местом своего проживания». И вот как писатель, прямо скажем, без особого умиления, описывает его «малую родину»: «пустынная улица с рядом мелких домишек дремала в горячей пыли», по ней «шатались пыльные куры, ребенок с деревянной ложкой в зубах, да тащился, держась за стены, подвыпивший человек, накачавший себя где-либо в центре или на базаре».

Свой дом на Ремесленной Аверченко так же без особой любви называет «блокгауз». Как выглядел этот «блокгауз» на самом деле, сегодня уже неизвестно, так как и он, и все другие дома улица Ремесленной исчезли вместе с ней в 50-х годах ХХв. Тогда весь Одесский овраг, по которому она проходила, был засыпан, а на его месте заложен Комсомольский парк, который и по сей день – напротив Центрального рынка (некогда Базара).

Нужно добавить, что все севастопольские улицы, встречающиеся в рассказах Аверченко, действительно и реально существовали (или даже существуют). И Ремесленная, и Большая Морская, и Четвертая Продольная, и Цыганская слободка, и Исторический бульвар, и мыс Хрустальный…

Причем все они лежали практически в одном районе – в районе его детства. Однако только из упоминания этих улиц никак не складывается картина истинных отношений писателя с его родным городом. Любил ли он его? Сложный вопрос. В его рассказах Севастополь — ни «легендарный», ни «героический», ни «славный» (как это более привычно нам), но хуже того – всегда «пыльный», «ленивый», «однообразный» город, в котором ничего не происходит.

«Проза жизни тяготила меня… Мои родители жили в Севастополе, чего я никак не мог понять в то время: как можно было жить в Севастополе, когда существуют Филиппинские острова, южный берег Африки, пограничные города Мексики, громадные прерии Северной Америки…? Меня, десятилетнего пионера в душе, местожительство отца не удовлетворяло».

Такое отношение к Севастополю, наверное, можно отчасти объяснить тем, что после обороны города 1853\55гг. в нем практически не осталось камня на камне… Севастополь восстанавливали мучительно медленно, а окраины и многочисленные «слободки» действительно представляли собой крайне жалкое зрелище, и жизнь их, по-видимому, и впрямь была и скучной, и однообразной.

Любопытно, чем же занимался он, мальчишка, не обремененный занятиями в гимназии и большую часть времени предоставленный самому себе? Известно, что Аркадий не получил даже полного начального образования частично по здоровью, но более всего из-за ограниченности в средствах его большой семьи (у Сусанны и Тимофея Аверченко было 7 детей; при том еще, что отец был довольно безалаберным человеком).

Чем увлекался, чем интересовался? Где бывал? На море – точно! Неотъемлемой частью детских воспоминаний Аверченко является «безмятежное купание с десятком других мальчиков в Хрустальной бухте». А еще «шатание по Историческому бульвару с целым ворохом наворованной сирени под мышкой». И дружить он точно умел: с какой теплотой он вспоминает потом в рассказах неразлучных своих приятелей – Мотю и Шашу.

Но в общем и целом детство «короля смеха» было не слишком то веселым. В его рассказах то и дело проскальзывают полунамеки-полужалобы на одиночество, ненужность, непонятость… А в особо грустные минуты мальчик попросту уходил «на несколько верст от города и, пролеживая целыми днями на пустынном берегу моря, у подножия одинокой скалы, мечтал».

Да, помечтать приходилось забираться подальше, так как в самом городе лучше было держаться своего района, а то замечтаешься и пересечешь ненароком невидимую границу, где тебя с готовностью и азартом тут же отлупят «местные». Между районами шла необъявленная, но ежедневная и беспощадная война. Аверченко неоднократно повествует о жестоких, нешуточных, почти недетских драках. «Существовали два разряда мальчиков: одни меньше и слабосильнее меня, и этих бил я. Другие – больше и здоровее меня – эти отделывали мою физиономию на обе корки при каждой встрече. Как во всякой борьбе за существование сильные пожирали слабых». Кто знает, не одна ли из этих драк явилась причиной серьезной травмы левого глаза писателя?

Перемирий не существовало даже на время святых праздников. Празднованию Пасхи в Севастополе посвящен один из рассказов Аверченко «Кулич». Этот кулич Аркаша должен был пойти и освятить в церкви за обещанный отцом рубль. Для начала, спрятав его (для сохранности) под крыльцо, пацан стал размышлять, в какую церковь ему лучше отправиться: «К Владимирскому собору? Там будет Павка со своей компанией… Ради праздничка изобьют, как еще никогда не били… В Петропавловскую? Там будет Ваня Сазончик, которому я только третьего дня дал по морде на Ремесленной канаве. В Морскую церковь – там слишком фешенебельно. Остается Греческая церковь».

Это именно та церковь, которая не сохранилась в Севастополе совсем (была разрушена в 1936г.). Она была на Базаре (на месте нынешнего павильона «Пассаж»). Аверченко вспоминал, что в Греческой церкви была большая свобода нравов для них, мальчишек, и что можно было «носиться по всей ограде, отправляться на базар в экспедицию за бочками, ящиками и лестницами, которые тут же в ограде торжественно сжигались «греческими патриотами». В общем, празднование той Пасхи прошло по словам самого Аверченко «весело»: «Андриенко был бит в такую святую ночь, кулича не освятил да еще орал в базаре во все горло не совсем приличные татарские песни, чему уже не было буквально никакого прощения»…

А еще в рассказах Аверченко Севастополь, как само собой разумеющееся и неизменное, многонациональный город. Там всегда рядом с ним греки, караимы, цыгане, армяне, татары: Киря Алексомати, Павка Макопуло, Рафка Кефели… И блюда и напитки, поглощаемые его друзьями – героями рассказов самые что ни на есть крымские: теплая от солнца сушеная тарань, сочные чебуреки, хмельная буза!

«Шестнадцати лет от роду я уехал из Севастополя (забыл сказать, это моя родина)» — пишет Аверченко в рассказе «Автобиография». Там закончилось его детство, а за пределами началась новая стремительная и необычайно удачная поначалу жизнь, такая трагическая в конце…

Он вдруг вернется в Севастополь известным, но ненужным России писателем, и увидит его снова, как щемящий символ старого, привычного уклада жизни, перед тем как расстаться с ним навсегда, а изрезанные берега севастопольских бухт станут последней полоской родной земли…
http://www.perekop.info/averchenko-in-sevastopol/

http://www.averchenko-arcadia.com/
http://vika-milenko.narod.ru/index/averchenko_v_sevastopole/0-31