Начало здесь

 

 

 

* * *                                             
Идти вперед по долгому пути.
Ломать сухие версты об колено
в надежде хоть когда-нибудь найти
иголку в бесконечном стоге сена.

 

То петь, как ангел, то рычать, как лев.
Затягивать то время, то свой пояс.
Коль посмотреть, однажды протрезвев,
жизнь - безнадежный, бесконечный поиск.

 

Упасть и встать. Упасть и снова встать.
Пусть этот путь бессмысленен и долог.
Но есть надежда все же отыскать
соломинку средь вороха иголок.

 

 

Туман  

                                                                    

Ночь. И варево тумана -
не попасть рукой в карман.
Просто рай для партизана.
И полуночный туман,

 

словно призрачная вата
из мистических аптек.
Отчего-то жутковато -
я же нервный человек!

 

И мерещится мне странно,
что вот-вот - все может быть! -
выйдет немец из тумана,
будет резать. Будет бить.

 

 

 

Весеннее.

 

Опускается мрак,
этой ночью без сна
рассказать тебе, как
начиналась весна?

 

Рассказать тебе, как
на спине февраля
вопросительный знак
рисовала заря?

 

Как воскресли поля,
опровергнув невежд,
как вздыхала земля
от неясных надежд,

 

как горела звезда
над моей головой,
как шепталась вода
с водосточной трубой,

 

как звенели ручьи
по весенней поре:
"Мы ничьи, мы ничьи!"
Как в соседнем дворе,

 

отогнав прочь метель,
без забот и труда
март сосал карамель
пожелтевшего льда,

 

как среди тишины
нес холодный туман
на рогах диск Луны,
словно зверь каркаданн,

 

в черной чаше без дна
таял воск снежных глыб,
уходила страна
из созвездия Рыб,

 

уходила страна
из холодной зимы,
бушевала весна
и бродили умы;

 

было все впереди,
была чистой тетрадь,
и томилось в груди
то, что не передать.

 

О последней весне
рассказать я готов,
если слов хватит мне...
Но не хватит мне слов.

 

 

 

Весеннее-2.

 

Город в истерике: "Все! Поплыл я!"
Чавкая, снег пожирает земля.
Пока что у граждан не выросли крылья,
но хочется двигаться, как бы паря.

 

Прохожий плывет, как пилот дирижабля,
всеми клетками вбирая тепло.
Мужики у пивной восклицают: "Весна, бля!"
Даже этих пропойц проняло!

 

 

 

 

Первая гроза

 

Отгрохотало, и молнией никто не убит.
Постепенно стихая, еще моросит дождик мелкий.
У города после первой грозы обалдевший вид,
как у человека, уцелевшего в перестрелке...

 

 

 

Дождь

 

Ветер резвится над городом всласть.
Молния в небе, как гвоздь.
Сколько же капель должно упасть,
чтобы назвать это — "дождь"?

 

Капли, покинув небесный кров,
не признают отчизн.
Сколько я должен увидеть снов,
чтобы назвать это - "жизнь"?

 

С темного неба упала вода.
Капли стучат о жесть.
Я их считаю. И как всегда
сбиваюсь на счете "шесть".

 

 

 

Уха   

                                                                 

Нравится мне появляться внезапно (из-за угла).
Город измучен - прошлой ночью был шумный пир.
Ты открываешь дверь и видно: ты меня не ждала.
Ты испугана, будто тебя укусил вампир.

 

Проходим на кухню. Туда, где все на виду.
Беседа ползет как хлебнувший карбофоса жук.
Через двадцать минут говорю: "Ну так что же? Пойду".
И что ты думаешь? В самом деле встаю, ухожу!

 

Под огромной тяжестью рвется непрочная нить.
Сегодня я расстроен и в желаниях скуп.
А этот город... С чем бы его мне сравнить?
Город похож на дымящийся рыбный суп!!!

 

Булькает варево дней. Ха. Ха. Ха.
Вечно один. Я всегда остаюсь один.
"Вали рыбу в котел - будет уха", -
о чем-то похожем писал Салтыков-Щедрин.

 

 

 

Птицы

 

 

Вечер - пора закатная.
Спряталось солнца личико.
Плечи берез покатые
усеяны стаей птичею.

 

Орут, клювами щелкая,
их голоса отчетливы.
Небо почему-то желтое.
Птицы почему-то черные.

 

Откуда их столько? Господи!
Зачем летают и бесятся?
В этом холодном городе.
В самом суровом месяце.

 

Эти черные рыцари
глядят на нас сверху буками.
Кроны усеяны птицами,
словно страницы буквами.

 

Сели и снова ринулись
в небо с яростным пением,
эта шальная клинопись
не поддается чтению.

 

Друг мой, глаза из олова,
что же ты, зябко кутаясь,
встал, запрокинув голову,
не небо ли выпить вздумалось?

 

Были мы птицами вольными,
но ничего нет вечного.
Сердце сжимается. Больно мне
этим холодным вечером.

 

Птицы чеканно выбиты
в медном куполе города.
Жаль, что больше нет выпивки.
Жаль, что больше не молоды.

 

Ладонь у времени жесткая.
Все мы - коты ученые.
Небо сегодня желтое...
Птицы сегодня черные...

 

 

 

Птицы-2 ("Фламинго")

 

Злой, как собака динго,
я курил в тишине.
Красивое слово "фламинго"
крутилось в моей голове.

 

Представил: Африка... вечер,
полный загадочных тайн...
Заря обнимает за плечи
хрупкие кроны пальм.

 

На озере Таньганьика,
а может, на озере Чад,
фламинго танцуют тихо
в алых вечерних лучах.

 

Осыпаны водною пылью -
они похожи на фей.
И только трепещут крылья,
поверх изогнутых шей.

 

А рядом, в укромной чаще,
где цветет краснотал,
кто-то черный, как ящик,
своей подруге шептал:

 

"Для Вас не выдумать гимна -
у слов извилистый путь.
Прекрасны вы, словно фламинго,
и даже прекрасней чуть".

 

Закон любви одинаков...
Фламинго на склоне дня,
как стайка вопросительных знаков
в конце слов: "Ты любишь меня?"

 

И черная, словно копоть,
девушка знойных мест,
к нему прижимая локоть
шептала: "И-эс... И-эс..."

 

А дальше жгучие тайны
и носорожий рев.
Об этом мог написать бы,
но забыл Гумилев.

 

И злой, как собака динго,
я в ночной тишине
размышлял о фламинго,
глядя на снег в окне.

 

Что будет дальше? Вопросик...
И злобно подумал я:
ее он, конечно, бросит.
Фламинго перебьют из ружья.

 

 

 

 

Птицы-3 ("Канарейка")

 

Клетка. Кормушка. Висящая рейка.
На рейке болтаясь, поправив патлы,
о чем-то своем свистит канарейка,
быть может, об этом: "Отпустите же, падлы!"

 

Ах, канарейка, будь осторожна.
Клюй лучше зернышки, пей себе воду...
Для птицы, родившейся в клетке, возможна
смертная казнь через свободу.

 

Заткнись, канарейка. Куда тебе деться?
Тема свободы - паскудная тема.
На воле взорвется твое глупое сердце,
не вместив бесконечного неба.

 

 

 

***                                                 

"Налей. Я сегодня болен.
Не будь, пожалуйста, олухом.
Стакан должен быть наполнен
жидкостью, а не воздухом.

 

Выпили - стало проще.
Дублируй, чтоб дело спорилось.
Что ты говоришь? Ну, в общем...
Ну, да. Мы с нею поссорились.

 

Да нет, не хочу об этом.
Ты лей, чтоб душа не царапалась.
Все к этому шло. Все лето
мы с ней непрерывно цапались...

 

Как две ондатры, в натуре...
Ей не хватает шариков.
Нужен кто этой дуре?
Принц в золотых подштанниках?

 

Что? Сойдемся мы снова?
Брось такие вопросики.
Мы разошлись с ней, словно
на море паровозики...

 

тьфу... кораблики... Ладно.
Бред лилового мерина...
Ничего не вернуть обратно.
Будем считать - похерено.

 

Я до сих пор на нервах...
Такая жизнь наша частная...
сука... последняя стерва...
пусть она будет счастлива..."

 

 

 

Красотуля

 

Таким, как она, актрисами
не быть. Не назвать их милыми.
Но эта красавица писана
симпатическими чернилами.

 

Пока что в оковы скована
красота ее птицей раненой -
будет она расшифрована
темною ночью шафрановой.

 

И в яму любви провалится
счастливец неведомой нации,
когда, наконец, проявится
этой красавицы грация.

 

 

***                                                                                          
Не откажите, девки, парню в блуде -
не то он станет гнусный педераст.
Не откажите в ссуде вы Иуде -
иначе он кого-нибудь продаст.

 

Не откажите женщине в капризе -
откажете себе же на беду.
Не откажите в ласке бедной Лизе -
не то она утопится в пруду.

 

Не откажите другу вы в совете -
не то цена вам будет медный цент.
Не откажите малышу в конфете -
не то пойдет он нюхать клей «Момент».

 

Не откажите кинуть псу котлету -
не то не будет он вилять хвостом.
Не откажите в похвале поэту -
иначе он подавится стихом.  

 

 

        
Девчонка

 

Однажды, средь душного знойного лета,
гулял я по лесу. Жарища - беда!
Вдруг слышу я звуки какие-то где-то,
по долгу поэта попер я туда.

 

Увидел я девочку ростом с щепотку.
Средь темного леса она в самый зной
огромную липу пилила в охотку
активно скрежещущей бензопилой.

 

Я залюбовался невольно девчонкой.
Природная грация виделась в ней.
В опилках юбчонка, в бензине ручонки,
и свет неземной светлооких очей.

 

Я крикнул: «Бог в помощь!» Девчонка не слышит.
Все пилит и пилит она деревцо
Промокла рубашка, и тяжело дышит,
и всё раскраснелось простое лицо.

 

Немного сурова, и русоголова,
и к щечке прилипла прелестная прядь.
Дождался я паузы и позвал снова:
«Послушай-ка, милая, как тебя звать?»

 

Она на вопрос помолчала сначала,
потом посмотрела зло через плечо.
«Еблысь Идинахуйновна!» - отвечала.
И вновь за работу взялась горячо.

 

 

 

***

Сладкоежки любят груши.
Горцы любят свой аул.
Если ты стоишь на суше,
значит, ты не утонул.

 

Если ты лежишь весь влажен -
вышло все же утонуть.
Любишь ты ее. Она же
тоже любит что-нибудь.   

 

                                                       

Атеист

                                             

Кто-то мне скажет: "Открыл вере двери я!"
Тот еще тип. Сомневаюсь немного.
Что же страшнее: неверие в Бога
или засаленный грех лицемерия?

 

Верю - не верю. Вопрос нашей совести.
А притворяться... всю жизнь или день ли...
Так же нечестно, как подделывать деньги,
Так же противно, как блевать в невесомости.

 

 

***

Когда слова закончатся совсем,
то ты поймешь на финише пути:
ад страшен тем, что в нем ты будешь нем.
Сказать не сможешь: "Господи, прости".

 

 

 

***

Что? Зря писал? Трудился без причин?
Издайте ж после смерти вы меня.
И я припруся в книжный магазин,
истлевшей костью радостно гремя!

 

***

«Я когда-то была ондатрой и жила в реке, -
одному мужику печально сказала шапка. -
Как приятно было играть на речном песке!
Как же крепко сжимала рыбку цепкая лапка!

 

Как же весело было ондатрам резвиться у нор.
И казалась привольною жизнь, а охота - азартной.
А теперь я просто паршивый головной убор
и никто не в силах меня вновь сделать ондатрой».

 

Так бывает в жизни - вчистую проигран матч.
Так бывает с нами - опять проиграна драка.
Как печально бывшей ондатре! Как грустно! Хоть плачь...
Но нет глаз у шапок и нечем даже поплакать!

 

 

Далёкость

 

Не помогут страховые полисы
от безлюбья. Оттого я нервенный.
Если высадить тебя на Южном полюсе,
а меня сослать на полюс Северный,
и тогда мы более далекими,
чем сейчас, не будем. Даже если мы
рядом. Шлем привет кивками легкими,
словно через щель замочной скважины.
Страсть не вспыхнет с яростною силою.
Твое сердце - ввиду разных факторов -
не взорвется шашкою тротиловой
от горячих взглядов-детонаторов.
И я тоже - трезвый ли, по пьяни ли -
буду тих. Простите - я не в голосе.
Далеки. И суть не в расстоянии.
Впрочем, жалко,  что ты не на полюсе...

 

 

* * *                                                               

Открыта жизни новая глава.
Зачем нам расписанья и режим?
Растет ковром зеленым трын-трава.
Так ляжем на траву и полежим!

 

Горит зарею новою восток.
Зарю такую где видали вы?!
И будет нам вливаться в жилы сок -
прекрасный сок волшебной трын-травы.

 

Вошли мы в рай. Узнали мы сим-сим.
Летит Земля. Качается слегка.
Мы на земле, как на кресте, висим,
под нами проплывают облака.

 

Зачем нам суетиться? Воевать?
Какой покой вкусили я и ты!
Теперь на все нам в общем наплевать.
Спокойны мы как боги и цветы...

 

 

 

Асса

 

До Кутаиси путь далек.
Шел по Москве в тумане
простой грузинский паренек
с «Макаровым» в кармане.

 

В другом кармане анаша,
презервативы в третьем,
а денег нету ни шиша -
во всех карманах ветер.

 

В обменный пункт он заглянул
и, крикнув «Гамарджоба»,
он с ходу в потолок шмальнул,
не трепыхались чтоба.

 

Охране приказал он лечь.
Полна валютой касса.
В восторге потерял он речь,
а после крикнул: «Асса!»

 

И вот встает он на носки,
поджарый и упругий,
и кровь ударила в виски,
и он идет по кругу.

 

И вот встает он на носки,
упругий, как резинка,
Есть три лекарства от тоски:
вино, любовь, лезгинка.

 

И танцевал он от души
с отвагой молодою.
(Конечно, тут и анаши
влияние, не скрою.)

 

Безудержно, глаза закрыв,
свободный, словно ветер,
он танцевал про все забыв,
забыв про все на свете.

 

То в сторону уйдет бочком,
то дернется забавно,
то вдруг закружится волчком,
то двигается плавно.

 

То он закружится волчком,
то вдруг начнет смеяться.
Охранники лежат ничком
и в ужасе косятся.

 

Он нарезал за кругом круг
и не сгибал колена.
Но был тот танец прерван вдруг -
послышалась сирена.

 

Ломился он через кусты,
к земле пригнувшись ниже.
А позади уже менты,
и впереди - они же.

 

Ударил выстрел на счет «раз».
Ментовской пули трасса
окончилась меж карих глаз.
Окончен танец. «Асса!»

 

И всё. Конец его пути.
И кровь стекает густо.
Не танцевал бы - мог уйти.
Так губит нас искусство!

 

 

 

 

      Памяти Башлачёва

 

 

Наша жизнь - несложный ребус.
Наша смерть - сплошной сим-сим.
Башлачев летит по небу -
шестиструнный Серафим.

 

С того света нету писем.
Как в аду он? Не простыл?
«От винта!» - мол, отойти всем,
ну а сам уйти забыл.

 

Как у смерти лапы цепки!
Наши души - просто пар.
И все валят с неба щепки
перемолотых гитар.

 

И все громче слышен скрежет
лопнувших гитарных струн
Все быстрей винт воздух режет,
и все ближе карачун.

 

Ничего нет в мире гаже,
чем тоски нашей винты.
От винта!! Да от винта же!!!
От винта... Да что же ты...

 

 

 

Подарок

 

Я целыми днями маячу в окне,
загадочный, как апостроф.
Друзья мои, подарите вы мне
необитаемый остров.

 

Я всех вас люблю, но я крепко устал.
Простите, с кем был я в ссоре.
Мне нужен не этот шальной карнавал,
а зелень и синее море.

 

Пусть остров тот будет прекрасней поэм.
Пусть птицы поют на заре.
А Пятниц не надо. Не надо совсем -
пусть даже в календаре.

 

Друзья, вам слабо подарить островок,
который мне будет раем?
От рая тогда лишь бывает прок,
когда он необитаем.

 

И там я забуду привычную грусть.
Покой обрету я полный.
Я буду писать вам, конечно, - клянусь! -
бросая бутылки в волны...

 

 

 

Рисунки Мишкина: http://vmishkin.narod.ru/picture.htm

 

Переход на ЖЖ: http://nmkravchenko.livejournal.com/322136.html