…Их связывала любовь ко Христу и стремление благовествовать Его Евангелие в эллинском мире, среди «великой тоски и великой гордыни» этого мира, по слову о. Георгия Флоровского.

Великий благовестник Евангелия Христова, Апостол Павел называл себя «апостолом языков», то есть апостолом народов, и проповедовал вне Иудеи. Его близким другом был Лука – образованный грек, врач. Немногие свидетельства об их дружбе говорят нам, что она была благородной и великой – такая дружба бывает только у людей, благородных и великих духом.

И еще их связывала та особая дружба, которая возникает между врачом и его благодарным пациентом. Апостол Павел много болел, страдал также и от болезни глаз (возможно, это были приступы глаукомы, сопровождающиеся мучительными болями). Лука-врач делал все, чтобы облегчать страдания мужественного проповедника Христа Воскресшего.

Апостол Лука разделял с Павлом тяготы его дальних и опасных путешествий, предпринятых им для Евангельской проповеди. Он был верным другом и не боялся смертельной опасности. Когда Павел незадолго до смерти был оставлен всеми своими друзьями, он пишет своему ученику Тимофею: «Один Лука со мною» (2 Тим. 4:10).

И именно к страдающим эллинам, ищущим и не находящим Бога Истинного, обратился Лука в своем двухтомном труде – Евангелии и Деяниях святых апостолов. Несомненно, он был единомышленным со своим другом – апостолом языков, а апостол Павел не случайно начал свою речь в Афинском ареопаге странной, на первый взгляд, похвалой: «Афиняне! по всему вижу я, что вы как бы особенно набожны. Ибо, проходя и осматривая ваши святыни, я нашел и жертвенник, на котором написано «неведомому Богу». Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам» (Деян. 17, 21-22).

Святой апостол Павел считал, что эллины не знают Бога, но ищут Его – для этих эллинов и звучит его проповедь. Его ближайший друг, Лука-врач, подхватил мысль своего друга. Среди многих образов, знакомых эллинам, в Евангелии, написанным Лукой-врачом, Христос изображен как Истинный Целитель, Истинный Спаситель.

В русском языке это два различных слова, а в греческом это слово одно – «Сотер». Сотер – это и Спаситель, и Целитель. В поздней античности так называли обожествленных людей-правителей, прекративших силой своих армий раздоры и установивших мир, называли так и богов, от которых ждали милости и помощи. Но, как говорил христианский апологет Тертуллиан, все это было тщетным: «На коленях перед твоим Эскулапом ты просишь исцеления не у тех богов!»

Да, Асклепий (по-латыни Эскулап) был знаменитым божеством эллинов. Он очень отличался от богов-олимпийцев, бесстрастных и блаженных, будучи сыном земной женщины, Корониды, и Аполлона. Как повествуют легенды о нем, он сам знал, что такое сиротство и даже смерть – а убит он был молнией разгневанного Зевса за свою любовь к людям, ибо он воскрешал умерших. Но после смерти Асклепий был вознесен в сонм богов – и стал созвездием.

Конечно, Асклепия никогда не существовало, но зато в мире существовала «одна общая тоска – тоска по Спасителю» (прот. Александр Шмеман). Это образ, возникший в душах людей, истосковавшихся по живому богообщению, по настоящему Спасителю. Они приходили в храмы Асклепия, молились перед его статуей и просили, чтобы в этом страшном и скорбном мире он подал им луч надежды. Ведь Асклепий «смотрит на страшное, касается отвратительного и за чужие страдания сам подвергается скорби», как говорил один античный писатель.

Но ответ христиан, воспитанных на Священном Писании, краток и ясен: «Ты просишь исцеления не у тех богов!» — восклицает Тертуллиан.

А святой мученик Иустин Философ говорит об этом подробнее:

«Если кто возразит, что Христос был распят, то и это обще с выше перечисленными, по-вашему, сынами Зевса, которые подверглись страданиям. Конечно, страдания их, доведшие до смерти, как рассказывается, были не одинаковы, но различны, так что Он, и по особенности Своего страдания, кажется, ничем не ниже их, но даже докажу, как предпринял я сделать в предварительной части своей апологии, или уже доказал, что Он выше их в этом отношении: ибо из дел оказывается, кто лучше».

Да, именно «из дел оказывается, кто лучше». Именно так изображается тайну пришествия Христова для эллинов, обращаясь к некоему эллину, Феофилу-боголюбу, апостол Лука.

Лука поступает в отношении эллинов как талантливейший миссионер, как истинный друг, спутник и сотаинник Павла. Он подчеркивает земное служение Иисуса Христа как милостивого Целителя, как заступника страждущих, потерявших всякую надежду. Ведь эллины помнили мифы об Асклепии, оживляющем мертвых:

«Нечего тут горевать,- сын Корониды сказал,-
Честному юноше жизнь я верну, залечив его раны,
Злую судьбу посрамит мощь моего врачевства».
…И над землей Ипполит голову поднял, ожив.

(Овидий, Фасты)

О, эллин, — словно говорит повествование св. Луки, — отвернись от своих богов, посмотри: пришел Желаемый всеми народами! ( Агг. 2:7). Пришел Тот, который может воскресить сына-юношу безутешной матери-вдовы и единственную дочь безутешных родителей. Он ходил по земле, Он исцелял, Он утешал – и погиб, был убит. Он воскрес, Он снова обрадовал всех, кто любил Его.

Лука описывает встречи людей с Воскресшим Иисусом – это и плачущие женщины-мироносицы, пришедшие отдать последний долг любимому Учителю, и потерявшие надежду, усталые путники на Эммаусской дороге, и собравшиеся одиннадцать апостолов, испугавшиеся поначалу явления Воскресшего.

Но после всех этих светлых и радостных встреч Христос возносится на небо в облаке – и этот символ, которым святой Евангелист передает тайну Вознесения, много говорил и эллину. В облаке возносились на небо герои – смертные люди, избранники и баловни судьбы, по странному выбору богов.

«Но что же будет теперь?» — спросил бы эллин. Этот Иисус, которого проповедали Павел и Лука, подобно прочим героям, ставшим богами, находится на небе – а мы, как же мы? Ведь в античном представлении человеку путь на небо, в блаженную жизнь закрыт – если только кто-то из богов по своему капризу не сделает его своим любимцем. Но боги-олимпийцы не очень-то спешат делить свое беспечальное бессмертие со смертными.

И здесь святой Лука удивительным образом подчеркивает ту принципиальную разницу между истинным Сыном Божиим, Иисусом Христом, и легендами о возносящихся богах. Апостолы в книге Деяний творят те же чудеса, что творил Иисус Христос во время Своей земной жизни.

Сын Божий не просто вознесся, оставив землю, подобно героям античности – Он даровал всем, кто любит Его и следует за Ним, Свою силу, силу Духа Святого – претворять плач этого мира в радость. Он не один в бесстрастии Небес – Он соделал множество друзей Своих, следующих за Ним и творящих Его дела Его Духом.

«Мы будем подобны Ему» — так скажет об этой тайне любимый ученик Христов Иоанн. Путь к небесам открыт, Христос Бог «стезю проходну к Небесе полагает нам», совершая со Своими друзьями то, что позже в византийском богословии назовут «обОжением».

Не случайно книга Деяний в древности имела и другое название — «Деяния Церкви». Вся Церковь, все верные Христу становятся подобными Ему на земле, принося утешение и милость страдальцам, проходя путем крестным и воскресая вместе с Ним, ибо, как напишет позже в своей «Церковной истории» христианин Евсевий Памфил:

«Он один, как Единородный, всеблагой Сын всеблагого Отца, подражая Отеческому человеколюбию, с совершенной готовностью принял нашу природу, находившуюся в бездне погибели. И, как искуснейший врач, который ради спасения больных смотрит на страшное, касается отвратительного и за чужие страдания сам подвергается скорби, Он вылечил нас, не только больных, замученных страшными язвами и гнойными ранами, но уже поглощенных смертью, и исхитил из ее челюстей. Ни у кого из небожителей не было такой силы, чтобы невредимо совершить дело такого спасения».

Свет затмил земные блики.
До престола – шаг от склона.
И каких нагорий пики
будут выше Елеона?

Так – отныне и до века –
Невозможно расставанье.
Бьётся сердце Человека
на вершине мирозданья.

Стройность ангельских трезвучий –
и детей земных “осанна”.
Неизменно, неразлучно,
нераздельно, неслиянно.

Завистливые античные боги ревниво охраняли от людей свое спокойное бессмертие. Но Бог христиан пришел на землю, явил дела бесконечной милости и любви, перенес страшные Страсти и Крест для того, чтобы подарить единение с Ним неисчислимому множеству последовавших за Ним людей. То, чего не хотели давать несуществующие боги, великодушно и щедро отдал Бог Живой. Всего Себя. И потому –

«Разлучения не будет, о други! Аз яко Бог с вами боги буду» (Слова Христа из канона Святой Троице и канона в Великий Четверток).

А ведь тем не менее эти слова : «Дальше действовать будем мы» — как нельзя более актуальны именно для христиан. И именно сейчас, в праздник Вознесения Господня.

Иногда Христа называют великим революционером, великим подрывателем основ.

Не будем углубляться в богословский контекст этих слов – задумаемся вот о чём: так или иначе, нам, повзрослевшим детям неспокойных лет России, эти слова хорошо понятны, пусть даже и на уровне подсознания.

Априори считали мы, что основы эти, заложенные нашими дедами и отцами в безбожном ХХ веке, только того и стоят, чтобы их подорвать, отменить, если и действовать – то только наперекор им.

И разве мы были не правы?

Это сейчас, в начале ХХI века, православие в России становится мейнстримом, среднестатистический обыватель непременно крещен и крестил детей, — но совсем недавно приход в Церковь был знаком протеста — против обмирщения, атеистической заидеологизированности сознания, потребительской заземленной психологии…

Я говорю о нас, поколении, рожденном в 60-70х годах ХХ века. Родившись в пионерские-комсомольские времена, мы приняли грудью перестройку, нашими руками ломались скрепы железного занавеса, и мы же в начале 90х массово пришли в Церковь, с радостью и отчаянной надеждой узнавая в ее негромких словах то, что вычитывали между строк «Словаря атеиста» и на сакральных листах сам- и тамиздата, то, чего чаяло «сердце наю, горя бе в наю» на пути в Еммаус… (вспоминаю себя – каким подвигом считал я когда-то, 12-летний, в конце 70х, хранение дома, в недрах подросткового матраса, рукодельной фотоиконки, раскрашенной от руки, приобретенной у коробейника, на лотке среди календарей и порнографических карт!… ).

И о чём мы слышали также — в горячих, рваных словах, в риффах русского рока.

Один из церковных авторов верно заметил: рок – музыка бунта. И если на Западе, в лоне традиционно (пусть и внешне) христианских ценностей, рок противостоял им и, эпатируя старшее поколение, искал свои темы в язычестве, богоборчестве, ниспровержении всех десяти заповедей Моисеевых (хотя христианская традиция в западной рок-музыке и не прерывалась), то мы в России именно с именем Христа связывали свой протест против атеистических «ценностей» отцов…

Одного мы не заметили, не осознали – что сам по себе протест, отвержение, бунт – никак не согласуется с евангельским «блаженны кроткие», именно поэтому, наверно, мы и не унаследовали эту горькую землю, и Русская Православная Церковь наша, сформатированная во многом уже — нами, неофитами 90х, так и не смогла толком стать услышанной чающими движения общественной воды.

Вот – один из гимнов нашего поколения, озвученный Виктором Цоем:

Мы хотим видеть дальше, чем окна дома напротив,

Мы хотим жить, мы живучи, как кошки.

И вот мы пришли заявить о своих правах: «Да!»

Слышишь шелест плащей — это мы…



Дальше действовать будем мы!



Мы родились в тесных квартирах новых районов,

Мы потеряли невинность в боях за любовь.

Нам уже стали тесны одежды,

Сшитые вами для нас одежды,

И вот мы пришли сказать вам о том, что дальше…



Дальше действовать будем мы!

Отвергнуть предыдущее, преподанное, отжившее, ложное, уничтожить его, начать с пустого места!… золотая мечта всех революций (Чем кончаются революции – увы, ныне известно слишком детально).

А ведь тем не менее эти слова: «Дальше действовать будем мы» — как нельзя более актуальны именно для христиан. И именно сейчас, в праздник Вознесения Господня.

Удаляясь от нас к Отцу, Господь Иисус Христос знал, что делал. Он оставлял нам доделать здесь, на земле, важную часть Своей работы по преображению мира, потому что без нас, без нашего участия – спасение не подействует.

Евангелист Лука пишет: «…и, подняв руки Свои, благословил их; и, когда благословлял их, стал отдаляться от них и возноситься на небо» (Лк. 24, 50-51) Благословение это дано как конкретное знамение: благодаря ему ученики продолжают способность продолжить Его служение, жест благословения – древний ветхозаветный жест: «Тогда он, сойдя, поднимал руки свои на всё собрание сынов Израилевых, чтобы устами своими преподать благословение Господа и похвалиться именем Его, — народ повторял поклонение, чтобы принять благословение от Всевышнего» (Сирах. 50, 22-23), действие старшего, призывающего младшего — действовать, во имя и во славу Божию.

И вот с тех пор, более двух тысяч лет, — Церковь действует. Он – ушел к Отцу, хотя, конечно, и остается с нами, но тем не менее, главные действователи – мы с вами. Вся ответственность за то, увидит или нет, узнает или нет мир Христа Спаса – на нас, коли мы себя считаем преемниками апостолов, Его учеников…

В бунте – или в кротости и любви мы действуем? Служим ли ближним как слуги, по слову Его – или величаемся и превозносимся над ними? Нам с вами, конкретным людям конкретных поколений в конкретном месте, воспитанным на «песнях протеста», на эстетике бунта, ох как всё это тяжело… Но ту ответственность, которую Христос возложил на нас, дерзающих именоваться «христианами», никто с нас не снимал. Собственно, об этой ответственности я и хотел еще раз напомнить всем нам (и себе тоже), размышляя о близящемся событии Вознесения Господня.

Ну и как нам исполнить это благословенное служение, когда мы воспитаны на борьбе с врагами, когда во всех современных бедах и нестроениях готовы винить каких угодно вредителей, только не себя самих? Может быть, хватит «боёв за любовь» — надо учиться просто любить, пока не стало совсем поздно? Может быть, Церкви Христовой надо заниматься не политикой и поддержанием собственного статуса в обществе, а самой собою, то есть духовным устроением собственно христиан, не обходить моря и земли, сбирая как можно больше новообращённых, а заняться устроением тех, кто УЖЕ в Церкви и, по преемству апостольскому, именует себя учениками Христа?..

Отвечать на эти вопросы – необходимо сейчас. Хотя бы потому, что – «время начаться суду с дома Божия» — Господь, придя оттуда, куда Он ушел на время в день Вознесения, те же самые вопросы задаст в первую очередь нам с вами – и что мы ответим?

Сегодня российское общество находится в затяжном и глубоком кризисе. Кто-то видит проблему в отсутствии национальной идеи, другие — в социальном расслоении, третьи — в советском наследии. Писатели, политики и общественные деятели пытаются поставить диагноз и назначить лечение, но пока это больше похоже на «ощупывание слона слепцами». А если посмотреть в христианской перспективе? Отвечают священники Русской Православной Церкви.

Протоиерей Алексий Уминский, духовник православной Свято-Владимирской гимназии:

В России жизненно необходимо сущностно разрешить проблему отношения к личности. Можно построить благополучную экономическую систему, крепкое государство и так далее, но без решения этой проблемы двигаться куда бы то ни было не имеет смысла.

За последнее столетие человеческая личность перестала быть ценностью в глазах нашего общества.

Поэтому человеческая личность перестала быть ценностью и для представителей власти. Поэтому человеческая личность — не ценность для тех, кто осуществляет набор солдат в армию. Поэтому человеческая личность — не ценность для сотрудников полиции.

Человеческая личность — не ценность для судей и прокуроров. Для тех, кто сидит в ЖЭКах и выписывает счета на оплату квартиры. Для сотрудников управ, муниципалитетов и других структур.

У нас человеческая личность перестала быть не просто величайшей ценностью, она утратила вообще какую-либо ценность.

Государство работает не для человека, а для населения. А население становится заложниками — потому что в этом населении нет людей. Конкретный человек не вызывает у чиновника, полицейского, судьи, депутата — кого угодно — ничего, кроме раздражения или является потенциальным источником взятки.

Подобная трансформация затрагивает и наше, внутрицерковное сообщество. Люди, приходящие в Церковь, недоумевают и обижаются: к ним могут отнестись без уважения только потому, что они без платочка и без юбочки. Вот эти платочки и юбочки могут оказаться ценнее всего остального даже в Церкви, хотя в Церкви должна быть важна не масса приходящих, а каждый конкретный человек.

Уважение к личности, достоинству, правам человека — это уважение к бессмертной душе человеческой, перед которой весь мир ничего не стоит.

Мне кажется, что и для страны это жизненно необходимо — чтобы не распасться на части, не превратиться в маленькие княжества, не допустить гражданских противостояний, чтобы и Кавказ остался российским, чтобы избежать межрелигиозного напряжения, чтобы протесты были услышаны и чтобы сами протестующие понимали, чего они хотят в своих протестах.

Протесты — это механизм демократического общества. Они возникают там, где представители власти не руководствуются законом Божьим и евангельскими ценностями.

А при современном устройстве (это касается не только России, но и любой другой страны) встает вопрос: на что ориентируется тот высший чиновник, которого называют президентом? В государстве современного типа трудно себе представить, чтобы подобный чиновник строил свои отношения с обществом, исходя из евангельских принципов — из евангельского отношения к себе самому, к миру, к человеку и так далее.

Об этом можно только пожалеть. Эти принципы в качестве основания власти утеряны. Если бы у власти был настоящий христианин, понимающий личность, достоинство, мир и человека с точки зрения Евангелия, мы бы понимали, что может удерживать в узде главу страны.

В житии святой равноапостольной царицы Елены есть замечательный эпизод. Когда она обрела Честной Крест Господень, вместе с ним были обретены гвозди. Из одного из этих гвоздей царица Елена сделала уздечку и подарила ее своему сыну, императору Константину, будущему святому равноапостольному — в знак того, что должно быть сдерживающим фактором его власти. Уздою для него самого должно быть Распятие Христово.

Святитель Амвросий Медиоланский, которому достался этот гвоздь (он и ныне пребывает в Милане) в одной из проповедей по поводу этого эпизода сказал о царице Елене: «О, что за чудный конюх эта женщина!»

Сегодня этой узды Христовой ни на кого из правителей у нас нет. Подобной уздой служит сам народ. Это еще античное высказывание: Vox populi – vox Dei («Глас народа — глас Божий» — лат.).

Конечно, правда протестов до конца не очевидна и с евангельской правдой во всем сопоставима быть не может. Но тем не менее — как только власть выходит за рамки того правления, которое признается истинным, народное недовольство становится той уздой, которое не дает власти окончательно погрузиться в цинизм.

В принципе, любая светская власть тяготеет к цинизму. Если носитель власти не святой, он так или иначе будет подвержен всем искушениям власти: в частности, будет воспринимать народ либо массой, посредством которой он достигает своих целей, либо как что-то, что ему мешает. Поэтому протестные настроения необходимы в качестве сдерживающего фактора. Главное, что в них проявляет себя понимание: нельзя жить во лжи.

Если власть умная, чуткая и совестливая — она будет обращать внимание на протестные движения и корректировать свои действия в соответствии с ними. Это совершенно не значит, что власть должна идти на поводу у любого протеста, но ей необходимо услышать основной посыл: власть должна быть нравственной.

Ничего более протестующие требовать не могут. Протестующие не имеют права требовать революции (это будет страшно), смены правителей (это будет нелепо), но честности выборов — да, нравственности власти — да, справедливых судов, борьбы с коррупцией и преступностью в целом — обязательно.

Поэтому власть должна создать площадку, на которой она и оппозиция через своих представителей могли бы выслушивать друг друга и анализировать: что из требований оппозиции выполнимо, а что — нет, какие претензии справедливы, что можно сделать уже сейчас.

Это очевидно: власть должна разговаривать со своим народом и не только на Поклонной горе с теми, кто ее поддерживает шутками и прибаутками, но и с теми, кто ходит с писателями и художниками с белыми ленточками. Среди последних — много самых разных людей, в том числе и лично мне совершенно не близких. Они выдвигают много таких лозунгов, которых я никогда не приму. Но много и таких вещей, о которых честный человек просто не может не думать.

Вообще сегодня самое опасное для общества — глухота, нежелание друг друга слышать и друг с другом разговаривать. И последние полгода нас должны научить тому, что не надо бояться говорить правду.

И вообще бояться не надо. Бояться надо только Бога. И еще идти против совести.

Сегодня российское общество находится в затяжном и глубоком кризисе. Кто-то видит проблему в отсутствии национальной идеи, другие — в социальном расслоении, третьи — в советском наследии. Писатели, политики и общественные деятели пытаются поставить диагноз и назначить лечение, но пока это больше похоже на «ощупывание слона слепцами». А если посмотреть в христианской перспективе? Отвечают священники Русской Православной Церкви.

Священник Александр Шумский, клирик московского храма Святителя Николая в Хамовниках:

Участие в политической жизни страны и народа для православного человека неизбежно. Но здесь важно четко определиться, какие формы участия для него приемлемы, а какие – нет.

Как гражданин, православный человек имеет право участвовать в выборах, имеет право высказывать свою политическую точку зрения и давать свои оценки тем или иным событиям в СМИ.

Но вступать в протестное движение, направленное против государственной власти и конкретно против президента, православный человек не должен. Поскольку это противоречит, прежде всего, учению Церкви об отношении с государственной властью.

Кроме того, вся наша история, а особенно начала прошлого века, показывает, что революционное движение, свергающее государственную власть, приводит к тяжелейшим последствиям. И установлению власти страшнее, чем та, которую свергали.

Необходимо понять разницу в характере протестных движениях в странах Запада и в России. На Западе, в частности в Европе, люди выдвигают в протестных акциях умеренные ограниченные требования. Например, повышение зарплаты, увеличение пенсии, улучшение условий труда и так далее. И никогда не ставят задачу свергнуть государственную власть.

В России любое протестное движение сразу же радикализируется, выходит за рамки законных требований.

Всегда в России протестное движение призывает к свержению действующей власти. В данном случае – президента Путина. «Россия без Путина» — вот главный лозунг всех Болотных площадей, всех Контрольных прогулок.

В наших условиях бесконтрольные Контрольные прогулки заканчиваются революциями, сметающими всю русскую жизнь, заканчиваются контрольным выстрелом в сердце России.

Сегодня в России речь идет не о выборе между плохой государственной властью и хорошей, а о выборе между властью и полной анархией.

Если «болотные» ребята преуспеют, если приведут «оранжевых» и «голубых» лидеров к власти, в стране начнется анархия, Россия потеряет способность сопротивляться внешнему врагу и развалится.

Именно такого развития событий в России ждут на Западе. Россия, как сильное государство наших западных оппонентов не устраивает. Они хотят уничтожить независимую Россию, освободить от нас с вами территорию России, и поделить ее (территорию) между странами Запада и Востока.

В таких условиях участие русского человека в протестных движениях равносильно государственному преступлению.

Нам, православным, надо по-настоящему начать молиться за свою Родину, а не тусоваться во всевозможных Контрольных прогулках.

А власть, в свою очередь, тоже должна предпринимать некие действия. От имени власти делается много того, что мы бы не хотели видеть. Изменить свою социальную политику. Стремится к справедливости в обществе. Ведь сейчас справедливость нарушена. Существует огромная диспропорция в доходах людей. Есть сверхбогатые, а есть – очень бедные. И это само по себе является опасным детонатором, опасной средой для протестных настроений.

Поэтому власть должна максимально опережать революционеров своими действиями. Чем больше власть будет действовать на опережение, тем она больше преуспеет и тем меньше будет шансов у тех, кто хочет дестабилизации.

Конечно, нужно изменить положение в образование, в медицине… Мы рассчитываем, что президент страны это понимает и собирается предпринимать социальные изменения в обществе.

А мы, православные, со своей стороны, должны молиться. И критиковать власть, но с позиций соработников, сотрудников власти, а не ее врагов. Мы должны быть нелицеприятными сотрудниками власти. Нам нужен эволюционный путь улучшений.

Сегодня российское общество находится в затяжном и глубоком кризисе. Кто-то видит проблему в отсутствии национальной идеи, другие — в социальном расслоении, третьи — в советском наследии. Писатели, политики и общественные деятели пытаются поставить диагноз и назначить лечение, но пока это больше похоже на «ощупывание слона слепцами». А если посмотреть в христианской перспективе? Отвечают священники Русской Православной Церкви.

Священник Димитрий Свердлов, настоятель храма во имя апостолов Петра и Павла дер. Павловское Домодедовского района Московской области:

На самом деле, мне абсолютно все равно, кто будет в нашей стране у власти – Путин, Медведев или Навальный. У меня нет пристрастия к персонам. Важно другое.

Я вижу три главные, огромные проблемы, которые в последнее время случились с Россией: коррупция, неравное и предвзятое судопроизводство и немотивированное полицейское насилие. Тот лидер, который хотя бы частично преодолеет эти беды, хотя бы реально возьмется за их решение – он мой президент.


Мне кажется, это очень правильно, когда молодой, сильный и инициативный человек имеет возможность работать, заниматься своим делом и при этом получать за любимое дело хорошие деньги. Коррупция убивает такую возможность. Коррупция делит мир на своих и чужих, и чужой в коррумпированном мире не имеет никаких шансов.

Мне кажется, это очень правильно, когда любой человек может обратиться в суд и по справедливому закону выиграть любое дело против любого обидчика, вне зависимости от его социального статуса и достатка. Это очень простая, если хотите, тривиальная общественная норма – библейская норма. Без справедливого суда об общественном развитии говорить вообще невозможно.

Мне кажется, это очень правильно, когда от полиции в адрес граждан не исходит угроза, когда нет неизвестности, что с тобой будет, если ты попадешь в полицейских участок: ты выйдешь оттуда, не выйдешь или тебя там «угостят» шампанским. Последнее – это вообще инфернальное зло… Полиция, которая защищает, а не обирает – это же нормально, но в наших условиях – недостижимо прекрасно.

Но когда я вижу и слышу, что происходит в стране, то у меня возникает закономерный вопрос к людям, которые разменяли во власти уже второй десяток лет. Вопрос настолько очевидный, что нет смысла его озвучивать.

Когда я еду на машине по набережной напротив Кремля, а машину трясет и подбрасывает так, как будто я еду по проселку – я понимаю, что в датском королевстве не все слава Богу. Тоже самое я понимаю, когда захожу в районную поликлинику и вижу, что меня здесь в принципе никто не может вылечить, даже если и захочет. Последнее продолжается все десятилетия, что я прописан по адресу, где родился – и это не в глухой провинции, а в сердце нашей Родины… Когда я вижу, что вокруг меня постоянно перекладывают асфальт, меняют отличный на не известно какой, потому что новый кладут в дождь – я понимаю, что воруют, и воруют по черному, на глазах у всех городских и федеральных силовых ведомств. Когда я возвращаюсь из Питера в Москву по разбитой узкой трассе и ночью упираюсь в мертвую пробку – это так грустно, что просто смешно — государству с имперскими амбициями в двадцать первом веке не иметь нормальной магистрали, соединяющей два его крупнейших города.

Список можно продолжать бесконечно, я просто перечисляю то, что выхватывает взгляд обывателя.

Я не хочу сказать, что у нас – всё – плохо. Но у нас многое – недостаточно хорошо. И когда это нехорошо наблюдаешь десятилетиями, неизбежно возникает все тот же, один единственный вопрос.

Я совершенно не уверен, что нашу Россию можно вылечить, починить. Но нельзя не пытаться. Это нравственная – даже не политическая задача. И мой президент, моя власть – Путин, Медведев или Навальный, все равно — это те люди, кто будут пытаться наши проблемы поправить. Три главные их которых, озвученные выше – для меня индикаторы.

Есть еще пожелания, конечно. Хотелось бы, чтобы в России была нормальная экономика, производство, чтобы страна слезла с нефтяной иглы… У нас все-таки еще много людей, готовых честно и искренне трудиться. Не вижу ничего плохого в достатке – не в роскоши, а в достатке — не верю, что спастись можно только в нищете, тем более в недобровольной.

Не хочу, чтобы Церковь стала служанкой у государства, не хочу, чтобы государство пользовалось Церковью по своим надобностям. Не хочу, чтобы все вернулось на круги своя, и Христова Невеста стала снова «ведомством православного вероисповедания». Наш авторитет и так не высок, как бы мы ни хорохорились в официальных докладах: жаркой весной горожане уже загорают в московском парке, по которому я езжу на велосипеде – и мой профессиональный взгляд священника фиксирует нательный крест у единственной, не очень симпатичной мне женщины.

…Сегодня жанр «гражданского манифеста», это декларация не совсем на тему политики, общества, экономики. Это слова о нравственности, в первую очередь – о том, как устроен человек, чем он дышит. Воровать – против Бога. Насильничать, лгать – тоже. Это очень простые вещи, сказанные тысячи раз за тысячи лет до сегодняшнего дня – но тем не менее по-прежнему верные. И если Россию нельзя строить, поддерживать, сохранять без воровства, насилия и лжи – нужна ли такая Россия? А если можно – так надо идти тем путем…

Чуть не забыл, совсем последнее. Я бы хотел, чтобы наш президент, присягая к должности, держал руку на Библии… Впрочем, если потребуют, чтобы еще на Коране и Торе, то хуже не будет.

Священник Константин Кобелев, настоятель храма преподобного Серафима Саровского при Московском Психоневрологическом интернате N16, старший священник храма Покрова Пресвятой Богородицы в Бутырской тюрьме:

Что нам всем делать сегодня? Жить, молиться. Не вижу каких-то особенных изменений «на злобу дня», что называется.

Православная Церковь должна быть единым целым. А вот протестные движения показывают нам, как возникают разногласия и споры даже среди православных. И начинают люди даже верующие — разделяться – на партии и так далее.

Ничего хорошего я не вижу, никаких положительных перспектив, если у нас в Церкви будет разделение, если будут партии, тем более, не дай Бог, христианские партии. И как будет, что это будет? Причащающиеся у одной Чаши между собой будут спорить, политическую борьбу вести? Когда каждый начинает в свою сторону тянуть — получается плохо.

Основная сила Церкви — в единстве и в послушании.

Для меня пример политики в Церкви – патриарх Гермоген. Это было Смутное время, угроза утраты независимости, нашей веры, потому что католики уже были в Кремле. Патриарх Гермоген не согласился на какие-то увещевания врагов, не стал призывать народ к повиновению «властям». Он отстаивал православную веру, написал послание, которое дошло до Лавры, где оно было размножено. И поднялось ополчение, которое спасло Россию.

Многие люди говорят сегодня: «Вот, был бы царь, был бы порядок». Но основа монархии – это послушание. Когда народ хочет царя, он выбирает его, приносит ему присягу и обещает его слушать и подчиняться ему, покоряться и идти за ним во всех начинаниях. А не искать ежедневно повод для критики. То, что сейчас я вижу, — совершенно антимонархические тенденции.

Что делать, если действия власти расходятся с христианскими представлениями? Слушать Патриарха. Скажет Патриарх: «Идите на митинг», – мы пойдем на митинг. Скажет: «Не идите» — не пойдем.

А сегодня чуть ли не каждый смотрит в ту сторону, в которую ему хочется больше всего, все чаще раздаются возгласы: «Нет, а вот я буду противостоять Церкви, я умнее всех и лучше всех все знаю». Это явное проявление гордыни. И ничего хорошего от этого не будет. Самое главное – это не разделение. А то каждый человек и тянет, как лебедь, рак и щука, каждый в свою сторону. Если эти усилия будут направлены в одну сторону – в сторону Церкви, то в Церкви действительно будут верующие люди, и внешняя их жизнь тоже будет развиваться позитивно.

Если усилия церковных, верующих людей будут разнообразными, несогласованными, то политическая борьба будет внутри Церкви. Тогда вместо того, чтобы стремиться дать Церкви возможность выступить единой силой, мы будем тратить энергию на то, чтобы сеять вражду там, где должна быть любовь. Поэтому здесь и получается, что чисто церковные понятия о послушании, совпадают с политическими надеждами, какими-то политическими представлениями. Церковь может помочь обществу чего-то добиться только путем единения.

В протестных движениях, чем дальше, тем больше деструктивного, далекого от Церкви, от чего-то христианского. И вот, может быть, это все-таки приведет к тому, что люди поймут, что не надо разъединяться, и сплотятся. Когда говорят, что нехороша нынешняя власть, я начинаю думать: если что, будет гораздо хуже.

Так что наша задача — в послушании и единстве. Вот и все. Каждый должен делать свое дело, вот я служу.

Для меня тюрьма – это как модель общества. И наша деятельность там во многом зависит от взаимодействия с тюремным начальством. Потому что, чтоб ты там ни делал, заключенных к тебе приводят. Был один момент, когда начальником был человек, не желавший, чтобы заключенных водили на церковную службу: он приводил 2 — 3 человека всего. Мы все равно служили и молились, и, в конечном итоге, мы победили, потому что начальника этого сняли. Он очень грубо обращался с заключенными, и они устроили бунт. Конечно, это не по нашей инициативе все произошло, но — пошло на пользу Церкви.

Мне очень близка мысль отца Сергия Правдолюбова, что очень важно продолжить работу по канонизации новомученников. Ведь многие имена еще неизвестны из святых, и, самое главное, что мы не полностью еще чисто по-человечески понимаем все эти события, которые происходили в нашей стране, потому что закрыты архивы.

Церкви очень важно, чтобы все-таки проанализировать те события. Больше и глубже понять причины и саму обстановку прошлого для того, чтобы оценить подвиг наших единомышленников. Потому что сейчас некоторые вообще говорят, что там ничего страшного не было, а просто были враги народа…

В дальнейшем нужно дать оценку всех этих дней. Государство должно отмежеваться от гонений прошлого.

Если говорить о наказании за совершения кощунств сегодня… Кто еще к заключенным относится с большей любовью, чем тюремные священники? Каких только людей ни встречаешь там, совершивших тяжелые преступления. Мы общаемся, мы им помогаем.

Но, тем не менее, я считаю, что обязательно кощунники должны быть осуждены… А о помиловании стоит говорить уже после суда. Потому что важно, чтобы было осуждение, чтобы другим неповадно было. Само это явление должно быть осуждено. Мы осуждаем не грешника, а грех. А дальше там может быть амнистия или еще что-то…

Если же не прозвучит осуждение, очень много будет желающих повторить кощунства. Они будут знать, что им ничего за это не будет. Мягкость и доброта в данном случае приведет к тому, что пострадают люди. В первую очередь, те, которые будут это делать. Они же пострадавшие, кощунники, совершившие кощунство. А если это осуждено, то уже все-таки сама по себе угроза наказания будет сдерживать.

Я вижу, как за 2000-е кардинально позитивно изменилась судебная система, условия содержания заключенных, отношение к ним. В результате развития демократии вида девяностых годов, условия содержания заключенных были совершенно невыносимыми, поскольку экономическая ситуация в стране была тяжелой и денег везде не хватало. До заключенных доходил самый минимум.

Могу судить по Бутырской тюрьме. В камерах было очень много народу, лежать могли – посменно, было душно очень, потому что на окнах висели специальные решетки, не позволяющие нормально проветрить. Бытовые условия были очень тяжелые. А сейчас в камерах сделан ремонт, учтены все санитарные условия, уделяется время на прогулки, даже есть спортзал. Есть и храм, и мечеть, и синагога. В тюремной больнице проведен ремонт.

И если те, кто там служит в охране, воспитатели, раньше могли допускать грубость к любому, сейчас стали относиться к каждому человеку иначе. С одной стороны, в этом, конечно, есть заслуга Церкви, а с другой стороны это произошло изнутри из-за реформы судебной исполнительной системы. Изменились требования, изменилась психология людей.

Святость скрыться не может. Она – свеча, поставленная на подсвечник, и город, стоящий на верху горы. В первом случае она освещает пространство вокруг себя. Во втором – видна издалека, с какой бы стороны к ней ни приближаться. далее

Сегодня российское общество находится в затяжном и глубоком кризисе. Кто-то видит проблему в отсутствии национальной идеи, другие — в социальном расслоении, третьи — в советском наследии. Писатели, политики и общественные деятели пытаются поставить диагноз и назначить лечение, но пока это больше похоже на «ощупывание слона слепцами». А если посмотреть в христианской перспективе? Отвечают священники Русской Православной Церкви.

Протоиерей Алексий Уминский, духовник православной Свято-Владимирской гимназии:

В России жизненно необходимо сущностно разрешить проблему отношения к личности. Можно построить благополучную экономическую систему, крепкое государство и так далее, но без решения этой проблемы двигаться куда бы то ни было не имеет смысла.

За последнее столетие человеческая личность перестала быть ценностью в глазах нашего общества.

Поэтому человеческая личность перестала быть ценностью и для представителей власти. Поэтому человеческая личность — не ценность для тех, кто осуществляет набор солдат в армию. Поэтому человеческая личность — не ценность для сотрудников полиции.

Человеческая личность — не ценность для судей и прокуроров. Для тех, кто сидит в ЖЭКах и выписывает счета на оплату квартиры. Для сотрудников управ, муниципалитетов и других структур.

У нас человеческая личность перестала быть не просто величайшей ценностью, она утратила вообще какую-либо ценность.

Государство работает не для человека, а для населения. А население становится заложниками — потому что в этом населении нет людей. Конкретный человек не вызывает у чиновника, полицейского, судьи, депутата — кого угодно — ничего, кроме раздражения или является потенциальным источником взятки.

Подобная трансформация затрагивает и наше, внутрицерковное сообщество. Люди, приходящие в Церковь, недоумевают и обижаются: к ним могут отнестись без уважения только потому, что они без платочка и без юбочки. Вот эти платочки и юбочки могут оказаться ценнее всего остального даже в Церкви, хотя в Церкви должна быть важна не масса приходящих, а каждый конкретный человек.

Уважение к личности, достоинству, правам человека — это уважение к бессмертной душе человеческой, перед которой весь мир ничего не стоит.

Мне кажется, что и для страны это жизненно необходимо — чтобы не распасться на части, не превратиться в маленькие княжества, не допустить гражданских противостояний, чтобы и Кавказ остался российским, чтобы избежать межрелигиозного напряжения, чтобы протесты были услышаны и чтобы сами протестующие понимали, чего они хотят в своих протестах.

Протесты — это механизм демократического общества. Они возникают там, где представители власти не руководствуются законом Божьим и евангельскими ценностями.

А при современном устройстве (это касается не только России, но и любой другой страны) встает вопрос: на что ориентируется тот высший чиновник, которого называют президентом? В государстве современного типа трудно себе представить, чтобы подобный чиновник строил свои отношения с обществом, исходя из евангельских принципов — из евангельского отношения к себе самому, к миру, к человеку и так далее.

Об этом можно только пожалеть. Эти принципы в качестве основания власти утеряны. Если бы у власти был настоящий христианин, понимающий личность, достоинство, мир и человека с точки зрения Евангелия, мы бы понимали, что может удерживать в узде главу страны.

В житии святой равноапостольной царицы Елены есть замечательный эпизод. Когда она обрела Честной Крест Господень, вместе с ним были обретены гвозди. Из одного из этих гвоздей царица Елена сделала уздечку и подарила ее своему сыну, императору Константину, будущему святому равноапостольному — в знак того, что должно быть сдерживающим фактором его власти. Уздою для него самого должно быть Распятие Христово.

Святитель Амвросий Медиоланский, которому достался этот гвоздь (он и ныне пребывает в Милане) в одной из проповедей по поводу этого эпизода сказал о царице Елене: «О, что за чудный конюх эта женщина!»

Сегодня этой узды Христовой ни на кого из правителей у нас нет. Подобной уздой служит сам народ. Это еще античное высказывание: Vox populi – vox Dei («Глас народа — глас Божий» — лат.).

Конечно, правда протестов до конца не очевидна и с евангельской правдой во всем сопоставима быть не может. Но тем не менее — как только власть выходит за рамки того правления, которое признается истинным, народное недовольство становится той уздой, которое не дает власти окончательно погрузиться в цинизм.

В принципе, любая светская власть тяготеет к цинизму. Если носитель власти не святой, он так или иначе будет подвержен всем искушениям власти: в частности, будет воспринимать народ либо массой, посредством которой он достигает своих целей, либо как что-то, что ему мешает. Поэтому протестные настроения необходимы в качестве сдерживающего фактора. Главное, что в них проявляет себя понимание: нельзя жить во лжи.

Если власть умная, чуткая и совестливая — она будет обращать внимание на протестные движения и корректировать свои действия в соответствии с ними. Это совершенно не значит, что власть должна идти на поводу у любого протеста, но ей необходимо услышать основной посыл: власть должна быть нравственной.

Ничего более протестующие требовать не могут. Протестующие не имеют права требовать революции (это будет страшно), смены правителей (это будет нелепо), но честности выборов — да, нравственности власти — да, справедливых судов, борьбы с коррупцией и преступностью в целом — обязательно.

Поэтому власть должна создать площадку, на которой она и оппозиция через своих представителей могли бы выслушивать друг друга и анализировать: что из требований оппозиции выполнимо, а что — нет, какие претензии справедливы, что можно сделать уже сейчас.

Это очевидно: власть должна разговаривать со своим народом и не только на Поклонной горе с теми, кто ее поддерживает шутками и прибаутками, но и с теми, кто ходит с писателями и художниками с белыми ленточками. Среди последних — много самых разных людей, в том числе и лично мне совершенно не близких. Они выдвигают много таких лозунгов, которых я никогда не приму. Но много и таких вещей, о которых честный человек просто не может не думать.

Вообще сегодня самое опасное для общества — глухота, нежелание друг друга слышать и друг с другом разговаривать. И последние полгода нас должны научить тому, что не надо бояться говорить правду.

И вообще бояться не надо. Бояться надо только Бога. И еще идти против совести.

Скандал вокруг крещения дочки Филиппа Киркорова вынес на повестку дня несколько тем: вопросы пастырской этики, допустимость применения технологии суррогатного материнства для христианина, практика совершения крещения…

Протодиакон Андрей Кураев отреагировал на ситуацию быстро, предложив временно отлучить артиста от Церкви. Позже отец Андрей спорил в ток-шоу Владимира Соловьева с певицей Лолитой Милявской о проблеме суррогатного материнства. В беседе с корреспондентом ПРАВМИРа миссионер детально разбирает ситуацию, выводя ее за пределы светской хроники в область общецерковных тем.
далее

Очень часто приходится слышать эти слова: «Церковь должна...» Должна самые разные и зачастую прямо исключающие друг друга вещи.



Должна занимать активную политическую, общественную и социальную позицию. Должна при этом вести себя тихо, незаметно и ни во что не вмешиваться. Должна быть современной, искоренять из своей среды всякое средневековое мракобесие.


Должна отказаться от существующих средств коммуникаций, передвижения и т. д., потому что все это очень нескромно. Должна заниматься благотворительностью, наделять бездомных квартирами, кормить и одевать неимущих.

Должна отказаться от платы за свечи, от ящиков для сбора пожертвований, от любого вида материальной помощи от прихожан. И еще много-много чего должна.

А у меня все чаще возникает встречный вопрос: когда и каким образом задолжала она тем, кто о ее «долгах» с такой убежденностью и таким жаром говорит? Кто эти люди, присвоившие себе столь спорное право? Может быть, это церковные благотворители, построившие на собственные средства не один храм, помогавшие покупать жилье бесквартирным, питать умирающих от голода, организовывать дорогое лечение для тяжело больных? Может быть, это иерархи или священники, многие годы отдавшие служению Церкви, принесшие в жертву Богу и людям свои силы, здоровье, самую жизнь? Может, наконец, это те постоянные прихожане православных храмов, которые наполняют их, поддерживая друг друга молитвой, любовью, братской или сестринской заботой? Но нет. О «долге Церкви», как правило, говорят люди, к ней никакого отношения не имеющие, зачастую даже некрещеные. Порой вообще принадлежащие к другим религиозным традициям. Еще чаще — атеисты.

И мне опять же хочется спросить... Неужели нет у этих людей ни совести, ни здравого смысла? Ведь будь либо одно, либо другое, невозможно было бы не понимать несуразность всех этих требований к «организации», которой они никогда ничего не давали, для которой они никогда ничего не делали, но с которой тем не менее готовы всерьез спрашивать. Я понимаю, мы живем в государстве, в котором есть система налогообложения, мы платим налоги и потому вправе ожидать от власти, чтобы она исполняла свои обязанности по отношению к нам как гражданам. Но откуда такие претензии по отношению к Церкви? Ведь она же не вторгается в личную жизнь этих самых своих обличителей, не выставляет ее на всеобщее обозрение, не говорит персонально каждому из них: «Ты должен...» О долге человека говорит Евангелие, может говорить — если не замолчала еще — его совесть. Или эта «война» против Церкви и есть бунт против Евангелия и против собственной совести? Видимо, так...

...О своих долгах Церковь знает и помнит сама, знать и помнить о них должны и те, из кого она видимым образом состоит, — мы. Это долг соответствия тому идеалу, который начертан на страницах Нового Завета, долг христианского смирения и любви, долг жертвенного служения спасению людей. И еще много других подобных долгов. И тут нам уж никак не отвертеться. Если не такие мы, какими следовало бы нам быть, если трудно распознать в нас учеников Христовых, то плохо дело наше. И если за это нас не любят и порицают, то правильно делают, нечего нам на это сказать. Вопрос «А судьи кто?» здесь уже неуместен. Вот только история и практический опыт свидетельствуют: Церковь судят всегда. И за то плохое, что обретается порой в ее членах, и за самое лучшее. Но за лучшее судят строже. Если за плохое ругают, то за лучшее — гонят и даже убивают.

А значит, догадка верна: главные претензии у судей не к нам, а к Церкви, к Евангелию и к собственной совести.

Пять-шесть лет назад, когда я только начинал свое священническое служение, в малотиражке одного из южных московских округов мне попалось интервью с молодым священником из города Видное — отцом Дионисием Золотухиным. Текст был довольно любопытным.

Перед читателем возникал образ ревностно окормлявшего свою паству священника, человека, преодолевшего массу трудностей и противоречий, связанных с театральной средой, его воспитавшей и вырастившей, и пришедшего к вере и Церкви после сложного поиска Бога. При этом, однако, отец Дионисий сумел своею кротостью и твердостью сохранить прекрасные отношения с родителями и друзьями.

Но все-таки одна деталь меня смутила. В самом заключении разговора корреспондент задал вполне резонный вопрос о том, что ходят в Церковь одни люди, а те, кто не ходит, но по традиции считает себя православным, ограничивается свечками, освящением квартир, машин, то есть какими-то очень формальными вещами. И вот ответ батюшки меня очень не удовлетворил. Отец Дионисий согласился с журналистом, ограничившись выражением сожаления по поводу того, что в Церковь ходят одни, а освящают машины и квартиры — другие .

Но как призывать Того, в Кого не уверовали? как веровать в Того, о Ком не слыхали? как слышать без проповедующего?(Рим 10:14), — взывает апостол Павел. Православную Церковь часто обвиняют в том, что она не идет в народ, на стадионы, площади, как это принято в некоторых протестантских конфессиях. Но именно такое шоуподобное проповедование претит самому духу Православия, ибо посягает на человеческую свободу. Наша вера предусматривает бережное отношение к личности и по крайней мере хотя бы желание неправославного что-либо услышать, что-либо понять, то есть личную активность вопрошающего, слушающего. Но ведь те люди, которые приходят в храм по какому бы то ни было формальному поводу, ощущают себя православными.

Что они вкладывают в это понимание — вопрос другой. Но задача священника, по-моему, как раз и заключается в том, чтобы сему заблудшему чаду Христова стада указать путь воссоединения с Церковью. Безусловно, за то время, которое потребно для освящения машины или квартиры, невозможно объяснить основы православного вероучения человеку, оторванному от традиции историческим путем коммунистического периода раз-вития нашей страны, когда все основы миросозерцания были поставлены с ног на голову, да и последние полтора десятилетия не многих приблизили к храму. Но заронить некое зерно в человеческую душу все же возможно. И, памятуя наставления своего отца, протоиерея Владимира Тимакова, я всегда старался использовать возможность сердечного общения с человеком, “случайно” переступившим порог храма, для того, чтобы хоть чуть-чуть приоткрыть ему завесу церковную, и, как мог, разъяснял ему то, что, как мне казалось, наиболее важно в Церкви а, следовательно, в жизни.

Безусловно, случались очень корявые попытки, бывало, что совершенно невозможно было “докричаться” до человека, когда встречал категорическое противление тому, что говорил, но нередко на исповеди ко мне подходили и говорили: “Батюшка, а вы у нас месяц (а иногда и полгода) назад квартиру освящали”. Такие ситуации вызывали и вызывают неизменную радость. Дело в том, что в последованиях освящения колесницы и жилища существует то, что можно было бы назвать оголенным нервом, то есть то, что внятно всякому человеку, мало-мальски соприкасающемуся с русской культурой, и, соответственно, этим можно всколыхнуть у человека интерес к русской православной традиции.

Разумеется, в наше неоязыческое время, когда столь популярны всякие целители и экстрасенсы, люди, просящие освятить машину или квартиру, прежде всего ждут некоего магического действия: сейчас-де священник “побрызгает” святой водой и будет все прекрасно и замечательно. Я тоже очень хочу, чтобы все было прекрасно и замечательно, чтобы машина не попадала в аварии и не ломалась, чтобы в семье царили мир и покой, чтобы никакие соседи не заливали водой с верхних этажей освященную квартиру и т. д. Но при этом я все же не забываю, что Православие и житейское благополучие — вещи далеко не всегда совместимые, — и нерв проходит несколько в иной плоскости .

И в том, и в другом чине освящения одним из узлов является чтение 90-го псалма. Этот псалом называют охранительным. Он действительно здесь очень кстати: ведь люди же решили поставить под охрану Неба свое жилище или свое средство передвижения — то есть то, что им и очень дорого, и важно, и то, с чем сопряжены самые неожиданные опасности и неприятности, преодоление которых и встреча с которыми зависят далеко не только от тебя одного. И, приглашая своих посетителей к сотрудничеству в молитвенном делании, я для начала прошу их попросту перевести на современный русский язык первую фразу этого самого псалма, которая у большинства русских людей, даже очень далеких от Церкви, все же на слуху (хотя бы первые три слова слышали практически все): Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится.

До боли знакомый текст требуется перевести с церковнославянского на русский. И это чаще всего встречает непреодолимые препятствия. Слово живый обычно пытаются перевести как прилагательное, то есть живой, но ведь это не прилагательное, а причастие. И, следовательно, переводить это слово надо как живущий. И тогда первая половина фразы приобретает абсолютно понятный вид (только от перевода одного-единственного слова, а мы говорим о трудностях восприятия славянского текста на богослужениях!): живущий в помощи Вышнего, то есть тот, кто хочет жить в помощи Божией, кто рассчитывает на Его защиту. И далее следуют конкретные практические рекомендации для человека, прибегающего к этой поддержке: в крове Бога Небесного водворится.

Сразу обычно эта вторая половина фразы тоже не воспринимается, поэтому приходится дробить. Слово водворится понимается достаточно адекватно: войдет, окажется в том или ином месте. А в каком месте-то? Куда ему необходимо войти? Чаще всего слышится лепет о причастии, так как на слух путаются предложные падежи слов кровЪ и кровЬ. При уяснении и этого смысла возникает вопрос: а что же это такое — кровЪ Бога Небесного? Что это за крыша? Где этот дом? Безусловно, — это рай, небеса. Ну а здесь-то на земле? Где этот Дом Божий на нашей планете? Конечно — Церковь! И тогда, как откровение, поражает нас своей безмерной простотой силлогизм: хочешь жить в помощи Вышнего? — войди в храм. Только войди весь, всем своим существом, а не частично ; сам стань частицей, живым камнем (см. 1 Пет 2:5) Тела Христова . Ведь это — путь элементарного, прежде всего духовного (но и не только) самосохранения.

Чин благословения колесницы (машины) сам по себе не очень велик. И единственное существенное дополнение к вышесказанному может быть основано лишь на тексте самой молитвы освящения, где применяется принцип аналогии: Ты Сам, Господи, восседаешь на серафимах и ездишь на херувимах, и посему приставь к этой колеснице Своего ангела, чтобы все, кто в ней едет, были им хранимы и наставляемы. То есть сделай так, чтобы как можно меньше безумных людей за рулем попадалось нам на встречном пути и чтобы мы сами не теряли голову при управлении нашим автомобилем и, забыв о самолюбии, первыми уступали им дорогу .

Но это возможно лишь тогда, когда мы путь свой совершаем в молитве: …да шествующии в ней (машине) им (ангелом) храними и наставляеми, в мире и благополучии путь свой совершивше, Тебе славу и благодарение возсылают, хваляще Отца, и Сына, и Святаго Духа . При этом не следует забывать, что подлинным благодарением является Евхаристия , или иначе Литургия, — основополагающее таинство Церкви, а славословие — самая бескорыстная молитва, когда я ничего не прошу, но лишь славлю Бога.

В тексте же освящения жилища есть еще пара-тройка узлов, на которые следует обратить внимание. Во-первых, принципиальной целью освящения квартиры, о которой люди чаще всего просто не подозревают, является превращение этого жилища в малую Церковь . И из многих хрестоматийных определений Церкви в данном случае наиболее подходит следующее: Церковь есть Небо на земле . То есть жильцы, зовя священника, быть может, не отдавая себе отчета, поставили перед собой задачу немного пожить на Небе, взобраться на Небо, устроить себе рай на конкретных квадратных метрах. А возможно ли это?

Ответ я бы сформулировал так: это невозможно, но иногда бывает. В Церкви всегда именно так и никак иначе, потому что Церковь — это реальность невозможного.

В одном Евангельском фрагменте (Мк 10:17–27) ко Христу подошел человек с самым насущным вопросом: что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? — и получил довольно стандартный ответ о необходимости соблюдения заповедей. В этом отрывке перечисляются только несколько заповедей из Декалога. Но вообще-то в той еврейской среде, где жил Господь, принципом спасения было именно соблюдение закона, которое не ограничивалось лишь исполнением десяти заповедей. Этих заповедей было более шестисот: по числу дней в году и по числу костей человеческого организма . И когда этот человек ответил, что все это он сохранил от юности, то скорее это касалось более широкого исполнения Закона.

Ведь вопрос о спасении был для него отнюдь не праздным, а очень даже животрепещущим, то есть перед Христом стоял настоящий ветхозаветный праведник, и Евангельская ремарка о том, что Иисус, взглянув на него, полюбил его, свидетельствует об искренности ответа этого человека. Но тогда тот самый первоначальный вопрос, заданный этим человеком, вырастает уже в совершенно другое измерение и требует уже не поверхностного, а глубинного ответа. Тогда Царство Небесное может быть сравнимо только с великолепной жемчужиной, для приобретения которой необходимо отдать все, что имеешь (Мф 13:45–46), — здесь не может быть никакой теплохладности (Откр 3:15–16). Одного тебе недостает: пойди, все, что имеешь, продай и раздай нищим и приходи, последуй за Мною, взяв крест (Мк 10:21).

Но к такому повороту этот человек оказывается еще не готов. И Христос, с грустным сожалением провожая его, говорит Своим ученикам, что трудно такому человеку войти в Царствие Божие. Легче верблюду пролезть сквозь иглиные уши, чем богатому войти в Царство Небесное . А ведь ученики прекрасно видят, какой человек только что стоял пред Господом. И они в оторопи вопрошают Учителя: если такие не спасаются, то кто же тогда может спастись? И получают очень спокойный и ясный ответ: человекам это невозможно. То есть непосредственно человеческих сил никогда не хватит для спасения. Богу же возможно все. Для этого Бог и становится человеком, чтобы в Богочеловеческом сотрудничестве (синергии) были преодолены узы ада.

Именно это я и имею в виду, когда утверждаю, что невозможно своими силами устроить домашнюю церковь, но что иногда это все же случается, ибо все могу в укрепляющем меня Иисусе Христе, как утверждал апостол Павел (Флп 4:13). Но для того, чтобы взобраться на это Небо, необходимо воспользоваться лестницей. А лестницей этой становится Евангелие, которое, как всякая книга, является письмом . Но есть письма, написанные мне, а есть — не мне. То есть мне, например, совершенно не обязательно читать учебник по высшей математике, а кому-то не нужна анатомия.

Но вот Евангелие — всегда лично мне, каждому из нас, то есть все мы являемся адресатами этого послания, и не читать корреспонденцию, тебе направленную, по крайней мере невежливо. Если же мы хоть раз в жизни держали в руках эту книгу, то наверняка заметили, что Христос там практи-чески никогда не бывает один. Более того, Он почти всегда — в толпе. А эта толпа вот уже почти две тысячи лет только нарастает. И я, и каждый из нас, — один из этой толпы. В таком смысле Церковь определяется как Евангельское пространство. И когда я читаю Евангелие, то одним из основных методологических принципов прочтения является задача определить, на чьем месте среди этих людей, рядом с кем я стою. Ведь все, кто пришел туда, пришли по конкретному, только им ведомому поводу.

Кто-то просто проходил мимо, кто-то — потому что все пришли, кто-то от то-го, что нечего делать, кого-то принесли друзья (Мк 2:3), кого-то привели родители (Мф 17:14–18) или, наоборот, дети, кто-то замерз или перегрелся, кто-то с голоду или объелся, кто-то от горя, кто-то от радости, — и каждый занимает свое особое место в этой толпе. Но есть и такие, как апостол Петр. Когда от Христа отошли многие, Он предложил и Своим ученикам покинуть Его, но старейший Апостол, отвечая за всех, сказал: Господи! к кому нам идти? Ты имеешь глаголы вечной жизни (Ин 6:68), — и это уже совершенно другой ответ, иное стояние пред лицем Божиим.

А есть и такие, которые пришли с камнем за пазухой, чтобы швырнуть его в Христа. Ведь сколько раз повествуется в Евангелии, как Господь уклонялся и проходил невредимым меж теми, кто готовил Ему зло . Я, например, очень хорошо помню переживание из своего раннего детства. Воспитанный сызмальства в доверии к Священному Писанию, я где-то в четырехлетнем возрасте впервые услышал, что в Евангелии написано: ударившему тебя по щеке подставь и другую (Лк 6:29). Буре моего возмущения границ не было. Как же это так — я буду подставлять свою милую, пухлую щечку какому-то мерзавцу. Я никак не мог понять и постичь той правды Божией, которая содержалась в этом отрывке. И я воспринимаю это свое переживание как стояние с камнем, зажатым в руке…

Прошло с тех пор довольно много времени. Я стал взрослым человеком, но не так уж много изменилось в моем мироощущении. Я и сейчас вряд ли подставлю кому-нибудь свою левую щеку — это можно проверить только на практике. Но если в тот момент я рассматривал эти открытые мне Евангельские слова как величайшую глупость, то сейчас эту свою неспособность применять их в жизни я отношу к своему недостоинству и неспособности вырасти хоть в какое-то подобие христианина, — все-таки что-то меняется, и камень из руки, по крайней мере, я выронил…

Более того, один и тот же отрывок мы каждый раз прочитываем по-разному, — отсюда и рекомендации читать Евангелие, точнее, жить Евангелием непрерывно. Почему я об этом говорю? — Потому что Евангелие является центральным событием практически любого богослужения и вносит в него основополагающее содержание, объясняя его. И во время молебна, когда освящается жилище, тоже читается Евангельский фрагмент. И если бы не этот отрывок, то весь текст богослужения можно было бы воспринимать не иначе как заклинания, особенно исходя из того, что славянский текст далеко не всеми и не всегда легко воспринимается, особенно если учесть, что квартиры свои, как уже было сказано, освящают далеко не только церковные люди.

Там какой-то Закхей, какой-то мытарь… Какое он имеет отношение ко мне? И действительно, если все просто оттарабанить, получится заклинание. И я для себя положил обязательно, хотя бы в тех случаях, когда могу быть услышан, комментировать то, что повествуется у евангелиста Луки , объясняя и переводя ключевые слова на русский язык.

А повествуется там следующее: некий Закхей мытарь решил увидеть Христа. А кто такой мытарь? У людей обычно это слово ассоциируется со словом мыкаться, то есть с какой-то неприкаянностью. Но вообще-то — это сборщик налогов (вспомним Мытищи — таможенный терминал Москвы). По-нашему — налоговый инспектор. Как у нас относятся к людям этой профессии, особенно на фоне повального взяточничества, напоминать не приходится. Когда едешь в автобусе и туда входит контролер, даже если у тебя есть билет, — все равно противно. Но с нашим инспектором зачастую удается договориться — ведь он государственный служащий и может пойти на уступки, особенно если будет в этом заинтересован. В древнем Израиле, где происходит все Евангельское действие, дело обстояло несколько иначе.

Отношение к этим людям было страшно негативным. Хуже грешника, чем мытарь (или проститутка), для правоверного иудея не существовало, и отношение к ним местного населения тонко передано в ряде Евангельских моментов . Принцип их работы сильно отличался от методов современной налоговой службы. Эти люди платили огромную мзду в казну, выкупая мытное место (судя по всему — место по отмыванию денег), и лишь затем собирали налоги, но уже лично себе, и никаких поблажек здесь ждать не приходилось, скорее наоборот, брали больше, чем возможно. То есть это были крахоборы из крахоборов. Но для понимания всей меры ненависти местного населения к этим людям необходимо помнить, что место-то это они выкупали не у Израиля, а у Рима, который завоевал всю вселенную и, в частности, Палестину.

Понятно, что иноземное господство всегда ощущается как тяжкое бремя . Но для иудейского менталитета с его самосознанием богоизбранности такое зависимое состояние воспринималось как катастрофически тягостное. То есть эти мытари для всякого еврея были не только крохоборами, но еще и жуткими предателями, и не только нации, но и веры. А что это такое — богоизбранный народ в третьем десятилетии первого века по Рождеству Христову? А это означает то, что это единственный народ во всем мире, который исповедует Единого Бога! Все остальные народы — без исключения! — язычники, и за множеством богов Сам Бог оказался для них потерян. И любой еврей в то время совершенно не понимает, за что Господь так пренебрег Своим уделом и предал его в руки этих забывших Бога людей.

Да, конечно, понятно, что народ Божий оступается, грешит и именно за это терпит лишения, но в целом-то он верен. А римляне-то — полные богоотступники, но при этом преуспевают. И вся эта ситуация воспринимается как тягчайшее недоразумение, которое разрешит Сам Господь. Он должен прислать в мир Своего Мессию, Который и избавит Свой избранный народ от всего этого несправедливого ужаса и кошмара. Мессия по-еврейски — Машиах, по-гречески — Христос, по-русски — Помазанник. То есть придет отмеченный Богом человек и все уладит. И ждут Его прихода евреи в эти тридцатые годы первого века с особым напряжением , но ждут несколько своеобразно: вот сейчас придет Мессия Божий, а раз Божий, значит, все может, все Ему под силу, Он возьмет шашку в руки, пару раз ей махнет — и всех римлян положит.

Я, безусловно, утрирую, но, вообще-то не очень сильно. Вот приблизительно так на самом деле и ожидалось во время оно Христово пришествие. Главное — нельзя сказать, чтобы для такого ожидания не было никаких оснований. Ведь во времена Иисуса Навина Бог именно так помогал Своим избранникам в завоевании Обетованной Земли, что все враги либо покорялись верным Божиим, либо рассеивались от их лица. И когда появляется Иисус из Назарета, то все начинают указывать на Него: вот Он — Мессия. И Христос отвечает: да, Я — Царь (Помазанник), обетованный Израилю . Правда тут же добавляет: Царство Мое не от мира сего (Ин 18:36) . То есть Он пришел в мир не для того, чтобы шашкой махать, а для иного, куда более важного дела.

Но вот этого уже никто не слышит. Раз Ты — Мессия, мы сей же час посадим Тебя на осла, приведем в Иерусалим, возведем на трон царя Давида, и Тебе волей-неволей придется как предводителю народа вести его на войну с Римом. А так как Ты Помазанник Божий, то у Тебя все получится, и вожделенная свобода найдет своих избранников. Вот она, внешняя логика Вербного Воскресения! Я не говорю о внутренней, мистической причине входа Господня в Иерусалим и крестных страданий — это отдельная тема, — но именно внешняя, которая и приведет к хорошо нам всем известному финалу, когда народная толпа, преисполненная ощущением грядущей победы евреев в борьбе с римским владычеством, будет вопить: осанна! Благословен Грядущий во имя Господне! благословенно грядущее во имя Господа царство отца нашего Давида! осанна в вышних! (Мк 11:9–10).

И с этого момента народ в течение четырех дней будет ждать от своего избранника чудесного и спасительного водительства к торжеству славы израильской государст-венности, которая по сути своей ничем не хочет отличаться от мировой римской имперской славы. Но не дождется, потому что в очах Божиих слава Израиля иная: такая, какая не может вместиться в обычных челове-ческих измерениях, которая может быть присуща только истинному народу Божию, способному отвергнуться от соблазна мирского владычества. Именно в этом, на мой взгляд, и кроется причина трагедии народа Израилева, который проходит мимо своего предназначения и, поддавшись соблазну мирового владычества, вымещает всю свою досаду, распиная Того, Кто и не претендовал на мировое величие.

Но повторю еще раз, что это только внешняя, я бы даже сказал, политическая сторона трагедии. Истинная причина происшедшего — в непостижимости путей Господних, в Божественном домостроительстве спасения мира и человека . Но в этом отрывке (Мк 11:1–11) до нас очень хорошо доносится и тот настрой, то ожидание, с которым народ Божий встречал Спасителя, и сколь важно было для этого народа Христово пришествие.

Но мы несколько забежали вперед. Христос по Евангельскому повествованию, читаемому при освящении жилища, еще не вошел в Иерусалим. Он только подходит к городу Иерихону, который на пути к израильской столице. Слава о приближении Мессии достигает города, но какие гарантии, что это Тот Самый предвозвещенный пророками Спаситель Израилев? Ведь нет никаких внешних отличительных признаков в облике Этого Проповедника, что Он и есть исполнение того самого обетования. И убедиться в этом нет никакого иного способа, кроме как выйти и посмотреть, и самому лично, вприглядку, удостовериться, и через свой внутренний взор получить ответ на свое упование: “Да — Он!” или “Нет — не Он!”, — поэтому, кстати, где бы ни появился Христос — Он всегда в толпе.

Каждый иудей считает своим долгом лично для себя решить вопрос об исполнении пророчества, которое на протяжении всей истории творило детей Израиля уделом Божиим: Не отойдет скипетр от Иуды и законодатель от чресл его, доколе не приидет Примиритель, и Ему покорность народов (Быт 49:10) . И вот все жители Иерихона высыпают навстречу идущему Христу. И Закхей мытарь тоже выходит; несмотря на то, что он — грешник, прежде всего он — правоверный иудей, и ему также важно самому убедиться в пришествии Спасителя. Но он не просто мытарь. Как сказано в Евангелии: и сей бе старей мытарем (Лк 19:2), старейшина мытарей, то есть был начальником налоговой полиции города Иерихона — очень крупный чиновник, имеющий большую власть в городе (я для наглядности люблю сравнивать с Чубайсом или Березовским, то есть все его ненавидят и боятся одновременно).

И вот такой наделенный значительными полномочиями человек выходит навстречу Христу и вдруг понимает, что неспособен Его увидеть, ибо возрастом мал бе (Лк 19:3), то есть был мал ростом и за толпой просто ничего не мог разглядеть. А в Священном Писании если человек слеп, то это прежде всего означает, что он неспособен увидеть Бога, если глух, то не может воспринять Слово Божие, а в данном случае — возрастом мал бе, то есть неспособен приподняться над своею обыденностью. И тут случается великое чудо: этот высокопоставленный чиновник плюет на всю свою значимость, на все то, что могут подумать о нем его налогоплательщики, забегает вперед движения Христа и лезет на дерево, на ягодичину (Лк 19:4).

Попробуем представить себе висящих на ветках Чубайса или Березовского! Причем ведь нет никаких гарантий в том, что проходящий мимо проповедник — действительно Мессия. При этом все отлично видят, кто именно забрался на дерево . И Христос, заметив сквозь листву смоковницы этого человека, прекрасно понимает, какой порыв веры его туда зашвырнул. И Он обращается к нему: “Закхей, а, собственно говоря, что ты делаешь на дереве?”. Момент очень тонкий: вряд ли Спаситель когда-либо ранее встречался с этим человеком , — но называет его по имени. Это безусловно говорит о том, что каждого из нас Господь знает лично, по имени. Мы Его можем не знать, но Он нас знает всегда ! “Закхей, а что ты делаешь на дереве? — Я у тебя сегодня должен быть в гостях”.

Понятно, что это поощрение, понятно, что это аванс — не мог Христос пройти мимо такого порыва веры. В большинстве своем мы только понаслышке знаем, что это такое — восточное гостеприимство. Говорят, что оно ничего общего не имеет с нашим, далеко не последним в мире, российским гостеприимством. Это всегда — дар, это всегда — праздник. И Заккхей, естественно, кубарем скатывается с этой смоковницы, устраивает пир горой и встречает Христа. Но тут — толпа. А, как мы уже говорили выше, одним из принципов прочтения Евангельского текста является как раз попытка обнаружить себя в этой толпе. Но вот именно здесь было бы хорошо себя не найти, ибо тут попросту начинается откровенное перемывание костей.

— Это кто? Закхей?

— Да.

— Мытарь?

— Да.

— Значит, грешник?

— По определению.

— А это Кто? Иисус из Назарета?

— Да.

— Христос?

— Да.

— Простите, какой же Он Мессия, если идет в дом к такому грешнику? Что Он, не разбирает, к кому идет? Что Он, не мог найти никого получше? Ну, вот хоть, например, меня!

Увы, но в большинстве случаев нам гораздо легче бывает утешить человека, посочувствовать ему, когда его Господь посещает скорбью. Но вот когда радостью… обычно уж больно мучает нас вопрос: “А почему не меня?”.

Закхей вряд ли слышит эти пересуды. Он в доме, он принимает Христа и посередь пира встает и говорит: “Господи, я понял, Кто Ты. Я понял, что Ты Тот Самый обещанный Израилю Мессия. Но самое удивительное, что я для себя понял, так это то (и этого я никак не ожидал!), что Ты пришел не шашкой махать, а для куда более важного дела, — для того, чтобы поставить человека один на один с Богом! И так поставить, что заканчивается всякая ложь. А я ведь прекрасно понимаю, в какой лжи я живу и какой ценой, оплаченной другими, достигнуто мое процветание. И, встретив Тебя, я понимаю, что дальше так не могу. Поэтому я все раздаю и иду за Тобой” .

И Господь благословляет этот дом, которому сегодня наступило спасение, ибо и этот грешник является сыном Авраама, того самого Авраама, который первым по вере пошел за Богом. Но спасение это связано отнюдь не с процветанием, а с тем, что каждый, кто составляет этот дом, нашел для себя путь соединения с Богом. И теперь все в молебне может восприниматься совершенно иначе. Господи, если Ты не возгнушался и зашел в дом страшного грешника Закхея, — а ведь Ты это прекрасно знал, но все-таки зашел, — то, может быть, Ты войдешь теперь вместе со священниками и ангелами Твоими в мой дом. Я вряд ли лучше этого мытаря, скорее всего я во сто крат более грешный человек, но, может быть, Ты проявишь Свою милость и войдешь и благословишь и весь этот дом, и всех живущих в нем.

Но тогда я понимаю, к какой мере ответственности должно привести это посещение, — я должен стать другим, я должен заново родиться, как это произошло с Закхеем, более того, я каждый день должен рождаться заново, чтобы не прекращалось мое обновление Тобою, — а это и есть путь покаяния, к которому зовет Святая Церковь. И в таком случае потребность в освящении мы можем расценить не как ожидание магического действия, а как тяготение человека к святыне, которой люди нашей страны были лишены в поколениях.

Сам факт прихода священника в дом или молебна, совершаемого около машины в при-сутствии членов семьи (а чаще всего именно так — собирается вся семья), является соприкосновением, приобщением благодати, и ни в коем случае не стоит недооценивать эту человеческую тягу к святости, особенно если учесть, что соприкосновение с ней осуществляется посредством соборной молитвы семьи как малой Церкви, где двое или трое собраны во имя Христово (см. Мф 18:20).

Тогда становится более значимой и роль священника не только как требоисправителя, но и как проповедника, призванного собирать, увы, рассеянное Христово стадо. Тем более, что в новых постсоветских условиях нашей жизни множество “волков” вполне по-хозяйски ощущает себя в роли “овчарок”. Понятно, что коэффициент полезного действия такой проповеди вряд ли будет велик. Но не наше священническое дело обращать внимание на затраченные нами усилия. Наше дело возвещать Слово Божие и сеять семена (Мф 13:3), чтобы спасти по крайней мере некоторых (1 Кор 9:22).

Может ли прихожанин православного храма оказаться сектантом? Как не стать таким горе-христианином? Об этом — беседа схиархимандрита Авраама (Рейдмана), духовника Ново-Тихвинского женского монастыря и Свято-Косьминской пустыни.

Одна из главных обязанностей православного христианина состоит в том, чтобы показывать миру подлинное, чистое православие. Для этого ему необязательно публично проповедовать об истинах веры. Проповедью должна быть вся его жизнь: так, чтобы неверующие люди, глядя на его поступки, убеждались в правде православия.

Но часто происходит как раз наоборот: мы примешиваем к нашему чистому вероучению чуждые, посторонние, нелепые воззрения и выставляем православие в карикатурном виде. Сейчас существует некий набор апокрифов, которые, с точки зрения некоторых людей, православный обязательно должен знать.

Если человек не принимает какого-либо мнения из этого «набора» (о всемирном заговоре, ИНН, штрих-коде, биометрических данных, антихристе с когтями, чипе, который вживляется в человека и может им управлять, и так далее), то он как бы уже и не православный.

О чем, с точки зрения некоторых людей, должно быть известно православному человеку в первую очередь? О том, как бороться со страстями? Как приготовить свою душу для вечности? Нет. Прежде всего надо знать, как избавиться от печати антихриста, которая будто бы содержится в паспорте. И как? Есть, оказывается, испытанный способ: берете микроволновку, кладете в нее паспорт, он «прожаривается» — и все, печать антихриста исчезла.

Обратите внимание на то, что в этом случае нужно прибегнуть к достижению современной цивилизации, использовать микроволновую печь, которая, скорее всего, имеет на себе штрих-код. А как же тогда ее купить? Неразрешимая дилемма. Заметьте, люди не хотят пользоваться обыкновенной сковородой — она печать антихриста не устраняет, нужна именно микроволновка.

Если человек православный, то он как бы обязан бояться, что в его паспорт занесут биометрические данные: например, отпечатки пальцев, фотоснимок радужной оболочки или сетчатки глаза. Притом он может совсем не протестовать против помещения в паспорте своей фотографии, хотя это тоже биометрия.

Но если можно сфотографировать лицо, то почему нельзя сфотографировать палец? Нет, вот лицо можно, а палец уже нельзя. Лицо с двумя глазами — можно, а один глаз отдельно — ни в коем случае, потому что этим обязательно воспользуется антихрист. Два глаза — это еще не опасно, а вот если он в один глаз заглянет — это будет очень опасно.

Несколько лет назад «ревнители православия» активно распространяли листовки с указаниями, что делать, если к тебе пришли люди, желающие дать тебе ИНН или новый паспорт. Нужно иметь при себе водяной пистолет, наполненный святой водой. Или шприц, с помощью которого «агентам антихриста» надо то ли брызгать в лицо, то ли делать укол.

Человек заходит, и ты стреляешь в него из водяного пистолета. Вот как люди готовятся к кончине мира — покупают водяные пистолеты. Будут брызгать в антихриста: брызг, брызг — и тот убежит.

Смешно? Да, было бы смешно, если бы не было так грустно. Если бы все эти нелепости не влияли на людей и не ломали их жизни. Вспомнить хотя бы событие, произошедшее несколько лет назад в Пензенской области. Люди вырыли землянку, заперлись в ней и несколько месяцев сидели там в ожидании кончины мира.

Две женщины погибли под землей, остальные вынуждены были подняться на поверхность из-за угрозы отравления трупным ядом. В прессе их называли сектантами, но они сами считали себя православными. Видимо, они и в церковь ходили, и молились, и соблюдали все церковные предписания.

И это самое страшное: в сознании многих современных людей православие подменяется уродливой и нелепой карикатурой, они превращают его, по сути дела, в сектантство.

Известный сектовед Александр Леонидович Дворкин, выражая свое мнение по поводу случившегося в Пензе, сказал, что сейчас внутри Церкви существует некое сектантское движение, которое имеет определенные признаки: непринятие ИНН, паспортов нового образца, а также почитание весьма сомнительных людей как святых.

Среди них царь Иван Грозный, который, хотя и является выдающейся исторической личностью, более известен своими пороками и зверствами. Среди них «оклеветанный старец» Григорий Распутин — личность также весьма одиозная: развратник, прельщенный или (что не исключено) просто шарлатан.

Кое-кто умудряется причислять к этим «святым» и трагически погибшего певца Игоря Талькова — может быть и хорошего человека, но никак не могущего претендовать на звание святого. И даже такую зверонравную, ужасную личность, как Сталин, тоже записывают в святые.

Есть и еще один важный признак сектантского движения внутри Церкви. Этим признаком является определенная разновидность антисемитизма — вера в так называемый жидомасонский заговор.

Возникновение секты внутри Церкви — явление не новое. Известно множество случаев, когда люди внешне соблюдали православные обряды, но, в сущности, являлись сектантами, составляя внутри Церкви некую замкнутую группу и находясь на нелегальном положении.

Можно привести в пример так называемых иоаннитов (точнее, иоанниток, потому что в этой секте были в основном женщины), которые почитали праведного Иоанна Кронштадтского Спасителем, вторично сошедшим на землю, а иные даже — воплощением Бога Троицы.

Конечно, сам отец Иоанн к учреждению этой секты не имел никакого отношения. Приходя в церковь, исповедуясь, причащаясь, соблюдая все нормы православной жизни, иоаннитки в то же время составляли некое отдельное общество. Отец Иоанн даже предавал их анафеме, но их это не останавливало.

В XIX веке в России была широко известна секта так называемых бегунов, или странников. Вот как об этой секте говорится в «Настольной книге для священно-церковно-служителей»: «Они требуют от своих членов прервать всякую связь с гражданским обществом, то есть не писаться в ревизии, не платить государственных податей, не иметь паспортов и находиться в странствовании, на том основании, что в мире ныне спасение невозможно.

Отсюда же они получили и название „бегунов”. Странники, принимая все начала беспоповщины, смотрят на Русскую Церковь, как на еретическую, и веруют, будто антихрист уже пришел и царствует видимо на земле, в правительственной российской власти, а потому отвергают исполнение всех исходящих от повеления сей власти гражданских обязанностей. Они сделали исключение только относительно денег, хотя и видят на них печать антихриста.

Держать деньги они признавали возможным потому, что деньги переходят из рук в руки и не составляют отличительной принадлежности того или другого лица.Секта странников состоит из двоякого рода членов: из действительных странников и странников оседлых, так называемых жилых христиан, или странноприимцев.

Последними у странников называются такие лица, которым не воспрещается „мирщиться”, то есть ходить в церковь, бывать у исповеди, повиноваться властям, жениться, вообще грешить сколько угодно, потому что [дальнейшее] поступление в действительные странники омоет все грехи протекшей жизни».

Заметьте, что значительная часть бегунов, «странноприимцы», формально считались членами Православной Церкви, ходили в храм, исповедовались и причащались — и одновременно придерживались сектантских взглядов. Со времени первого издания «Настольной книги для священно-церковно-служителей» прошло уже сто лет — но согласитесь, что описываемое в ней чрезвычайно похоже на то, что происходит в наши дни.

Почему-то считается, — конечно, негласно, — что, приходя в Православную Церковь, человек должен совершенно перестать думать. Часто даже интеллигентные люди, когда заходит речь о духовных предметах, становятся по уму словно малые дети.

Между тем, святой апостол Павел говорит: «На злое будьте младенцы, а по уму будьте совершеннолетни» (1 Кор. 14, 20). И святые отцы называют мудрость, или духовное рассуждение, высшей добродетелью. В чем же она состоит и на чем основана? На следовании не нашим мнимым наитиям или даже подлинному духовному опыту (поскольку он неполный), а Божественному Откровению, заключенному в Священном Писании и Предании, то есть в Библии и святоотеческих творениях, без которых и Библию правильно понять невозможно.

Если мы будем утверждаться не на апокрифах, а на святоотеческом учении, то и сами будем подлинно православными, и сможем привлекать в ограду Церкви других людей.

А что будет, если какой-нибудь «православный» начнет проповедовать оглупленное, искаженное православие неверующему человеку? Будет ему рассказывать про микроволновку, про паспорта, про то, как уничтожать печать антихриста, про святость Ивана Грозного и Сталина. Как нормальный человек на это отреагирует? Люди будут отвращаться от Церкви, скажут: «Да там же сумасшедшие, как туда можно пойти?»

Приведу такой пример. Когда я был на Святой Земле, то разговорился в гостинице с одним охранником. Он выходец из России, еврей, является членом секты «Мессианские евреи». По догматике она похожа на секту баптистов, только с некоторым национальным оттенком, поэтому они называют себя не христианами, а мессианскими евреями — как бы на еврейский лад: заменили слово «Христос» на слово «Мессия».

Как же он стал сектантом? Когда он был еще в России, он, из-за тяжелых жизненных обстоятельств, почувствовал тягу к религии. Заинтересовался христианством – естественно, в первую очередь православием. У него были православные друзья, и он обратился к ним за помощью, чтобы они дали ему какую-нибудь литературу.

И эти его добрые, милые друзья дали ему почитать в качестве апологетической литературы «Протоколы сионских мудрецов». Тот прочитал, и эффект, естественно, получился обратный — он стал испытывать к православию отвращение.

Он о «еврейском заговоре» никогда ничего не слышал: евреи про него узнают, как правило, не от евреев. Постоянно находясь среди представителей своей нации, они ни о чем таком и не подозревают. И вдруг какой-нибудь русский или украинец дает книгу и говорит: «Вот у вас что творится». Какая реакция должна быть у человека? Что он должен делать? Сказать: «Да, точно, у нас это творится», — когда он знает, что ничего подобного нет?

Естественно, человек воспринял это как клевету и от православия отвратился. Он тянулся к Церкви, его от нее оттолкнули, и он попал в секту. Вот результат проповеди так называемых ревнителей православия.

Нам нужно помнить, что воцерковленных людей в нашей стране лишь несколько процентов. Эти несколько процентов должны быть духовной элитой русского народа. Но если мы будем вести себя вызывающе глупо, то скорее превратимся в маргиналов и станем соблазном для людей, находящихся пока вне Церкви.

Как можем мы претендовать на то, чтобы стать вождями нравственного возрождения России, когда вместо того чтобы бороться со своими страстями, начинаем воевать против новых паспортов?

Спаситель назвал христиан светом мира. И сказал: «Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного». Нам заповедано вести себя так, чтобы люди обращались ко Христу, всем сердцем принимали истинную веру.

Поэтому нетрезвое отношение к ИНН, паспортам и прочему — это совсем не безобидно. Мало того, что такая настроенность вредит самому человеку, уводя его от настоящей заботы о своем спасении к борьбе с «ветряными мельницами», — она еще и соблазняет других людей. Неверующий, видя такое поведение православного, может осудить православие и посмеяться над ним, а верующий может доверчиво принять эти взгляды и свернуть с истинного пути.

На ком лежит ответственность за то, что в православии появляются сектантские течения? Не только на руководителях этих течений, но и на каждом из нас. Если мы будем твердо знать православное учение и держаться его, если будем сохранять христианское трезвомыслие и не поддаваться экзальтации, тогда нам будет легче сохранить и единство нашей Церкви.

По сообщению CWN лидер Традиционного Англиканского Сообщества (Traditional Anglican Communion) архиепископ Джон Хепуорт (John Hepworth) сообщил, что более 150 клириков этой организации, включая 17 епископов, готовы войти в состав англиканского ординариата, создаваемого в католической церкви, уже в наступающем году. Прокомментировать это событие мы попросили диакона Михаила Таганова, доцента кафедры систематического богословия ПСТГУ, кандидата богословия, изучающего процессы, происходящие в современном англиканстве.



На мой взгляд, процессы, происходящие сегодня в англиканской церкви, вполне закономерны.

Англиканство, как отдельное протестантское исповедание, возникло в ХVI веке при английском короле Генрихе VIII. Король желал развестись со своей женой Екатериной Арагонской, но католическая церковь не давала на это согласия. В 1534 году Генрих VIII издал Акт о супрематии, в котором говорилось, что земная власть над английской церковью всегда принадлежала английским монархам, и этим вывел церковь Англии из-под юрисдикции Римского папы, став её официальным главой.

В англиканской церкви никогда не было внутреннего единства, в ней всегда шла борьба партий, фракций и так далее. Но для англикан, отделившихся от католичества, римская церковь все же оставалась матерью-церковью. Богослужебная, культурная традиция англиканской церкви имеет латинские корни. Так что, возвращение англикан в юрисдикцию Рима при каких-либо кризисных явлениях в английском протестантизме, в каком-то смысле, естественно.

Похожая ситуация с массовым переходом англикан в католичество имела место в середине XIX века, благодаря деятельности так называемого «Оксфордского движения». Самым громким и скандальным событием тогда стало обращение в католичество оксфордского профессора священника Джона Генри Ньюмана, возведенного впоследствии в сан кардинала. Но тогда «Оксфордское движение» имело конструктивный характер: оно стремилось к обновлению церковной жизни, к возвращению её соборных начал, боролось против гнета государственного аппарата в церковных делах. Благодаря «Оксфордскому движению» в англиканстве возродилось монашество, начался многообещающий диалог с православной церковью.

Нынешний «исход» англикан в католичество больше напоминает бегство, причиной которого, несомненно, является крушение нравственного учения англиканской церкви. В мировом масштабе церкви «Англиканского сообщества» управляются демократическим способом, и под давлением светского общества, рано или поздно вынуждены адаптировать в церковной жизни демократические новшества: равноправие женщин, разного рода «меньшинств» и так далее. Таким образом, в 1950-х годах ХХ века в англиканстве появилось женское «священство», в 1980-х женский «епископат», и одновременно начались попытки рукополагать в священный сан содомитов. А в 2003 году, не смотря на протесты церковной общественности, англиканским епископом в Америке стал практикующий гомосексуалист Джин Робинсон.

Разумеется, для православных христиан, как и для римо-католиков, общение с такого рода сообществами канонически невозможно. Поэтому в том же году Священный Синод Русской Православной Церкви объявил о приостановлении богословского диалога и христианского сотрудничества с некоторыми частями «Англиканского сообщества».

В недрах англиканства все эти годы развивалось движение протеста. Отдельные группы англикан, и даже целые приходы, на этой почве переходили в Православие. Но большинство из тех, кто не согласен с распадом церковно-нравственного сознания, как мы видим, выбрали наиболее близкую им латинскую церковную традицию. Этих англикан оказалось так много, что римской церкви пришлось учредить особую структуру – англиканский ординариат – чтобы ими заниматься.

Если переход англикан в католичество осуществится в широких масштабах, то интересно будет проследить за официальной реакцией британского правительства. В Великобритании до сих пор официально главой и верховным покровителем англиканской церкви является монарх. Он просто по должности обязан отреагировать на массовое отпадение своих подданных от церкви, которую он возглавляет.

Как соотносится Божественный промысл и человеческая свобода? Вопрос старый, как само богословие. Католики дают свой ответ устами блаженного Августина. У лютеран ответ довольно печален: Промысл есть, а свободы нет. А какие логические, исторические и жизненные аргументы существуют в пользу «свободолюбивой» позиции у православных? Об этом мы спрашиваем у духовника Санкт-Петербургских Духовных школ, почетного доктора философии Оксфордского университета протоиерея Вячеслава Харинова.

«Логика» божественной благости

— Отец Вячеслав, Промысл — одно из самых загадочных понятий православного богословия. Многие считают, что это некий план, прочерченный для нас Богом, другие — что сумма наших поступков, наоборот, приводит к конкретному результату…

— Промысл Божий — это не только феномен православного богословия. Это серьезная философская и религиозно-мировоззренческая проблема. Ее пытались решить, но не решили античные мыслители, потому что рассуждали в рамках логики необходимости: необходимость и целесообразность, необходимость и случайность, необходимость и свобода.

Христианство отвергло античное представление о судьбе-неизбежности, которое описывает человека либо как машину, либо как действующее лицо всемирного сценария. Оно разделяет понятия «предведения» и «предопределения», подчеркивая неуловимость Промысла, но и сохраняя пространство свободы для человеческих интерпретаций и поступков.

Благодаря предвидению Бог все видит, все знает, а вот предопределять Он может только в рамках той свободы, которую Он дал человеку. И эта свобода предполагает тысячу способов возрастания, «прогресса» человека в Боге. В той области, где присутствует Бог, нет жесткого сценария, потому что путей добра много. Скажем иначе: благой результат, «хэппи энд» предопределен, но божественная благость бесконечна и потому бесконечно число человеческих «ответов» на эту благость.

Гораздо более высока степень детерминизации там, где Бога нет. Ведь Промысл — это не только знание Бога о нас и не только Его действенное участие в нашей жизни, но и благость Божия, которая определяет конечный пункт человеческого пути. Поэтому те печальные факты, с которыми мы все сталкиваемся, например, внезапная смерть близких, могут трактоваться по-разному.

— Что Вы имеете в виду?

— Допустим, остановилось сердце у моего друга — человека, который моложе меня на несколько лет, абсолютно здорового, спортсмена… Я задаюсь вопросом, как это могло произойти, начинаю анализировать его прошлое, вспоминаю, что, кажется, он увлекался алкоголем.

Если на вещи смотреть именно так, то эта смерть — заложенная грехом фатальная предопределенность, причем предопределена она самим человеком: совершая ряд дурных поступков, он предопределил себе неизбежный конец.

О благости Творца, полагающего смерть пределом действий грешников, очень хорошо говорил наш «российский Златоуст» — святитель Иннокентий Херсонский… Но если на вещи смотреть по-другому (дескать, выпивают многие — и ничего) становится понятно, что ранняя смерть молодого и доброго человека рационально необъяснима, как необъяснимы были для друзей Иова его страдания. Ведь и на пути праведников бывает всякое.

Например, на Серафима Саровского напали разбойники, а Мария Гатчинская была прикована к постели тяжелым недугом. Мы воспринимаем это как некое жизненное нестроение. Но одного взгляда на фотографию той же преподобномученицы Марии достаточно, чтобы понять: Господь именно в этих обстоятельствах позволил ей проявить свою праведность.

План греха

— Если сравнить действие Промысла с действием человека, оно покажется нелогичным, безумным.

— Конечно! Есть такая известная притча. Некий старец шел в дальний монастырь, в пути к нему присоединился послушник. В одном доме они остановились на ночлег. Хозяин радушно принял их, пригласил к столу и принес еду на серебряном блюде. Вдруг послушник схватил блюдо и выбросил в реку. Старец промолчал.

Переночевали они во втором доме, — провожая гостей, хозяин подвел к ним маленького мальчика со словами «Благословите, отцы». После благословения послушника мальчик умер. Старец ужаснулся, но снова промолчал. На третью ночь они остановились в заброшенном доме, потому что старец боялся новых чудачеств послушника. Наутро последний принялся перебирать дом по бревнышку, а потом опять собирать.

Старец сказал ему: «Ты что, бесноватый? Что с тобой происходит?» Внезапно послушник преобразился, и старец увидел, что перед ним ангел. Божественный посланник объяснил ему смысл с виду безумных поступков: серебряное блюдо, которое он выбросил в реку, было краденым, умершему мальчику предстояло стать страшным злодеем, а в заброшенном доме было спрятано золото: ангел изъял его и тем спас души ищущих богатства.

Во всех трех случаях действие Божие было направлено на благо, но знать об этом не мог ни старец, ни любой другой человек. Потому действия Промысла и кажутся иррациональными.

— Из этой притчи следует, что существуют люди, для которых возможен только один жизненный сценарий, как у этого мальчика. Или я что-то неправильно понял?

— Сценариев бесконечно много. И то, что мальчик из притчи умер, как раз разрушает концепцию единственно возможного сценария. Ведь если конкретный вариант развития сюжета не осуществлен, то о его фатальности говорить не приходится. Кроме того, только святые идут к небу, взмывая свечой вверх, а мы движемся к Богу, падая и поднимаясь. И может быть, с точки зрения божественной благости лучше для нас прервать сценарий на взлете.

— А как вписываются в логику божественной благости Дахау и Освенцим? Тут ведь речь идет не о потенциальном злодействе, а о вполне реальном.

— Перед этими ужасами буксует любая попытка понять, что такое человек. После того, что совершил немецкий народ, его, казалось бы, следовало лишить права на существование. Помню, на одной из конференций, где собираются ветераны с обеих враждовавших сторон, когда вроде бы все уже «оттаяли», на лицах появились улыбки, — шнапс, пиво, братские объятия… поднялся один из наших фронтовиков: «Я своими глазами видел, как в Белоруссии немецкие солдаты подбрасывали наших младенцев и ловили, улыбаясь, на штыки. А потом я солдатом дошел до Берлина и оказался со своей частью возле концлагеря. Мы не вошли в него, потому что наши лейтенанты везде развесили таблички «Мины». И правильно сделали: если бы мы увидели следы ваших зверств, вырезали бы вас всех до одного».

Естественная человеческая реакция! Но по сути это бессмысленно, ведь нельзя достоверно сказать, что это то самое последнее и фатальное падение, которое было уготовано немцам. И действительно Господь все направляет ко благу: сейчас Германия —это двигатель Европы, страна, которая дала пристанище, например, сотням тысяч мигрантов, в том числе евреев…

— Нам кажется, что многие вещи находятся в нашей воле: пойти на работу или остаться дома, жениться или нет… Но ведь свобода — это достаточно условное понятие: нами руководят аффекты, стереотипы, привычки, нас окружает множество советчиков. Как совершить свободный поступок?

— Думаю, случайности все меньше, а свободы все больше там, где человек стремится познать себя. Причем не разумом науки и логики, а способностью оценивать нравственную сторону событий, способностью соотносить свою волю с волей Божией.

Весь вопрос в том, как эту волю распознать. Допустим человек хочет уйти в монастырь, но перед тем, как сделать окончательный шаг, тяжело заболевает и, восприняв эту болезнь как божественное запрещение, остается в миру. Другой бы это воспринял, как «дьявольское искушение», а третий — как призыв от Бога поторопиться.

В этом-то и ценность христианского мировоззрения, что оно не убивает радости сотворчества, радости самопознания. Это Божии дары, и человек, лишенный их, перестает быть человеком. Более того, предопределение Божие меняется в зависимости от нашего поведения, от того, как мы реализуем свою творческую свободу.

Соработая с Богом, мы можем творить потрясающие вещи, даже определять судьбу мира. Существуя на грани двух миров, духовного и физического, человек может глубинно погружаться и воздействовать на них. Проникновение ума в глубь физического мира и мира идей, в глубь земной коры и коры головного мозга, в тайны биохимии и устройства души — все это указывает на неисчерпаемость наших возможностей.

— Имеет ли смысл говорить о божественном наказании за грех?

— Да, проблема преступления и наказания существует для духовно поверхностного человека. А для просвещенного — сам грех является наказанием. Раскольников только в конце книги приходит к пониманию того, что совершенное им зло стократ превышает зло, которое творила старуха-процентщица.

Человек, стоящий на более высокой ступени духовного развития, сразу же видит: взял топор в руки — будешь наказан.

Апофатика заповедей несет в себе информацию о подсудности их нарушения, включает в себя единственность истины, заключенной в них. Эта единственность определяет безбожность, а значит безжизненность любой другой псевдоистины.

Попытка утвердиться на такой псевдоистинности, даже путем замещения, вытеснения добра другим «добром», как это делает Раскольников, желающий блага другим через смерть старухи — неминуемо наталкивается на Божий суд. Этот суд — в отсутствии Бога в «замещенном», виртуальном добре. Судьба грешника предопределена. Причем не Богом, а им самим!..

— Понятно, что «простые верующие» не способны предсказывать будущее, а планировать его они могут? Как расценивать слова Христа: «Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем» (Мф. 6, 34)?

— Вы спрашиваете об этом одного из таких «простых верующих»! Конечно, есть божественное попечение обо всех нас. Но чтобы стать «птичкой Божией», о которой Господь заботится, или полевой лилией, прекраснейшей, чем ризы Соломона, нужно правильно, то есть на благо, употребить свою свободу. А мы почему-то экстраполируем эти слова Спасителя в сферу несовершенства и даже греха.

Беспечность и поверхностность суждений многих, искавших монашества в египетских пустынях, приводила к их смерти в мире песка, камня и солнца — «Патерик» об этом очень недвусмысленно повествует. Преступник, выходящий «на дело» и произносящий: «Ну, с Богом!», уже «спланировал» свое будущее.

У нас волосы на голове все сочтены, но они сочтены у того, кто в Господе пребывает. Там, где Его нет, Он не обязан считать наши волосы, потому что там и головы-то нет.

Нам открыт путь греха, мы предупреждены о том, что нас там не ждет ничего хорошего, и если мы на него ступаем, некорректно вспоминать евангельские цитаты, не имеющие к этому пути никакого отношения. В области мрака говорить о божественном свете или сиянии любимых глаз бессмысленно.
Лучший способ стать провидцем

— Чаще всего в духовно сложных ситуациях человек не может сам решить, как ему поступать. И тогда он идет за советом к мудрому человеку. Для православного человека — это духовник. Обязательно ли его искать?

— «Должен советоваться с духовником» — я не понимаю этой позиции, потому что духовный отец есть далеко не у всех. Очень часто речь идет не об отношениях отца и чада, а о фантазиях «духовных чад» по отношению к «отцам».

Это как в семье: если отец не имеет попечения о ребенке, не знает, где он и что с ним происходит, если у него душа не болит, то это не отец. Если христианин говорит «мой духовный отец — тот-то», еще вопрос, помнит ли этот духовный отец свое чадо в лицо…

Не нужно играть с этим. Удивительно, но мы можем перерастать своих духовников. Если все мы стремимся к обожению, к росту в меру возраста Христова, то можем достигать уровня тех людей, которые были для нас духовными наставниками.

Тот духовный отец, которого я любил и люблю, уважал и уважаю, из отца стал мне сейчас братом. Мы говорим на равных, но наши любовь и уважение нисколько не умалились. Я для него ничуть не менее ценен в качестве духовного брата, и он даже советуется с моим недостоинством в каких-то вопросах.

В духовничестве и вообще в религиозной жизни ключевую роль играет доверие, осознание того, что «этот человек знает больше», причем знает не как логик или ученый. Превосходящий нас в «ведении» человек должен обладать большим, по слову апостола, «умом Христовым», умом нравственного делания и суждения.

Но даже если вы встретите человека, который станет авторитетом для вас, не стоит называть его сразу «духовником» и тем более «старцем». Неважно, будет это молодой или пожилой человек, в сане или нет, если с точки зрения опыта и внутреннего видения он заслуживает вашего внимания, воспринимайте это как награду, как милость Божию, а не как долженствование поклонения ему…

— Вы упомянули старцев. Чем они отличаются от обычных духовных наставников?

— Конечно, не седой бородой. Над Иоанном Кронштадтским смеялись уже в молодости, когда он без сапог возвращался из бедняцких кварталов Кронштадта. Я думаю, все дело в пронзительности религиозного сознания, в некой истовости, в дерзновении перед Богом.

Например, тот же святой Иоанн делал вставки в Евхаристический канон, практиковал харизматические восклицания, беседовал с Богом во время богослужения. Для академически образованных священников того времени (да и для современных пастырей, включая меня) это немыслимо, совершенно неприемлемо.

Но ведь, по совести, случающаяся болтовня служителей в алтаре — что это, как не внесение в литургический строй чужеродного элемента, причем обыденного, мирского, совершенно не связанного с богослужением? Почему нас это не смущает, а литургическое творчество Иоанна Кронштадтского вызывает недоумение? Потому что мы не причастны к его дерзновению.

Как много сейчас в Церкви людей, шагающих на цыпочках, на полусогнутых ногах! Для них существует столько авторитетов, столько инстанций, что сложно сказать, куда они в действительности стремятся — к Богу или к каким-то земным целям.

Святые же люди, старцы, в дерзновенном свободном порыве, через благие деяния приобретают свойства Божества, получают способность участвовать в божественном предвидении. Особенно это касается предвидения результатов греховных поступков, где закономерность куда жестче, где очевидна неизбежность поражения. Ведь когда мы судим о благих деяниях, то, конечно, можем ошибаться в «предсказаниях», потому что человек волен избрать любой из множества путей добра.

Откуда Церкви брать деньги на социальные, миссионерские и иные проекты? Что лучше — торговать в храме и искать спонсоров или обложить прихожан налогом? Насколько реально в нашей стране и в наше время обязать христиан платить десятину?

Председатель Синодального отдела по взаимодействию Церкви и общества Московского Патриархата протоиерей Всеволод Чаплин.
Тот, кто этого не делает, должен покрыть себя позором

Протоиерей Всеволод Чаплин призвал православных христиан нести финансовую ответственность за Церковь.

«Люди, которые именуют себя православными христианами, — это довольно большое количество людей в России — вообще должны, на самом деле, нести ответственность, в том числе финансовую, за свой храм, за своего священника, за свою Церковь», — заявил он в ходе интернет-шоу «Минаев Live«.

Он отметил, что не случайно люди всегда самое дорогое несли в храм, и посоветовал тем, кто считает, что Церковь обогащается за счет прихожан: если они христиане, они должны отдавать десятую часть своего дохода на церковь.

«Тот, кто этого не делает и при этом пытается еще считать деньги в том или ином храме, на самом деле, должен себя покрыть позором», — заявил священник.

По словам отца Всеволода, зачастую священник, настоятель не может позволить себе даже самого маленького ремонта, поэтому он должен постоянно ходить попрошайничать.

«Вот этого быть не должно, прихожане должны добиться того, чтобы приход ни в чем себе не отказывал не только в плане украшения храма, но и в плане школы, спортивного зала, библиотеки, молодежного кружка, социальной работы», — убежден священник.

Комментирует протоиерей Николай Емельянов, проректор Богословского института ПСТГУ.
«Ну, и чего они в жизни добились?»


Каждая историческая эпоха формирует свои способы церковной жизни, в том числе ее экономической составляющей. Эти способы зависят от очень многих обстоятельств и факторов и могут быть очень разнообразными.

Так и сейчас, в Русской Зарубежной Церкви многие приходы содержатся на регулярные взносы членов прихода.Напротив, в России, как и на всем постсоветском пространстве, содержание приходов осуществляется, как правило, на пожертвования.

Какая из этих практик правильней или лучше?

Ответить очень трудно, т.к. эта сторона церковной жизни очень зависит от внешних ее условий. Что полезней для Церкви в данный момент, то и лучше.

В этом вопросе есть два принципиальных момента, которые следует учитывать всегда. Первый связан с тем, что христианство по природе своей жертвенно. Если христианин ничего не жертвует, или жертвует тем, что никак его не стесняет, то это влечет за собой неминуемые трудности в духовной жизни. Они неизбежны.

Все семьдесят лет советской власти идеал жертвенного служения ближнему активно дискредитировался. Достаточно вспомнить советскую школьную программу и тягучий роман «Что делать?» Учитель литературы обязан был объяснять школьникам, что по словам героя этого идеологического произведения «жертва – это сапоги всмятку», т.е. бессмыслица.

С другой стороны, жертва на храм – это свидетельство ответственности христианина за Церковь и его доверия к ней. Без такого доверия и ответственности настоящая христианская жизнь тоже невозможна.

Я как-то спросил одного очень состоятельного прихожанина, помогает ли он кому-нибудь, и получил совершенно сногсшибательный ответ: «Да, я очень много помогаю, я маме помогаю!» Наверное, излишне напоминать, что в христианском миропонимании помощь маме – это не жертва, а долг. Этот долг имеет такую значимость, что Господь запрещает отдавать в жертву на храм то, что ты должен потратить на родителей (Мф. 15:5).

Традиционные механизмы взаимопомощи, общей ответственности даже на семейном уровне в советское время были разрушены и, наверное, не скоро могут быть восстановлены.В современном обществе очень трудно говорить о жертвенности. Ведь жертва – это не «помощь маме», это даже не благотворительность, это что-то гораздо большее.

Я хорошо помню разговор с одним человеком, много лет работавшем в госпитале в Тунисе. Госпиталь был католическим. Госпиталь построил и содержал священник, который сумел собрать на это большие средства. В классификации моего знакомого это был «очень успешный человек», вызывавший у него восхищение своей ловкостью, но по его глубокому убеждению, конечно, вор. В этом же госпитале работали монахини, которые прямо там же и жили всю жизнь, бескорыстно служа больным. В классификации моего знакомого они были обозначены очень емкой фразой: «Ну, и чего они в жизни добились?» Правда, он признавал, что никакой личной корысти эти монахини не имели. При таком подходе всякий разговор о жертвенности становится бессмысленным.

К счастью, всегда были и будут люди, которые понимают, что жертвовать очень важно и как много это человеку дает. Господь сказал, что «каждый, кто оставит дом, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или достояние свое ради имени Моего, тот получит в сто раз больше и наследует Жизнь Вечную» (Мф. 19:29).

Часто эти слова сбываются буквально, человек получает ровно в сто раз больше того, что отдал. Что бы это ни было.

Я знаю многих людей, которые жертвуют гораздо больше десятины от того, что зарабатывают.

Знаю человека, который по первой просьбе о помощи отдал весь месячный доход своей компании, чтобы помочь многодетной семье купить квартиру.

Мне известна прихожанка, отдавшая всю свою очень небольшую, но единственную зарплату, женщине, попросившей ее о помощи на улице. Кстати, эта женщина потом деньги вернула и очень благодарила.

Знаю прихожанина, который неоднократно тратил основные средства своей компании, когда не хватало средств на тот или иной церковный проект. Знаю очень состоятельного человека, который несколько лет жил в недостроенном доме, потому что каждый раз, когда собирался достраивать, его просили пожертвовать на стройку очередного храма.

А еще у нас в храме есть одна очень ревностная прихожанка, которая когда — то была адвентисткой и привыкла платить десятину очень строго. Она все время обличает христиан и спрашивает: «Почему вы все время жалуетесь, что на телевидении столько насилия и разврата? В чем здесь проблема? Платите десятину, и мы купим все каналы, тогда там будут показывать только приличные фильмы!» Не думаю, что это самое действенное решение всех проблем, но в некоторой логичности ему не откажешь.

Наконец, следует отметить, что проблема десятины, церковного налога, приходских взносов требует очень серьезного исследовательского подхода. Ее невозможно решить ни путем простого политического или административного воздействия, ни собирая отзывы священников. Существует огромный опыт во всем мире, связанный с этой проблематикой. Известно, что церковная экономика и церковные проекты во многих сферах общественной жизни оказываются гораздо более эффективными, чем государственные и даже чисто общественные.

Так, может быть, и правда можно разработать такой набор мер и комплекс механизмов, которые будут экономически поддерживать благотворные и продуктивные начинания и сделают их экономически устойчивыми и независимыми? Наверное, это будет не десятина. Хотелось бы, чтобы в этой исследовательской области государство и Церковь объединили свои усилия.

Комментирует Председатель Миссионерской комиссии Московской епархии иеромонах Димитрий (Першин).
По-настоящему наше — это то, что мы отдали

Я знаю людей, которые отдают Церкви десятину или гораздо больше. Они помогают конкретным храмам или людям, которые оказались в трудной ситуации. Некоторые из них помогают нашему Братству Православных Следопытов. Наши друзья помогают нам покупать палатки, обвязки, карабины, крупу и тушенку. Сегодняшний Георгиевский парад, в котором участвовали представители далеких епархий, удалось провести благодаря участию многих людей, потративших свои силы, время и деньги.

Иногда люди инвестируют не деньги, а силы и время. Я считаю, что эта идея правильная, но при одном условии – все это надлежит делать без принуждения. Это желание должно идти из сердца человека, из его любви к Церкви и к людям. Если он раздает свое имущество свободно, то он, как Закхей, раздаст гораздо больше, чем десятую часть, чтобы только ощутить свою правду, свою сопричастность Творцу мироздания в путях Его промысла о всех наших нуждах и скорбях.

Такие люди говорят, что на саване карманов нет, что на тот свет мы ничего забрать не сможем. По-настоящему наше – это то, что мы отдали. То, что мы схомячили, связывает нас по рукам и ногам, отгораживает от Бога, от людей, уволакивает в такие бездны, с которыми дело лучше не иметь. Любой думающий человек это понимает.

Есть еще один момент – наша фиксированная ежегодная жертва даст Церкви ту точку финансовой опоры, которая позволит ей совершенно иначе выстраивать отношения и с обществом, и с государством. В этом я с о. Всеволодом Чаплиным совершенно согласен.

Если приходы обретут независимость от региональных властей, если прихожане, став членами общины, а тем самым – инвесторами, начнут участвовать в планировании общинной жизни, содержа и священника, и всю храмовую инфраструктуру, и все миссионерские проекты, то многое изменится к лучшему в нашей Церкви. Подобную картину можно наблюдать в православном русском зарубежье, в протестантских общинах России.

Но главное, десятина — это мера не денег, а мера любви. Десятина – это прием ветхозаветной педагогики, его задача – научить ветхозаветного человека быть благодарным Богу за Его дары. Но мы — христиане, и Евангелие призывает нас отдать не десятину, а самого себя Богу. Всю жизнь положить, все, что у тебя есть.

Напоминать об этом надо, а требовать этого нельзя. В таких вопросах лучший проповедник — совесть.

Комментирует профессор Московской духовной академии протодиакон Андрей Кураев (в эфире программы Вести-ФМ).
Это будет экономической базой политической независимости Церкви


Если говорить о том, какую часть дохода верующие должны отдавать Церкви — не думаю, что это должно быть формализовано. Конечно, есть библейская заветная традиция десятины, однако в истории Русской православной церкви такого не было. Даже десятинная церковь в Киеве, построенная князем Владимиром, содержалась за счет десятой части доходов лично князя, но не его подданных.

Я думаю, что здесь логика должна быть такой. Первое — это восстановление поименного членства в приходской общине, потому что сегодня приходская община — это некая фикция. Реально никто из прихожан не знает, что он член той или иной общины, не участвует в приходских собраниях. А вот если будет поименное членство, то в этом случае у человека появятся свои права и обязанности.

То есть, соответственно, обязанности, скажем, уплаты той же самой десятины или какой-то иной суммы ежегодно, но с другой стороны, у него появится право контроля над расходованием этих средств. А в перспективе может быть и то, что было в древней церкви — право выбора священников. И, естественно, право делегировать членов от прихода для работы в церковных соборах разных уровней — от епархиального до поместного.

Прихожане и будут контролировать расходование средств. Это и благотворительные проекты, и просветительские проекты, образовательные. Собственно обслуживание храмовой инфраструктуры, то есть реставрация, ремонт, строительство приходских помещений. Естественно, зарплаты служащим храма, в том числе и хору, сторожам и так далее.

Вот всё это может стать прозрачным, наконец. И в свою очередь, если это действительно будет так, если церковь сможет, как это, скажем, бывает в жизни так называемых «свободных церквей» (этот термин возник в Западной Европе — это неопротестантские церкви, которые, в отличие от лютеранской церкви или от католиков, например, не связаны с государством, вот они называются «свободными», у них как раз есть принцип десятины), если будет опора на самих прихожан и их пожертвования, если действительно всё это будет, отец Всеволод совершенно прав — в этом случае это и будет экономической базой политической независимости Церкви. И от госбюджета, и от государственных лидеров, и от влиятельных спонсоров.

Комментирует протодиакон храма Христа Спасителя Александр Агейкин:
Мы можем вспомнить ветхозаветные времена

Я не думаю, что со стороны отца Всеволода Чаплина введение десятины было практическим предложением. Полагаю, что это было скорее информационное заявление. Десятина не может быть обязательной, она не была такой на Руси никогда, но человеку не помешает знать об ответственности за общину. Надо приучать человека к тому, что ответственность за храм он несет полную, вплоть до материальной.

Тем более это актуально в связи с теми нападками, что у нас требы за деньги, свечи за деньги. Вот как раз с десятиной, когда человек имеет заботу о своем приходе, эти вопросы отпадают. Если существует определенный круг пожертвований, на который, в том числе, покупаются и свечи, то их можно поставить в свободном доступе. А когда приход покупает свечи на заводе иногда даже в кредит — то говорить о том, чтобы они были в свободном доступе просто невозможно. Я знаю много сельских приходов, которым приходиться покупать свечи в кредит в надежде, что потом когда-нибудь им удастся отдать его за счет пожертвований во время больших праздников. Свободных средств у таких приходов нет, потому что у них нет постоянных жертвователей, которые хотя бы осознавали свою ответственность за содержание прихода — я даже не говорю о содержании священника.

Такая забота существует и в зарубежных русских общинах. Мне приходилось служить на зарубежных приходах в Голландии и Америке — там община несет прямое экономическое попечение о своем приходе, и какие-то непредвиденные траты, выходящие за пределы приходского бюджета, оглашаются перед всем храмом, и это не считается попыткой наложить бремя неудобоносимое.

Мы можем вспомнить не только о десятине, являющейся ветхозаветным установлением, подвигающим человека к определенной ответственности — мы можем вспомнить апостольские времена. Совсем недавно читали главы книги Деяний, в которых говорилось, что христиане продавали все, что имели, и клали к ногам апостолов вырученные деньги — не десятую часть, а все! — и каждый получал по своей нужде распределяемое апостолами. Конечно, это идеальное христианское жительство, но оно далеко от нас. Даже в те времена, как мы помним в случае с Ананией, кто-то пытался утаить часть, хотя ее даже не просили. Таково человеческое естество.

Поэтому если мы сейчас всерьез будем поднимать вопрос о десятине, то ничего, кроме штыковой атаки, мы не получим.

Комментирует Владимир Николаевич Савочкин, староста храма Воскресения Христова в Кадашах.
Не надо зацикливаться на 10% от дохода


С Патриархом Кириллом. Фото Патриархия.ru

Мне не знакомы люди, которые дают ежемесячно десятину на храм. Другое дело, есть организации и частные лица, которые вносят целевые пожертвования, скажем, на реставрацию храма или на противоаварийные ремонтные работы.

И это было бы крайне странно, если бы я знал тех, кто дает десятину. Даже трудно себе представить, как в нашу бухгалтерию заходят один за другим прихожане и говорят: «Вот, я приношу свою очередную десятину. В этом месяце я заработал 200 000. Пожалуйста, получите свои 20 000». Но Господь заповедовал нам другое:

«Когда творишь милостыню, не труби перед собою, как делают лицемеры в синагогах и на улицах, чтобы прославляли их люди. Истинно говорю вам: они уже получают награду свою. У тебя же, когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая. Чтобы милостыня твоя была втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно».

С другой стороны, нам было бы, конечно, удобно, когда бы мы знали, что такое-то количество людей каждый месяц принесет определенную сумму денег. Так можно что-то планировать. Но Господь дал нам заповедь для спасения нашей души, и пусть люди лучше исполняют эту заповедь о тайной милостыне, а мы и так, со своей стороны, всегда живем с мыслью, что Господь нас не оставит. Ведь даже величайший святой земли русской преп. Сергий Радонежский иногда находился со своими монахами в такой скудости, что даже съесть заплесневелый хлеб им было в радость. Поэтому нам-то на что жаловаться?

Надо ли приносить десятину в церковь? Я думаю, что не надо зацикливаться на 10% от дохода. В этом есть что-то рационалистическое. Надо приносить в храм Божий столько, сколько подсказывает сердце, сколько позволяет любовь. Любовь к Богу и к Его Церкви.

Почему люди не идут в Церковь? Что уводит от храма? Как понимать церковную жизнь? Рассказывает священник Вадим Арефьев, настоятель храма в честь иконы Божией Матери Неупиваемая Чаша в Брайтоне, штат Нью-Йорк, Русская Православная Церковь за границей.


Что отталкивает человека от Церкви? На мой взгляд, сейчас эта тема с приоритетом номер один. Я наблюдаю это и в Русской Православной Церкви, и за рубежом. В общем и целом, в частности — в каждом конкретном приходе и даже в более мелком масштабе — в окружающей жизни часто волны потери интереса сменяют волну интереса. Почему это происходит?

Мне кажется, если мы с вами сконцентрируемся на понимании: как сделать так, чтобы этой волны оттока не было, то количество настоящих искренних верующих будет несказанно увеличиваться.

Что нам делать? Мне кажется, нам надо менять подход к пониманию церковной жизни. Кстати говоря, многие люди, например, американцы, увидев свет Православия, познакомившись с Православием, приезжают учиться в Россию — ведь здесь прекрасное духовное образование! В Америке такое вряд ли получишь, хотя в Джорданвилле, Свято-Тихоновской семинарии в Пенсильвании, Свято-Владимирской возле Нью-Йорка — очень хорошие профессора, но все-таки в России качество образования выше — но есть масса вещей, которые людей отталкивают.

У меня есть конкретный случай: американец принял русское православие, возгорелся, захотел стать священником, приехал сюда, поступил в семинарию — знакомится с церковными реалиями — и отталкивается, бросает все, уходит в мир. Теперь работает в России на одной из кондитерских фабрик. В Америку возвращаться не захотел, но и идти по церковной линии не пожелал. Почему?

Казалось бы, маленькое, не алгоритмичное, не показательное явление — статистики никакой нет. Но мне кажется, душа человека — это всегда вселенная, можно и нужно за нее бороться.

Почему люди уходят? Что их отталкивает в священниках?

Люблю рассказывать на живых примерах. Они воспринимаются лучше.

Есть у меня чудесная помощница — Машенька. Я думаю, она не будет против, если я о ней расскажу.

В жизни у нее произошла трагедия — она была человеком не церковным, когда потеряла своего любимого родителя. Всем сердцем она рвется в храм. А что происходит в храме? К ней подходят и говорят простые вещи: «Так, сорок долларов — сюда, запишем, свечка — два доллара…» И она слышит всюду: «Доллар… доллар…» — и никто не сказал ей: «Машенька, какое горе у тебя! Давай встанем, помолимся за твоего папочку, ему сейчас так нужна твоя молитва. Он с тобой рядом».

Это же элементарные вещи! Положит она эти доллары, да и какая разница? Не в долларах же смысл.

А человек слышит: «Я пришла, а там — доллары».

Но у меня есть и более страшный пример. Одна дама, крайне образованная, переживала другую трагедию: она была дочерью сатаниста. И, с ее слов, ее папочка пытался принести ее в жертву. Она вырвалась, и в какой-то момент, хорошо изучив Евангелие, труды Святых Отцов, она понимает, что просто умрет, если не покрестится. Она бросает все и всей душой несется в храм. И видит там батюшку: ходит по храму, насвистывает, указания дает. Она подходит и говорит: «Батюшка, дорогой, умоляю тебя — покрести меня, я сейчас умру!» — на что он спрашивает: «А сколько у тебя денег есть?» — «Двести долларов…» — «Стоп-стоп. За двести долларов ты хочешь, чтобы я все бросил и тебя крестил?» — и уходит.

Дама оказалась неробкого десятка, и когда батюшка опять проходил мимо нее, схватила его и сказала: «Батюшка, вы уж простите, но я не знаю, что сделаю с вами, если вы меня за двести долларов не покрестите!»

Он ее покрестил, но о чем это говорит? Может быть, это редкостные примеры, но это ужас. Эти редкостные примеры говорят о том, что мы недостаточно доносим до пастырей, что нам придется ответить на Страшном суде за вот эту девочку, вот эту девочку, за вот эти души человеческие, за всех, кого мы отвратили от Христа.

Мне страшно подумать, что я своими собственными грехами: своей гордыней, тщеславием, леностью — скольких я отвратил как пастырь?

Меня Господь поставил перед Престолом Божьим быть примером. На кресте священника написано: «Образ буди верным словом, житием, любовью, делом, верой, чистотою» (1 Тим.). А мы где?

Ужас. Подумать об этом — страшно становится.

Мы, батюшки, должны больше обращать внимание на паству, ни в коем случае не думать о своем пастырском служении, как о какой-то работе. Часто приходят и спрашивают: «Батя, ты где работаешь?» — «Вот там-то работаю». То есть — как водопроводчик пришел чинить канализацию, и я, священник, работаю? А где же Христос?

Священник должен понять, что он несет на своих плечах Самого Христа и этим гореть и жить.

Мне очень нравится подход нашего священноначалия. В нашей Джорданвилльской семинарии несколько лет подряд ни одного человека не рукоположили. Зарубежной Церкви крайне нужны были пастыри, а церковноначалие не рукополагало ни одного выпускника — лишь бы рукоположить только того человека, которого они бы считали достойным.

Меня рукоположили, я считаю, совершенно недостойно. Моему бедному архиерею — ныне владыке Гавриилу Канадскому — наверное, сейчас приходится много молиться за того, кого он рукоположил… Мне самому очень страшно.

Мне кажется, пастыри должны немножечко переосмыслить, какое Православие мы несем.

Слава Богу, я сейчас, будучи в России, познакомился с несколькими такими замечательными пастырями! Отец Артемий Владимиров, именитый батюшка. Я с ним познакомился в Нью-Йорке, теперь пришел к нему на службу — и душа радуется, как его почитают! Не как «бога» или «мессию», слава Тебе, Господи, а просто как любимого родного отца, его все готовы обнять. И он всего себя изливает.

Я зашел на Валаамское подворье. Посмотрите, как там относятся к священникам — чудные батюшки, от каждого, с которым я познакомился, я пришел в духовный восторг!

Батюшки должны присматриваться к таким примерам ваших московских и не только московских священников. Не надо искать старчества. Надо быть просто добрыми пастырями. Это уже перевернет Церковь Христову, станет в тысячу раз лучше.

И каждый христианин должен понять, что он тоже проповедник, только проповедует он примером своей жизни.

На некоторых московских храмах, мне рассказали, написано: «Женщине же в церкви поучать запрещаю» (апостол Павел). Не случайно появились эти надписи. Есть наши любимые и дорогие бабушки и тетушки, готовые просто убить каждого входящего. Но это же страшно отталкивает — чванство, внешнее христианство: давайте истово перекрестимся и три раза благословим еду, а потом пройдем мимо несчастного, плюнем на алкоголика. А Христос где? Ведь Христос стоит за каждым этим несчастным и смотрит на каждую душу.

Очевидно, что, если человек истово воспринимает внешнюю сторону христианства — это неплохо. Но не в этом главное. Смысл христианства — в духовном делании, в том, чтобы стать этой овечкой, которая идет за Христом Спасителем — и на Голгофу, на распятие своих страстей — тогда Господь тебя воскрешает.

Почему люди не идут в Церковь? Что уводит от храма? Как понимать церковную жизнь? Рассказывает священник Вадим Арефьев, настоятель храма в честь иконы Божией Матери Неупиваемая Чаша в Брайтоне, штат Нью-Йорк, Русская Православная Церковь за границей.


Что отталкивает человека от Церкви? На мой взгляд, сейчас эта тема с приоритетом номер один. Я наблюдаю это и в Русской Православной Церкви, и за рубежом. В общем и целом, в частности — в каждом конкретном приходе и даже в более мелком масштабе — в окружающей жизни часто волны потери интереса сменяют волну интереса. Почему это происходит?

Мне кажется, если мы с вами сконцентрируемся на понимании: как сделать так, чтобы этой волны оттока не было, то количество настоящих искренних верующих будет несказанно увеличиваться.

Что нам делать? Мне кажется, нам надо менять подход к пониманию церковной жизни. Кстати говоря, многие люди, например, американцы, увидев свет Православия, познакомившись с Православием, приезжают учиться в Россию — ведь здесь прекрасное духовное образование! В Америке такое вряд ли получишь, хотя в Джорданвилле, Свято-Тихоновской семинарии в Пенсильвании, Свято-Владимирской возле Нью-Йорка — очень хорошие профессора, но все-таки в России качество образования выше — но есть масса вещей, которые людей отталкивают.

У меня есть конкретный случай: американец принял русское православие, возгорелся, захотел стать священником, приехал сюда, поступил в семинарию — знакомится с церковными реалиями — и отталкивается, бросает все, уходит в мир. Теперь работает в России на одной из кондитерских фабрик. В Америку возвращаться не захотел, но и идти по церковной линии не пожелал. Почему?

Казалось бы, маленькое, не алгоритмичное, не показательное явление — статистики никакой нет. Но мне кажется, душа человека — это всегда вселенная, можно и нужно за нее бороться.

Почему люди уходят? Что их отталкивает в священниках?

Люблю рассказывать на живых примерах. Они воспринимаются лучше.

Есть у меня чудесная помощница — Машенька. Я думаю, она не будет против, если я о ней расскажу.

В жизни у нее произошла трагедия — она была человеком не церковным, когда потеряла своего любимого родителя. Всем сердцем она рвется в храм. А что происходит в храме? К ней подходят и говорят простые вещи: «Так, сорок долларов — сюда, запишем, свечка — два доллара…» И она слышит всюду: «Доллар… доллар…» — и никто не сказал ей: «Машенька, какое горе у тебя! Давай встанем, помолимся за твоего папочку, ему сейчас так нужна твоя молитва. Он с тобой рядом».

Это же элементарные вещи! Положит она эти доллары, да и какая разница? Не в долларах же смысл.

А человек слышит: «Я пришла, а там — доллары».

Но у меня есть и более страшный пример. Одна дама, крайне образованная, переживала другую трагедию: она была дочерью сатаниста. И, с ее слов, ее папочка пытался принести ее в жертву. Она вырвалась, и в какой-то момент, хорошо изучив Евангелие, труды Святых Отцов, она понимает, что просто умрет, если не покрестится. Она бросает все и всей душой несется в храм. И видит там батюшку: ходит по храму, насвистывает, указания дает. Она подходит и говорит: «Батюшка, дорогой, умоляю тебя — покрести меня, я сейчас умру!» — на что он спрашивает: «А сколько у тебя денег есть?» — «Двести долларов…» — «Стоп-стоп. За двести долларов ты хочешь, чтобы я все бросил и тебя крестил?» — и уходит.

Дама оказалась неробкого десятка, и когда батюшка опять проходил мимо нее, схватила его и сказала: «Батюшка, вы уж простите, но я не знаю, что сделаю с вами, если вы меня за двести долларов не покрестите!»

Он ее покрестил, но о чем это говорит? Может быть, это редкостные примеры, но это ужас. Эти редкостные примеры говорят о том, что мы недостаточно доносим до пастырей, что нам придется ответить на Страшном суде за вот эту девочку, вот эту девочку, за вот эти души человеческие, за всех, кого мы отвратили от Христа.

Мне страшно подумать, что я своими собственными грехами: своей гордыней, тщеславием, леностью — скольких я отвратил как пастырь?

Меня Господь поставил перед Престолом Божьим быть примером. На кресте священника написано: «Образ буди верным словом, житием, любовью, делом, верой, чистотою» (1 Тим.). А мы где?

Ужас. Подумать об этом — страшно становится.

Мы, батюшки, должны больше обращать внимание на паству, ни в коем случае не думать о своем пастырском служении, как о какой-то работе. Часто приходят и спрашивают: «Батя, ты где работаешь?» — «Вот там-то работаю». То есть — как водопроводчик пришел чинить канализацию, и я, священник, работаю? А где же Христос?

Священник должен понять, что он несет на своих плечах Самого Христа и этим гореть и жить.

Мне очень нравится подход нашего священноначалия. В нашей Джорданвилльской семинарии несколько лет подряд ни одного человека не рукоположили. Зарубежной Церкви крайне нужны были пастыри, а церковноначалие не рукополагало ни одного выпускника — лишь бы рукоположить только того человека, которого они бы считали достойным.

Меня рукоположили, я считаю, совершенно недостойно. Моему бедному архиерею — ныне владыке Гавриилу Канадскому — наверное, сейчас приходится много молиться за того, кого он рукоположил… Мне самому очень страшно.

Мне кажется, пастыри должны немножечко переосмыслить, какое Православие мы несем.

Слава Богу, я сейчас, будучи в России, познакомился с несколькими такими замечательными пастырями! Отец Артемий Владимиров, именитый батюшка. Я с ним познакомился в Нью-Йорке, теперь пришел к нему на службу — и душа радуется, как его почитают! Не как «бога» или «мессию», слава Тебе, Господи, а просто как любимого родного отца, его все готовы обнять. И он всего себя изливает.

Я зашел на Валаамское подворье. Посмотрите, как там относятся к священникам — чудные батюшки, от каждого, с которым я познакомился, я пришел в духовный восторг!

Батюшки должны присматриваться к таким примерам ваших московских и не только московских священников. Не надо искать старчества. Надо быть просто добрыми пастырями. Это уже перевернет Церковь Христову, станет в тысячу раз лучше.

И каждый христианин должен понять, что он тоже проповедник, только проповедует он примером своей жизни.

На некоторых московских храмах, мне рассказали, написано: «Женщине же в церкви поучать запрещаю» (апостол Павел). Не случайно появились эти надписи. Есть наши любимые и дорогие бабушки и тетушки, готовые просто убить каждого входящего. Но это же страшно отталкивает — чванство, внешнее христианство: давайте истово перекрестимся и три раза благословим еду, а потом пройдем мимо несчастного, плюнем на алкоголика. А Христос где? Ведь Христос стоит за каждым этим несчастным и смотрит на каждую душу.

Очевидно, что, если человек истово воспринимает внешнюю сторону христианства — это неплохо. Но не в этом главное. Смысл христианства — в духовном делании, в том, чтобы стать этой овечкой, которая идет за Христом Спасителем — и на Голгофу, на распятие своих страстей — тогда Господь тебя воскрешает.

Протоиерей Всеволод Чаплин в ходе интернет-шоу «Минаев Live» призвал православных христиан нести финансовую ответственность за Церковь. Он отметил, что не случайно люди всегда самое дорогое несли в храм, и посоветовал тем, кто считает, что Церковь обогащается за счет прихожан: если они христиане, они должны отдавать десятую часть своего дохода на церковь. «Тот, кто этого не делает и при этом пытается еще считать деньги в том или ином храме, на самом деле, должен себя покрыть позором», — заявил священник.

Мнение протоиерея Всеволода Чаплина комментирует протодиакон храма Христа Спасителя Александр Агейкин:

Я не думаю, что со стороны отца Всеволода Чаплина введение десятины было практическим предложением. Полагаю, что это было скорее информационное заявление. Десятина не может быть обязательной, она не была такой на Руси никогда, но человеку не помешает знать об ответственности за общину. Надо приучать человека к тому, что ответственность за храм он несет полную, вплоть до материальной.

Тем более это актуально в связи с теми нападками, что у нас требы за деньги, свечи за деньги. Вот как раз с десятиной, когда человек имеет заботу о своем приходе, эти вопросы отпадают. Если существует определенный круг пожертвований, на который, в том числе, покупаются и свечи, то их можно поставить в свободном доступе. А когда приход покупает свечи на заводе иногда даже в кредит — то говорить о том, чтобы они были в свободном доступе просто невозможно. Я знаю много сельских приходов, которым приходиться покупать свечи в кредит в надежде, что потом когда-нибудь им удастся отдать его за счет пожертвований во время больших праздников. Свободных средств у таких приходов нет, потому что у них нет постоянных жертвователей, которые хотя бы осознавали свою ответственность за содержание прихода — я даже не говорю о содержании священника.

Такая забота существует и в зарубежных русских общинах. Мне приходилось служить на зарубежных приходах в Голландии и Америке — там община несет прямое экономическое попечение о своем приходе, и какие-то непредвиденные траты, выходящие за пределы приходского бюджета, оглашаются перед всем храмом, и это не считается попыткой наложить бремя неудобоносимое.

Мы можем вспомнить не только о десятине, являющейся ветхозаветным установлением, подвигающим человека к определенной ответственности — мы можем вспомнить апостольские времена. Совсем недавно читали главы книги Деяний, в которых говорилось, что христиане продавали все, что имели, и клали к ногам апостолов вырученные деньги — не десятую часть, а все! — и каждый получал по своей нужде распределяемое апостолами. Конечно, это идеальное христианское жительство, но оно далеко от нас. Даже в те времена, как мы помним в случае с Ананией, кто-то пытался утаить часть, хотя ее даже не просили. Таково человеческое естество.

Поэтому если мы сейчас всерьез будем поднимать вопрос о десятине, то ничего, кроме штыковой атаки, мы не получим.

Протоиерей Всеволод Чаплин в ходе интернет-шоу «Минаев Live» призвал православных христиан нести финансовую ответственность за Церковь. Он отметил, что не случайно люди всегда самое дорогое несли в храм, и посоветовал тем, кто считает, что Церковь обогащается за счет прихожан: если они христиане, они должны отдавать десятую часть своего дохода на церковь. «Тот, кто этого не делает и при этом пытается еще считать деньги в том или ином храме, на самом деле, должен себя покрыть позором», — заявил священник.

Мнение протоиерея Всеволода Чаплина комментирует Председатель Миссионерской комиссии Московской епархии иеромонах Димитрий (Першин):

- Все были бы согласны с тем, что если бы люди платили десятую часть своих доходов Церкви, то это было бы хорошо. Но попробуем поставить вопрос конкретно. У вас есть знакомые люди, которые платят десятину Церкви?


- Да, я знаю людей, которые отдают десятину или гораздо больше. Они помогают конкретным храмам или людям, которые оказались в трудной ситуации. Некоторые из них помогают нашему Братству Православных Следопытов. Наши друзья помогают нам покупать палатки, обвязки, карабины, крупу и тушенку. Сегодняшний Георгиевский парад, в которых участвовали представители далеких епархий, удалось провести благодаря участию многих людей, потративших свои силы, время и деньги.

Иногда люди инвестируют не деньги, а силы и время. Я считаю, что эта идея правильная, но при одном условии – все это надлежит делать без принуждения. Это желание должно идти из сердца человека, из его любви к Церкви и к людям. Если он раздает свое имущество свободно, то он, как Закхей, раздаст гораздо больше, чем десятую часть, чтобы только ощутить свою правду, свою сопричастность Творцу мироздания в путях Его промысла о всех наших нуждах и скорбях.

- Как эти люди объясняют свои мотивы помощи людям?

- Они говорят, что на саване карманов нет, что на тот свет мы ничего забрать не сможем. По-настоящему наше – это то, что мы отдали. То, что мы схомячили, это связывает нас по рукам и ногам, отгораживает от Бога, от людей, уволакивает в такие бездны, с которыми дело лучше не иметь. Любой думающий человек это понимает.

Есть еще один момент – наша фиксированная ежегодная жертва даст Церкви ту точку финансовой опоры, которая позволит ей совершенно иначе выстраивать отношения и с обществом, и с государством. В этом я с о. Всеволодом Чаплиным совершенно согласен. Если приходы обретут независимость от региональных властей, если прихожане, став членами общины, а тем самым – инвесторами, начнут участвовать в планировании общинной жизни, содержа и священника, и всю храмовую инфраструктуру, и все миссионерские проекты, то многое изменится к лучшему в нашей Церкви. Подобную картину можно наблюдать в православном русском зарубежье, в протестантских общинах России.

Но главное – десятина это мера не денег, а мера любви. Десятина – это прием ветхозаветной педагогики, его задача – научить ветхозаветного человека быть благодарным Богу за Его дары. Но мы — христиане и Евангелие призывает нас отдать не десятину, а самого себя Богу. Всю жизнь положить, все, что у тебя есть.

Напоминать об этом надо, а требовать этого нельзя. В таких вопросах лучший проповедник — совесть.

Деньги – одно из величайших изобретений человечества. Дело не только в том, что они способствуют экономическому развитию, в еще большей степени они помогают прояснению отношений между людьми. Когда один человек делает другому подарок, это может означать что угодно и иметь самые неясные последствия. Но там, где один платит другому определенную сумму, сразу возникают четкие взаимные обязательства. А значит, и способы контроля, и санкции за нарушения этих обязательств.

Я не знаю, как именно представляет о. Всеволод Чаплин введение церковной десятины. Основных вариантов два: либо официальный церковный налог, как в Германии или некоторых других странах (впрочем, там тоже везде он не одинаково устроен), либо призыв к личной совести каждого верующего.

Начнем с церковного налога. Вот представим себе, что вызывают работника в бухгалтерию и спрашивают его, принадлежит ли он к какой-нибудь официально зарегистрированной общине верующих. Если он отвечает «да», платить ему помимо всех прочих налогов еще и церковный (в Германии дела обстоят именно так, правда, люди с низкими доходами от уплаты освобождены). А государство, собрав этот налог, затем возьмет некоторый процент себе за услуги и перечислит остальное на счет данной организации.

Просто и удобно? Да, если ты живешь в стране с определенными традициями (у немцев эта система складывалась веками) и с высоким уровнем доверия к государственным чиновникам. У нас налоги платить не любят и при любой возможности от них уходят – а что скажут на введение нового? Особенно на фоне всех этих скандалов с часами и квартирами?

Сейчас ведь самый верный ответ: это личное дело каждого, какие часы кому дарить и как ими распоряжаться. А если некие ценности будут куплены на средства налогоплательщиков, то вполне естественно будет для них и отчет потребовать об использовании этих ценностей.

Заранее можно представить себе и такие споры: какие именно религиозные организации вправе получать налог, какую долю должно оставлять себе государство, как будет распределяться собранное внутри религиозной организации и каков вообще будет весь этот механизм.

Например, в России много мусульман, а в исламе нет такой четкой структурированной организации, как в большинстве христианских церквей – кто и как будет получать собранные с мусульман налоги? Там, где начинается новый дележ больших денег, пахнет в лучшем случае большой ложью, а в худшем – кровью.

И еще один очень интересный момент… если налог будет собирать государство, мы совершенно точно будем знать, сколько у нас верующих принадлежит к какой конфессии в текущем месяце и каков уровень их дохода. И если, учитывая любовь нашего населения к налогообложению, «запишется в православные» от силы пара процентов, причем большинство из них официально будут очень и очень бедными людьми – нас устроит такая статистика? А ее ведь уже не оспоришь и не подправишь.

Рассмотрим теперь другой вариант: никто ничего через бухгалтерию не собирает, просто верующим периодически напоминают о необходимости платить десятину, как напоминают им о необходимости поститься, молиться и причащаться. Конечно, каждый решает сам наедине со своей совестью и духовником, как всё это делать, но в принципе делать это надо, если ты православный.

Можно попробовать включить в этот обязательный список и десятину – да, собственно, во многих православных приходах в Америке так и обстоят дела (видимо, под влиянием протестантов, среди которых обязательная десятина распространена).

Что изменится при таком подходе? Да буквально всё. Сейчас приходские финансы складываются из разных источников: пожертвований, тарелочных и кружечных сборов, продажи книг, свечей и проч. Их контролирует приходской совет, но на практике, конечно, официальная бухгалтерия отражает далеко не все полученные и потраченные средства.

Да и как учесть все? Если некий жертвователь подарил машину кирпича, а некий благоукраситель прислал своих рабочих, которые этот кирпич уложили, то храм официально не получил и не потратил ни копейки.

В результате «движение средств» происходит стихийно и безлично (через церковную кружку), или, напротив, слишком уж личным образом, через подарки и пожертвования в конвертике. Вся картина не видна ни приходскому совету, ни казначею, ни настоятелю, ни его епископу, каждый замечает только некую часть.

О. Димитрий Смирнов как-то посоветовал (уж не знаю, в шутку или всерьез) дарить духовникам на именины квартиры и загородные дома. Такие подарки действительно делаются, и понятно, что они – личное дело двух людей, тут неуместно будет спрашивать третьему: «А откуда у вас, батюшка, такой автомобиль? Сколько он стоит? За какие заслуги и от кого вы его получили? А не лучше ли было потратить средства на что-то иное?» Совершенно неприлично такое спрашивать.

Отчисления в епархию, соответственно, теперь проводятся по модели «разверстки»: храму указывают, сколько нужно перечислить в этом году. Сумма может оказаться взятой с потолка, потому что никто, на самом деле, и не видел всех денег, которые вокруг этого храма вращаются.

И сами прихожане не знают, кому и сколько они пожертвуют в следующий раз: в этом ли храме бросят в кружку, или в том, или батюшке дадут в конвертике, или переведут деньги на счет благотворительного фонда. А может, купят новый холодильник пожилой родственнице, она ведь тоже нуждается.

А теперь представим себе ситуацию с десятиной: все прихожане ежемесячно платят десятую часть от всех своих доходов своему приходу. Значит, каждый из них совершенно четко знает, к какому приходу он принадлежит – можно ходить и в другие храмы, ходим же мы в гости. Но в гостях мы ни за что не платим, разве что подарок хозяевам принесем.

И уж тем более мы не платим у себя дома за обед или за помощь по хозяйству: семейный бюджет формируется из доходов всех членов семьи, и кто внес в него свои средства, тот имеет право решать, как эти средства будут потрачены.

Для меня вполне очевидно, что если прихожане внесли десятину, они не должны платить больше ни за какие требы и ни на какие нужды, разве только в особых случаях по собственному желанию. С другой стороны, тогда не нужно будет крестить-венчать-отпевать посторонних захожан: если вы православные, так идите к себе на приход, вы там свои, а если нет, то зачем вообще вам эти обряды?

Далее, для прихожан будет вполне естественно потребовать полной прозрачности всей бухгалтерии, а утверждать смету расходов должно тогда общее собрание путем голосования. Это их приход, это их деньги, они имеют право решать, на что эти деньги пойдут.

И финансовые отношения с епархией должны тогда строиться на совершенно иных началах: допустим, отчисляется десятина от всех собранных средств, а всё, что свыше – только если общее собрание прихожан вынесет такое решение. Не приходской совет, знаменитая «двадцатка», не настоятель и не его епископ, а именно что прихожане, постоянные члены данной общины. Те, кто заплатил десятину.

Всё это, конечно, противоречит и сложившейся практике, и новому приходскому уставу. Но примерно так живет множество православных приходов на Западе, в том числе приходы Московской патриархии и РПЦЗ. Так вышло не по чьей-то воле, не по приказу или постановлению, а, что называется, логикой вещей: кто платит деньги, тот траты и контролирует.

Вариант «вы нам давайте, что положено, а мы сами решим, как деньгами распорядиться» просто не проходит в современном обществе – в частности, потому и налоги граждане у нас платят неохотно, что не видят для себя возможности контролировать расходы государства и на слово ему не слишком верят.

В связи с десятиной говорят о многом. Одни рассуждают о превосходстве благодати над законом (значит, лучше фиксированных сумм не платить), другие свидетельствуют, что если твердо решаешь отдавать Богу положенную долю, твои собственные дела сразу приходят в порядок (значит, лучше как раз платить). Третьи задумываются о судьбе бедных, хотя здесь-то всё предельно просто: десятина не отменяет возможности помогать неимущим членам общины, она отчасти как раз на это может и расходоваться.

Но надо понимать, что любой вариант регулярной десятины приведет довольно скоро к радикальным переменам во всей приходской жизни – кстати, примерно в том ключе, в каком описывают эту жизнь постановления Собора 1917-18 годов. Приход должен будет стать самоуправляемой (в хозяйственном отношении) общиной со строго фиксированным членством, его отношения с епархией будут строиться на совершенно иных началах, чем теперь.

Начав с дел денежных, эта реформа коснется и многих других сторон жизни – назначения клириков, например. Если мы содержим свой клир – именно мы, а не богатые спонсоры, не анонимные требопотребители, а мы как прихожане – нам не может быть безразличен состав этого клира по принципу «кого пришлют».

Готовы ли мы к этим реформам? Полагаю, что нет. Желательны ли они в принципе? Полагаю, что да, хотя сомнений возникает немало. В любом случае, деньги – это не просто цветные бумажки с циферками, они только в «монополии» такие. На самом деле это способ организации взаимодействия между разными людьми и их объединениями, и перемены в денежных делах неизбежно повлекут за собой самые серьезные перемены в остальных областях церковной жизни.