Креативные скульптура-перила
В здании районной администрации Швебиш-Халла (Германия) художник Карл-Хеннинг Земанн в 1981 году создал бронзовые перила в виде скульптуры.

Идея простая и гениальная: человек пытается затащить упрямых животных вверх по лестнице. Получилось не только красиво и функционально, но и с отличным юмором — вечная борьба с «упрямством» жизни.

Такие детали превращают обычное общественное пространство в знаменательные места культурного притяжения. Это поднимает настроение каждому, кто держится за перила.

Тот самый момент, когда польза встречается с юмором и красотой.

1965 год.

Софи Лорен у могилы Антона Павловича Чехова на Новодевичьем кладбище в Москве.

Майкл Джексон и принцесса Диана: за кулисами дружбы

На этом легендарном фото мы видим двух икон поп-культуры, которые стали близкими друзьями. Их отношения были не просто светскими знакомствами — это была настоящая дружба, основанная на взаимной поддержке.

Принцесса Диана, известная своей добротой и состраданием к людям с ВИЧ/СПИДом, вдохновила Майкла на создание песни «Earth Song». В 1995 году он посвятил ей эту композицию во время концерта в Лондоне, подчеркнув её гуманизм и желание помочь тем, кто нуждается.

В свою очередь, Майкл Джексон был для Дианы источником вдохновения и поддержки. Она восхищалась его талантом и часто посещала его концерты. Их встречи всегда проходили тепло и непринуждённо, как видно на этой фотографии.

Эта дружба стала символом того, что даже самые знаменитые люди могут находить искренние связи друг с другом, выходя за рамки славы и общественного внимания. Они оба стремились изменить мир к лучшему, и их взаимодействие было ярким

— Чаво явился?
Баба Яга с прищуром посмотрела на Кощея.
— Шёл мимо, — гость шаркнул ножкой, — дай, думаю, зайду. Давно не виделись и всё такое.
Жестом фокусника Кощей вытащил из-за спины коробку с тортиком, перевязанную ленточкой, и букет ромашек.

— Ах ты старый дамский угодник! — Яга шутливо погрозила ему пальцем, — Сейчас чайник поставлю.
Яга отобрала у гостя букет. Поставила в вазу, понюхала и водрузила в центре стола.
— Где только такую красоту купил?
— Сам собирал, — Кощей скромно потупился.

Цокнув языком, Яга выставила на стол чашки, большой чайник и серебряные ложечки.
— Эх, Коша, прямо как в старые добрые времена, — Яга смахнула набежавшую слезу, — Помнишь, да? Как мы зажигали! А я? Просто бомба была. Не зря меня Василисой Прекрасной звали!

Кощей, отхлебнув чай из блюдца, улыбнулся.
— По мне, ты больше Василисой Премудрой была.
— А я говорю — Прекрасной! Я тебе сейчас мой портрет покажу, коли забыл.
— Всё я помню, — Кощей махнул рукой, — Только красивых дур полно, а умных днём с фонарём не найдёшь. Ум, как по мне, гораздо красивее.

— Ну тебя! Толку с этого ума, — Яга с суровым видом отрезала себе кусок торта, — Была бы умной, за Ивана, да ещё и Дурака, не вышла бы. Чуть не прибила его, когда он к Марфушке ушёл.
— А я предлагал — выходи за меня, — Кощей грустно вздохнул.
— Замок у тебя со сквозняками, — Яга притворно нахмурилась, — И храпишь ты по ночам.

— Ты давно у меня не была. Я ремонт сделал. А храп... Давно уже не храплю. Я ведь йогой занимаюсь, за здоровьем слежу. Дураков после шести не ем.
Яга расхохоталась.
— Ты ещё скажи, что иглу с яйцом в утке не хранишь.

Кощей улыбнулся: байку про иглу и смерть он сочинил в самом начале карьеры. Чтобы всякие Дураки не рубили его Кладенцом почём зря: даже бессмертному неприятно регенерировать. А так — как сломает богатырь иголку, Кощей падал на пол и изображал корчи. Уйдёт молодец — можно вставать и спокойно жить дальше.

— Слушай, — Яга откусила кусочек торта, — а где ты такие торты берёшь? Вкусный такой, да с яблоками. Удивительный рецепт.
— Да так, заказываю в одном месте.

Кощей отвёл взгляд: рассказывать Яге, что печёт торты с молодильными яблоками своими руками, Кощей не собирался. Пусть думает, что сама по себе не стареет. Ещё пара столетий и он обязательно уговорит строптивую Ягу, выйти за себя замуж. У него ведь не страсть сердечная, как у Дурака, а настоящая любовь, которая времени неподвластна. А настойчивости у Кощея было не занимать.

Яга тихо, так чтобы гость не заметил, хихикнула. Она уже двадцатый раз перешивала подвенечное платье: всё никак не могла выбрать подходящий фасон. Вот как будет готово, тогда она и согласится. А пока, пусть ходит с тортиками, любимый Кощеюшка.
Александр «Котобус» Горбов

Европейские торговцы, прибывавшие в поселения чероки, рассчитывали вести дела с влиятельными вождями-мужчинами. Однако многие уезжали оттуда с недовольством, столкнувшись с тем, чего не могли понять: женщины отказывались оставаться в тени и вести себя тихо.

Один разъяренный торговец презрительно назвал руководство чероки «бабским правлением», вкладывая в эти слова оскорбительный смысл. Но для самих чероки это вовсе не было оскорблением. Таков был уклад их общества.

Женщины чероки не были отстранены от политики. Они участвовали в советах, открыто высказывали свое мнение и влияли на принятие важных решений; некоторые из них удостаивались почетного титула «Воительница» — звания, которого удостаивались женщины, чья храбрость и мудрость наделяли их авторитетом в вопросах войны и дипломатии. В то время как в большинстве стран Европы женщинам все еще отказывали в праве голоса в общественной жизни, женщины чероки этим правом уже обладали.

Чем пристальнее чужеземцы вглядывались в жизнь чероки, тем более необычной она им казалась.

Принадлежность к роду определялась по матери, а не по отцу. Дети принадлежали к клану своей матери. Дома, как и мебель, запасы продовольствия и зачастую окружающие поля, были собственностью женщин. В воспитании мальчиков участвовали братья матери: они учили их охотиться, рыбачить и выполнять свои обязанности перед общиной. Роль отца была важна, но не она определяла самосознание ребенка.

Брак таил в себе еще один сюрприз. Если отношения заканчивались, не было ни судебных тяжб, ни публичных скандалов. Жена просто выставляла вещи мужа за порог дома. Дом оставался за ней.

Такое положение дел вовсе не означало легкой жизни. Женщины чероки занимались земледелием, воспитывали детей, плели корзины, выделывали шкуры, вели торговлю, хранили историю своего народа в устных преданиях и передавали знания из поколения в поколение. Их влияние было обусловлено не только привилегиями, но и ответственностью.

Европейские гости часто принимали этот баланс за слабость, поскольку он противоречил всем их представлениям о власти.

12 января 1943 года. Степь у хутора Дядин. Морозный воздух дрожит от гула дизелей. Двадцать немецких танков, словно стальные призраки, выползают из утреннего марева, отрезая путь 2-му батальону 58-й механизированной бригады. У наших — ни пушек, ни брони. Только винтовки, гранаты и пара противотанковых ружей, которые в войсках за длинный ствол и слабую отдачу окрестили «удочками» или «шомполами». Немецкие танкисты, видя беззащитную пехоту, не торопились. Они играли. Они методично загоняли батальон в мешок, предвкушая лёгкую победу. В их глазах русские солдаты были всего лишь «пылью», которую разметут гусеницы. Они ещё не знали, что в этой «пыли» прячется бывший слесарь-лекальщик с Мотовилихинского завода, для которого точность была не просто навыком, а смыслом жизни.

Фёдор Григорьевич Старцев попал на фронт лишь в сентябре 1942-го — завод, ковавший броню для танков, не отпускал ценных специалистов. Высокий, худощавый, с въевшейся в пальцы металлической пылью, он не выглядел былинным богатырём. В расчёте ПТР он был «вторым номером»: таскать патроны, подавать, заряжать. Но за день до того боя первый номер выбыл из строя. И теперь Фёдор остался один на один с ружьём, которое весило больше пуда. Когда танки пошли в атаку, он не заметался в окопе. Он сделал то, что делал на заводе, когда брак грозил сорвать план: нашёл уязвимое место. В степи был овраг — неглубокий, но с крутыми краями. Танки не могли преодолеть его с ходу, им приходилось сбавлять скорость и разворачиваться, подставляя борт.

Старцев, пригибаясь, побежал к этому оврагу. Он перекатился через бруствер, вжался в мёрзлую землю и замер, ожидая, когда первый «панцер» начнёт манёвр. Вот машина клюнула носом, замедляясь, поворачиваясь к нему тридцатитонным боком. Выстрел. Ружьё дёрнулось, выплюнув облако пыли. Танк дёрнулся и замер, окутавшись дымом. Немцы не поняли, откуда пришла смерть. Второй танк, пытаясь обойти подбитый, подставил корму. Ещё один выстрел — и он застыл, перекрыв проезд. Старцев бил хладнокровно, размеренно, как на заводском стенде. Четыре машины уже чадили в степи, когда враг наконец засёк стрелка.

По оврагу ударили из пулемётов. Пули взбивали фонтанчики земли, цокали по стволу ружья. Фёдор не ушёл. Он знал: если он замолчит, танки прорвутся к штабу батальона. Он переполз на десяток метров влево, пристроил ружьё на склоне и снова выстрелил. Пятый. Шестой. Немцы запаниковали. Они начали пятиться, давить друг друга, пытаясь вырваться из этого проклятого оврага. Танкисты выскакивали из машин и бежали, бросая технику. Те, кто ещё недавно хохотал, теперь в ужасе карабкались по скользкой земле, лишь бы убраться от этого невидимого стрелка.

К моменту, когда к хутору подошли наши «тридцатьчетвёрки», поле было усеяно одиннадцатью подбитыми и брошенными немецкими танками. Одиннадцать машин уничтожил один человек из ружья, которое солдаты в шутку называли «прощай, Родина». Но это была не шутка. Это была работа мастера, который не умел делать плохо.