***

***

Если бы я была кошкой (образованной и в меру воспитанной), то в данной ситуации, чтобы не выпороли, 

непременно воспользовалась бы фразой Бернарда Шоу:

"Человек культурен настолько, насколько он способен понять кошку".

***

Люди как люди — обиды, заботы
Праздники, будни, мечты и полёты
Только ночами (она Маргаритой,
Он так Икаром) — феномен избитый.

Нежность и склоки под сплин и отчаянье.
Память короткая, встреча случайная.
Непогрешимая совесть и ложная.
Разница в адресе непреложного.

Ждут и волнуются, любят и лечат,
Не возвращаются, помнятся вечность.
Верят в Христа, не забудут Иуду.
Вы не подумайте, люди как люди...

***

 “Дружба народов”, Журнальный зал №10, 2011

 yu_buida

   Оctober 15th, 15:33

Максим Кронгауз: “…Это ведь иллюзия, что русский язык един. Все слышали о диалектах русского языка, но ведь есть еще социолекты, то есть варианты русского языка, характерные для разных социальных групп. А еще есть такой страшный лингвистический термин, как идиолект, то есть индивидуальный язык. Иначе говоря, у нас у каждого свой отдельный язык, хотя между “нашими русскими” есть много общего. Это с одной стороны. А с другой стороны, некоторые из них различаются между собой довольно сильно. Забудем об индивидуальных языках и сосредоточимся на “географических разновидностях” русского. Их тоже достаточно много, и они тоже довольно разные. Что же позволяет нам считать, что все мы говорим на одном и том же русском языке? Ну, конечно, понимание. Правда, и понимание вещь условная, и юному москвичу не всегда удастся понять бабушку из сибирской деревни (он и свою-то бабушку не всегда понимает). Поэтому, пожалуй, главным фактором следует считать наличие общего литературного языка, которым, в идеале, должны владеть все. Когда мы говорим о литературном языке, то имеем в виду язык, в котором, как говорят лингвисты, проведена кодификация, то есть установлена норма.

Дивиться далее.

Мне кажется очень опасным явление усреднения языка, дело даже не в оскорблении образованности и лишении преимущества — " статуса носителя языковой нормы", а в вероятности утраты языковой культуры как общечеловеческой ценности.

и настанет зима, и закончится...

Сейчас прошёл первый снег в этом году. Робкий. Мне всегда это событие предвещает покой, обновление, чистоту. И совершенно не хочется увязывать его с чем-то глобальным общечеловеческим или планетарным. Просто красиво. 

              ***
Больно писать о невызревшем семени —
Верхневысотная боль.
Нотами, песнями, адами, раями
Душу ты мне не неволь.
Выстынет, высохнет за зиму, может быть,
В сердце несносная тьма,
Выживет семечко, тепленьким темечком
Ткнется под сердце весна,
Нотами, песнями, новыми далями
Заполошится огонь.
Зимними стужами, колкими, вьюжными
Душу-былинку не тронь.

Настроение сейчас - светлое

"Её лица необщим выраженьем"

Снова, листая фотографии, останавливаюсь на лицах, и, впуская образы, невольно подбираю к ним слова.

Думаю, "Муза" Евгения Баратынского  будет уместна  к фото под катом. 

Не ослеплён я музою моею:

Красавицей её не назовут,

И юноши, узрев её, за нею

Влюблённою толпой не побегут.

Приманивать изысканным убором,

Игрою глаз, блестящим разговором

Ни склонности у ней, ни дара нет;

Но поражён бывает мельком свет

Её лица необщим выраженьем,

Её речей спокойной простотой;

И он, скорей, чем едким осужденьем,

Её почтит небрежной похвалой.

1830 год. 

Речь пойдёт вот об этом посте: Римма и Валерий Герловины.

Бывает, даже довольно часто, я не высказываюсь о том, что трогает меня. Это, может быть, невежливо по отношению к тому, кто ждёт ответа от читателя, но порой так не хочется облекать состояния и мысли в слова, а просто наслаждаться: нравится.  нравится! нравится…, словно получая жизненно необходимый сок.

Почти так же было и на этот раз. Я не стала афишировать свой отзыв на странице поста (кому интересны подобные измышления?), но здесь мне ничто не мешает.

Поразил более работ тот факт, что супруги Римма и Валерий Герловины всю свою сознательную творческую жизнь вместе (совместно работают с 1971 года) и всё это время находят вдохновение друг в друге. Сколько за этим фактом труда и любви!

Любуюсь. 

художник PAUL ROBERTS.  

Я усадила его девушек послушать исполнение Ары Маликяна. — 

 Внимание, завуалированный интерес, тоска, раздражение, скука, кокетство, жажда внимания, борьба, зависть, ни одного «ах!», но красиво.

Осознавать себя частью целого помогает традиция. Традиция как ритуал. Маленькие, незаметные стороннему, штрихи рисуют, ткут, свивают и удерживают тот круг, который называем «семья». Совместная воскресная прогулка или воскресный пирог, большой разницы нет, это те мелочи, что позволяют ощущать себя дома, связывая это ощущение с чувствами ещё пары людей. «Мам, испеки кекс». А он давно утерял своё фирменное название «Кекс Новогодний», то, которое венчает рецепт, ещё детской рукой записанный в зелёную школьную тетрадку в клеточку, изрядно потрёпанную с годами, но не переписываемую по Бог знает каким причинам, и приобрёл новое имя «Кекс, который ты печёшь» — как кодовое слово, как сигнал, не отреагировать на который нельзя. И закрутилось, закрутилось, закрутилось: сочные на цвет желтки, податливое масло, горьковатый ванилин (осторожно! — не переборщить), лимонная цедра, кисловатая даже на вид, и сначала аромат, проникающий в дверные проёмы, замочные скважины, что заставляет соседей по лестничной клетке глубже вдыхать, раздувая ноздри, и только потом — румяный, с ребристым бочком, как положено уважающему себя кексу, появляется он. А все уже здесь, и не хочется ждать, когда остынет, хочется смеяться и шутливо корить за безвременное посягательство на пекарское произведение искусства и получать похвалы и поцелуи в щёку.

И окончания у этого даже не рассказа не может быть, по крайней мере, пока не будет съеден последний кусок кекса выходного дня, потому что существуют другие маленькие традиции, ну или, в конце концов, затёртую временем традицию можно чуть изменить, как рецепт, на своё усмотрение, добавив новизны в отношение к осознанию целого.

Когда нечего сказать — пора пить чай. Скромно и изысканно — по-английски, без излишеств, церемонно и медитативно — по-японски, следуя правилам или широко с душой — по-русски, с богатым на сласти столом, кому что ближе. Ни то, ни другое, ни третье. Времена объединяют пространство и стирают границы, потому нынче можно довольствоваться с утра английской церемонией, в обед — русской, вечером — японской, находя в каждой из них себя уместной и чувствуя комфортно. Какими-то станут люди будущего, утратив зов крови своих предков с одной стороны и приобретя привязанность к новым привычкам с другой? А куда деться человечку, если у него мама японка, отец русский, а живут они в Англии? Ни хорошо, ни плохо. Но я про чай! Про нечего сказать. Так вот! Ну, вот же он, пузатенький крикливый, уже зовёт на кухню, гневно пуская пар, выпячивая накопившиеся эмоции. И в подогретую, высокую по-английски, кружку насыпаю листочки мяты, так любовно скрученные летним теплым вечером среднерусской полосы, и «пыш-пыш-пыш» торопливо заполняет её горячая вода, расправляя маленькие комочки, словно уставшие члены, и они отдают запах того летнего вечера, когда сухое тепло солнца, танцуя с ветром в легком покачивании штор, сберегло настроение покоя; и вот теперь, отдаваясь чаепитию, как медитации, питаешь себя, наполняешь тем самым летним днём, где совершенно не хочется ни о чём говорить...

...И Бог дал что-то большое, настолько большое, что оно накрывает полностью, поглощает, и, будучи охваченным и поглощенным этим невероятным и непознанным, принимаешь его как непостижимое, но силишься, пытаешься разглядеть, копошась и выворачиваясь так и этак, этак и так, оказываясь то глубоко внизу в осознании своих чувств, то ощущая себя в них высоко-высоко, нарушая целостность в попытке изучить и сжиться, и принять как своё; а надо бы, да, надо бы успокоиться и дышать ровно, расслабив плечи, не стягивая, не сжимая, не выкручивая, но не объять, не осознать, одной не осилить...

Никогда не разговаривала вживую с человеком, который может так думать. А, может, так он только пишет и для промежутка между здравствуй и прощай у него другие слова, интонации... Он себя в себе не прячет, он в себе живёт, и ему там тепло и комфортно, и иногда он отдаётся бумаге вот такими словами, облетающими и рисующими мысль несуетливо. Осень. Всё в ней: мысли, люди, природа...





Природа воздуха. Андрей Бабуров.
August 31st, 18:54


Воздух изменился.

Если летом он стоял, теперь он непрерывно движется. Обнажённое тело, раньше подвисавшее в общем стоянии, сейчас пытается фрагментарно перемещаться — в зависимости от того, где тянет. С движением воздуха уходит то предплечье, то голень, а то и часть, не выделенная из основного корпуса.

Голова бьётся и мотается на ветру беспрерывно, и не всегда это внешнее воздействие. Ещё только зарождающаяся мысль уже порождает турбулентность и бьётся в собственных потоках, пока не выйдет в открытый космос. Не дать ей застрять в утробе и остаться там мёртвым плодом, губящим вокруг себя живое и напоминающим о конце всего.

Быть не против, но попасть в поток, лечь в него, плыть до окончательной осени и крутиться волчком в бешеных порывах, охлаждая в дождевых струях собственную горячность.

Затем успокоиться, застыть в белом.

Может ли автор быть лучше себя самого?

Хотя, наверное, не так следует рассуждать. — Если бы он увидел мир по-новому, ощущал себя по-новому, это не говорило бы о предательстве, это значило бы расширение горизонта, и открытие себя перед ним в другом свете.
Которая из картин более понравится вам? Мне по душе та, где написана Любовь.

Вот говорят возвышенно  "поэзия!" или приземлённо "проза".  Но какое удовольствие испытываешь порой при чтении именно прозы: и  ловишь неповторимый авторский ритм, и следишь за построением сюжета, и восхищённо думаешь "ай да сукин сын!"

".......................С литературой было покончено.
Дни потянулись томительной вереницей. Сон, кефир, работа, одиночество. Коллеги, видя мое состояние, забеспокоились. Познакомили меня с развитой девицей Фридой Штейн.
Мы провели два часа в ресторане. Играла музыка. Фрида читала меню, как Тору, -- справа налево. Мы заказали блинчики и кофе.
Фрида сказала:
-- Все мы -- люди определенного круга. Я кивнул.
-- Надеюсь, и вы -- человек определенного круга?
-- Да, -- сказал я.
-- Какого именно?
-- Четвертого, -- говорю, -- если вы подразумеваете круги ада.
-- Браво! -- сказала девушка. Я тотчас же заказал шампанское.
-- О чем мы будем говорить? -- спросила Фрида. -- О Джойсе? О Гитлере? О Пшебышевском? О черных терьерах? О структурной лингвистике? О неофрейдизме? О Диззи Гиллеспи? А может быть, о Ясперсе или о Кафке?
-- О Кафке, -- сказал я.
И поведал ей историю, которая случилась недавно:

Мысли  непоследовательные, но они есть:

Давай подумаем о чае,

предположительно с лимоном.

И – птичий гомон, гомон, гомон

за кисеёй окна, случайно

качаемой порывом ветра,

касаемой моей ладонью –

так успокаивают боли

и страхи детские. И светом

оконный полнится проём,

как-будто нынче снова лето

жужжаньем пчёл, медовым сном,

как-будто мы забылись где-то,

предположительно вдвоём…