4

 

 

 

     Мало, всё-таки, счастливых семей!.. И в каждой несчастливой есть один член семьи, который особенно несчастен. И отец Фёдор точно знал: у Топтуновых  - это мама, Аннушка. И, как уже было сказано ранее, самое досадное было то, что физически, телесно, молодая женщина выглядела на редкость здоровой, свежей, полноценной. Кожа лица у неё была младенчески нежная, розово светящаяся… Но глаза такие тоскливые!.. И такое напряжение во всей крупной, убийственно скромно одетой фигуре! Отец Фёдор долго не мог подобрать точное сравнение, наконец, нашёл. Анна выглядела как роскошный букет, поставленный в ржавый бидон, с которым советские старухи таскались по утрам за молоком. И, судя по всему, вода в бидоне отсутствовала, и вот-вот должно было начаться увядание… Смотреть на это было несносно…

     Как-то раз несколько прихожанок пришли в церковь помочь убраться: почистить золочёные подсвечники, вымыть окна и т. п.. Пришла с ними и Анна, с пугливой покорностью принялась тереть тряпочкой оконное стекло. Прочие дамы, девушки и старушенции работали бойко, кто с искренним, кто с напускным усердием. Переговаривались, даже пересмеивались иногда: отец Фёдор был в храме, а при нём благоговейно помалкивать как-то не получалось. Он легко передвигался от одной женщины в платочке к другой, сверкал артистически белозубой улыбкой, одной помогал положить на пол тяжёлый, чуть не в рост человека, подсвечник, другой подносил ведро с чистой водой, третьей говорил что-то смешное, и она конфузливо хихикала куда-то в согнутую кисть руки… Анна же молча тёрла окно, и тяжёлая коса её качалась не то как тягостный маятник, не то как якорная цепь…

     - Аня, полно вам…

     Молодая женщина повернула к священнику круглое лицо, и опять пронзила сердце отца Фёдора острая жалость при виде её голубых глаз, переполненных беспокойством и

тоской.

     - Оставьте, другие вымоют. Идёмте-ка лучше в «домик». Мне поговорить с вами хочется…

 

     Тишина, как известно, бывает разной. Краткая пауза после того, как сообщат дурное известие, – всасывает звуки, как в воронку. Пауза эта обволакивает всё чем-то бесцветно-серым; осознание случившегося мерцает в этом сером, как холодная сталь. Тишина в зрительном зале, когда постепенно меркнет свет и смолкает чей-то последний торопливый кашель, – не пустая: и сердце, и весь зал на две-три секунды заполнены надеждой, ожиданием чуда. Из этого безмолвия первый звук вырастает, словно чудесное дерево.

     Тишина в комнате отца Фёдора была теперь грустная и пустая. Точно вот работал кое-как, ослабевая постепенно, некий механизм… И вот окончательно остановился. И медленно осознаётся его ненужность теперь и бессмысленность… Даже стенные часы сейчас стучали слишком тихо и слишком мерно, как бы подтверждая: «Належды нет… нет… нет… нет…»

      - Значит, никогда-никогда вы в Бога не верили?- спросил, наконец, отец Фёдор, раздумчиво и осторожно вращая чашку на блюдце.

     Анна отрицательно покачала головой.

     - Ну да, а в церковь ходили, потому что так мама хотела… А потом – муж… Так?

     Анна кивнула дважды, продолжая смотреть куда-то в угол.

     - И… даже в детстве не верили?

     Она устало и болезненно прищурилась, припоминая.

     - Я всегда маму боялась. Я, когда была маленькая, думала, что она самая главная… Начальница над миром. А Бог… Н-ну, он вроде сослуживец её… У меня ведь папы не было. Вот мне и казалось, что она может когда-нибудь Бога к нам домой позвать, чтобы Он меня вместо папы отругал или наказал как-то… Вы знаете, мама моя человек властный. Я всегда её боялась. И что есть какой-то Бог, который её сильней и… могущественней, что ли… даже представить не могла. Да не только я, - все маму боялись… И боятся. Кроме вас…

     Анна слабо усмехнулась.

     - А вы её любите, Анечка?

     - Я? Я… наверно… никого не люблю, отец Фёдор.

     - Совсем никого?

     - Мне трудно было любить. Подруг в школе не было. Я думала: как их домой приведу? Вдруг они маме не понравятся? И в институте так же было. Там мне, правда, понравился один… На один курс старше.

     - И что?

     - Я сказала ей… И мама запретила категорически нам общаться. Сказала: «Какой жених?! Какая свадьба?!» А я о свадьбе и не думала даже… Просто хотела с ним… встречаться.

     - А как же вы с Сашей сошлись?

     - Он маме понравился. Увидела его в храме нашем, говорит мне потом: «Вот это твой муж. Давай, готовься – скоро поженитесь.» Ну и… поженились. Потом родила Никиту…

     - А Никиту-то и Настюшу вы любите? Детей-то своих?

     - Не знаю… Я вот помню, когда рожала – очень больно было. Совсем плохо. А я всё боялась, что громко кричать буду… Знаете, меня, когда в больницу собирались везти, мама в прихожей строго так сказала: «Ты там будь на высоте! Не ори громко, не позорь меня перед людьми!»

     Священник не выдержал, прижал к глазам ладони и простонал:

     - Господи!... Это же… Как же это?!!..

     Аня побледнела, с ужасом впилась в него глазами.

     - А вы ей только не говорите, отец Фёдор! Пожалуйста, не говорите, ладно?...

 

     По счастью не так уж часто такое бывало… Но всё же бывало, когда отец Фёдор ощущал полную беспомощность. Как, как происходят такие вещи?? Молодая, здоровая, полноценная женщина… красивая… А внутри – только дикий животный страх перед матерью. Страх, вытеснивший все почти прочие чувства и даже её, анечкин, материнский инстинкт! Какое-то нечеловеческое, чудовищное существование – машинальное, полубредовое, с задавливанием, сжатием души до размера копейки!!! Да лучше бы ей, Ане, взбунтоваться, надерзить матери, развестись с мужем… Да и в церковь зачем ходить, если веры ни на грош?! Боже, отчего она не ушла из дома ещё в юности?! Почему не стала возлюбленной того, который на один курс старше, пусть бы даже он и оказался негодяем, прохвостом?!... Всё бы лучше, чем такая покорность, такое самоуничтожение из-за страха перед матерью… А ведь дело-то, пожалуй, не только в матери. Евгения Михайловна человек трудный, деспотичный – уж не без того. Но, видно, с рождения в самой Анечке заложена была… нет, не кротость – овечья, бессмысленная покорность и слабость. И как только она живёт в таком состоянии?! Как рассудок такое выдерживает?!..

 

     Время шло. Постепенно семья Топтуновых отходила от отца Фёдора. Спокойней, привычней было исповедоваться отцу Михаилу, в меру строгому, очень представительному и внушительному. Говорил он вещи понятные, «правильные», требующие дисциплины и простого выполнения. «Что можно и чего нельзя кушать в пост», «сколько раз читать такую-то молитву», «какие книжки можно, а какие нельзя читать детям», «в какое конкретно «святое» место нужно поехать на каникулах»…

     Евгения Михайловна, правда, заметно смягчилась и уже не так надменно стоит в храме. Временами она даже совсем по-детски, доверчиво улыбается собеседнику, и  если прежде она часто реагировала на что-то с раздражением, - теперь грустно отворачивается и  задумывается. И внуки перестали её сторониться, как бывало раньше. А бесстрашная Настька даже иногда развлекается тем, что выдёргивает ниточки из бахромы бабушкиной шали.

     С отцом Фёдором Евгения Михайловна здоровается чуть заискивающе, но исповедоваться ему отчего-то побаивается. Наверно, не хочет ещё одного «душевного переворота». Не готова…

     Александр Топтунов же старается отца Фёдора не замечать. За благословением не подходит и только хмурится. Кое-кто деликатно и очень убедительно объяснил ему, что такие, как отец Фёдор, батюшки в православной церкви есть, но, слава Богу, их немного и нужны они для тех, кто «любомудрием увлекаются». А спасение-то не в мудрствованиях, а в смирении и… т. д.. Ну а отец Михаил особо отмечает Александра Топтунова, называет в глаза «опорой семьи и храма». Молодой отец из-за этого чувствует прилив сил и рад горы своротить от такого отношения настоятеля. Последний же после этакой «победы» стал много добрее и терпимее относиться к отцу Фёдору, с которым у них отношения всегда были сложноватые…

     Очень жаль было отцу Фёдору потерять топтуновских детишек. Никитка, увидев его в храме, отводит глаза и становится печальным. Был случай, мальчик, ожидая родителей, стоял на коленках перед скамейкой в церкви и, прижимая к ней листок бумаги, рисовал что-то. Отец Фёдор подошёл и погладил Никитку по остриженному под горшок затылку. Никитка обернулся, нахмурился, совсем как папа, закрыл рисунок всем телом. Священник покраснел и, сказав: «Прости, милый, не хотел тебе мешать», поспешил отойти.

     А запуганная Анечка забеременела. Жалобно-старомодное её платье распирается круглым животом, и бледно-сиреневая курточка с трудом застёгивается спереди. Анечка стала сонной и вялой, но зато иногда улыбается – слабенько, словно бы через силу. Отца Фёдора, как и муж, старается не замечать, но, проходя мимо него, чуть розовеет и, вроде бы, что-то произносит беззвучно. Интересно, что?

 

            

     Окончание следует.      

                                              3

 

 

 

     Сходятся, женятся, рожают… Вот у Топтуновых двое детей. Пока двое. Вряд ли они на этом остановятся, - горазды детей рожать эти православные! Я-то лично ничего против не имею… Пусть их рожают. Не уверен, правда, что много хорошего эти дети увидят. В нашем-то грешном-то… мире-то… А детишек вообще-то жалко.

     Был первый по-настоящему весенний день. Ожило небо. Ожила земля. Точно треснуло и осыпалось мутное стекло, за которым оказалось нечто радостное, сверкающее, золотое. Дымчатые облачка летели по небу быстро и весело. Солнце, как любимая после разлуки, бросилось на город, топя его в ласках. Еле слышный хрустальный звон стоял в воздухе, и дышалось удивительно легко, как дышится, когда первый раз выходишь на улицу после болезни.

     Отец Фёдор вышел из храма. Пока дошёл до своего домика цыплячьего цвета, человек пять подскакивали за благословением. Священник с радостью отметил, что сегодня в них, в этих склоняющихся перед ним фигурах, было больше какой-то весенней бодрости, нежели раболепства. А на лавочке рядом с домиком сидел Никитка Топтунов. Руки глубоко засунуты в карманы грязноватой малиновой курточки, взгляд печален, даже скорбен. Особенно бросалась теперь в глаза строгая худоба его серьёзного личика. Священник шагнул к нему.

     - Здравствуй ещё раз, добрый молодец! Что кручинишься-то? Неприятность какая приключилась, что ли?

     Мальчик машинально встал. Не вынул даже, а с усилием вытянул руки из карманов, точно за пальцы его цеплялось что-то. Не глядя на отца Фёдора, пробурчал:

     - Ничего не приключилось… Просто… всё нормально…

     - Нормально? Хочешь, посидим вместе?- и священник сел на лавочку, ласково приобнял Никитку за плечи, усадил рядом.

     Мальчик напрягся, сдвинул брови. Отец Фёдор потрепал его по спине.

     - День сегодня особенный какой-то, да? Смотри, как солнышко расплескалось… Хорошо!.. А ты такой пасмурный, хмурый. Это, брат, жалко. Господь так нас порадовать захотел, весну нам дарит… А тебе и дела нет. От солнышка отворачиваешься…

     - Это не мне Бог весну дарит,- неожиданно произнёс Никитка.

     - Почему же? Чем ты хуже других?

     Желваки у мальчика задвигались совсем как у взрослого мужчины, на которого обрушилось горе. Он молчал.

     - Слушай, Никит, если не хочешь говорить – не надо. Только жалко будет, если ты из-за какой-нибудь безделицы так огорчаешься. А если что-то серьёзное случилось… Лучше бы рассказал мне. Ты же знаешь, я тебя люблю и всегда рад помочь, чем могу.

     - Отец Фёдор…- у мальчика от напряжения даже кожа ходила на висках.- А что в аду с людьми будут делать?

     Отец Фёдор вздохнул.

     - Знаешь, милый… Мне вот кажется, что в аду не жарко и нет там никаких котлов, сковородок и «адского пламени»… Там, по-моему, очень холодно должно быть.

     - Холодно?- Никитка оживился и даже повернулся всем корпусом к батюшке.

     - Холодно, милый, и очень скучно. Ведь ад – это место, куда те попадают, кому с Богом быть не хочется. Вот представь себе: праздник, бал какой-то… В залах огни, разноцветные фонарики всякие… Танцуют люди, смеются. Всем так хорошо, так весело друг с другом! А есть те, кто не пожелали на бал явиться. Почему? Ну, например, не захотели вместе со всеми радоваться… Не поверили, что там, в залах этих прекрасных, праздничных, им так же хорошо будет, как и другим. А кто-то из упрямства на улице или в прихожей остался. Из принципа, как говорится…

     - А это… Ад, значит, на улицу похож?

     - Не знаю, голубчик, я там не был. Почему-то мне кажется, что он похож на серую пустую комнату. Или на пустырь, где ничего не растёт… Короче, скучное и безрадостное место. Именно безрадостное, оттого что там никто не верит в то, что есть Свет и Радость… Да, а что это ты адом так заинтересовался? Думаешь, тебя там ждут?

     Мальчик поглядел на отца Фёдора с таким невыразимым страданием, что священник даже испугался.

     - Господи, да что случилось-то, голубчик?! Не томи душу, выкладывай!

     - Я, батюшка… рассердился тут вчера…

     - И что?

     - И это… Бога дураком обозвал…

     - Так… За что же ты Его так?

     - Понимаете… Мне машинку такую дядя Сеня подарил… красивую… Я у Бога попросил: пусть она никогда не потеряется и не сломается… Вот… А сегодня у ней дверка случайно отломилась…- скупые горючие слёзы катились по твёрдым мальчишеским скулам.- И я… я и крикнул Богу: «Ах ты дурак!»… Вот…

     - И теперь, значит, к адским мукам готовишься?

     - Угу…

     Крепко прижал Никитку к груди отец Фёдор, засмеялся сквозь слёзы и с великой благодарностью взглянул на весеннее щедро синеющее небо.

     - Мальчик ты мой бесценный! Любимый ты мой Никитушка!.. Вот скажи, мой хороший, если тебя кто-то дураком обругает – товарищ твой, сестра или, скажем, мама; простишь ли ты их?

     Прижатая к батюшкиной рясе головка утвердительно закивала.

     - Так разве не простит тебя Господь при Его бесконечной милости и любви ко всем нам?! Ах, мой мальчик, не словами, а делами, самыми гадкими поступками, часто оскорбляем мы Бога… И прощает Он нас, так как безгранично милосердие Его. И чего только ни скажешь в сердцах-то! И на Бога, бывает, начинаешь роптать… Это всё от глупости и слабости нашей. А Бог-то мудр, силён и добр. И от нас ждёт мудрости, силы и доброты, потому что создал нас по Образу и Подобию Своему. И разве отправит Он в ад того, кто в раздражении обругал Его?!!! Спаситель наш, Иисус Христос, дал унизить, осудить и распять Себя – и простил их всех! Ради чего, Никитушка? Да ради того, чтобы не боялись мы Бога, Создателя нашего, а любили и во всём доверялись Ему! Не из страха мы должны добрыми и честными быть, а потому, что так правильно, так лучше для нас самих!!.. Ведь не Господь, а ты, ты сам! – себя решил в ад отправить. За Бога решил!.. А ведь ад и при жизни себе устроить можно, если вот так, как ты из-за одной дурацкой фразы на себе крест поставить!... Ты уж раскаялся, поцелуй вот крест мой… И запомни, мой любимый: раскаявшись, нужно поскорей забывать свой грех. Не должен он тебя держать, висеть на тебе, как камень. Знаешь, сколько у взрослых грехов-то? Если бы мы с покаянием и надеждой на прощение не расставались с ними, - раздавили бы они нас горой каменной!..

     Ну, успокоился? Иди теперь, радуйся солнышку, весне. Это ведь и для тебя Бог постарался, чтобы ты поменьше унывал…

      Кажется, всё, что было возможно показать из старых работ, - показал. Новых давно не делал: вдохновения не было и вообще… Вот остались только несколько иллюстраций к Довлатову. Уж и не помню, когда их делал… Минуточку…

     Да, вспомнил! Примерно в 95-м году. Довлатов – последний из прочитанных мною писателей, который вызвал восторженные чувства. Именно в таком состоянии и рисовал я эти иллюстрации. Обычно я набрасываю рисунок карандашом, а потом уже делаю прорисовку пером и тушью. Но в данном случае я рисовал сразу пером, в свободной, «набросочной» манере. Самого Довлатова, точнее его лирического героя, я, конечно, стремился сделать похожим на него самого. Но поскольку я придумал для себя специальное ограничение: не использовать в работе в качестве подсобного материала чужие рисунки и фотографии, - изображённый по памяти писатель получился не очень похожим на себя. Зато характер его, кажется, передан верно.

     Мог бы ещё много чего понаписать о Довлатове и моём к нему отношении, но… что-то не хочется. Нет настроения. Итак, иллюстрации…

1.Довлатов с друзьями.

 

 

 

2."Сергей Довлатов".

 

 

 

3.Сцена из "Заповедника". Это когда к нему приезжает жена...

 

 

 

4.А это из "Чемодана". Глава "Зимняя шапка". Сцена в гостинице, где какие-то бабы облепили его двоюродного брата. А сам он (автор) "унизился до того, что стал читать газету"...

 

 

 

5.Ну, тут всё понятно - "Зона". Зэки играют спектакль "Кремлёвские звёзды" к юбилею Ленина.

 

 

 

6.Тоже из "Зоны"...

 

 

 

7.У главного редактора Туронка ("Компромисс").

 

 

 

8.Опять из "Компромисса". Глава, в которой описывается, как автор с фотографом Жбанковым делают репортаж о передовой доярке. Эпизод, где героев обрабатывают райкомовские шлюхи.

 

 

 

9."Филиал". Довлатов покупает зубную щётку для своей "первой любви".

 

 

 

10."Чемодан". Глава "Шофёрские перчатки". Там автор наряжается Петром Первым и встаёт в очередь за пивом... Ну, кто читал, тот помнит, разумеется. А тому, кто умудрился не прочитать - объяснить в двух словах невозможно.

                                                     2

 

 

     Сходятся, женятся, живут вместе… Простите, это я всё о своём. Знаете, эти мужья с жёнами… Да вот взять хотя бы Александра Топтунова. Ясноглазый глава семейства исповедовался и причащался еженедельно. И всё необходимое, что полагается делать в храме, выполнял чётко, старательно, даже чуть демонстративно. Но смущала отца Фёдора некоторая искусственность его поведения. Знаете, на что оно было похоже? Вот есть в сказках, в мультфильмах всяких – железные дровосеки, ожившие куклы, деревянные человечки. Они что-то делают – лес рубят, танцуют, строят домики. И всё у них получается ловко и ладно, - и глаза этих существ сияют радостью, но… Когда такое несколько механическое воодушевление видишь у высокого бородатого мужчины в храме – как-то невольно испытываешь неловкость… Особенно, если они, мужчины эти, - такие пронзительно-ясноглазые…

     Каялся Александр Топтунов, отчётливо и с аффектацией перечисляя свои грехи. Слушая батюшку, всякий раз прижмуривался от желания вникнуть в смысл произносимых слов. И чаще всего на лице его было выражение неестественного, и вправду какого-то кукольного счастья. Однажды после службы Топтунов зашёл в «домик», где проводил приватные беседы со своими духовными чадами отец Фёдор. Хотел посоветоваться со священником , можно ли его детям смотреть американские мультфильмы. Нет, конечно, вообще их смотреть нельзя – там и герои все такие… словно из ада выскочили…

    

     - Это Микки Маус-то из ада выскочил?- чуть приподнял бровь отец Фёдор.- Или Дональд Дак? Да-а, Саш… Прелюбопытные у вас представления об аде… Вы ведь слышали о Диснейленде?

     - Да-а, парк такой в Америке,- Топтунов испуганно понизил голос.- Там аттракционы всякие. Приманка для детишек неразумных…

     - Выходит, американцы «ад на земле» построили? Как интересно!... А самое интересное – со всего света «неразумные детишки» туда попасть стремятся!

     - Так ведь неразумные же, отец Фёдор!- растерялся немного Александр Топтунов.

     - Вряд ли самый неразумный ребёнок или взрослый будут в ад стремиться,- покачал головой священник.- А если вы имеете в виду то, что детей яркими картинками и головокружительными аттракционами стремятся отвлечь от духовной жизни…

     - Да ещё как стремятся-то!- как-то не по-мужски всплеснул руками Александр.- Всюду эти рожи бессмысленные (прости меня грешного!), эти русалочки и зверьки пучеглазые… Я вот хотел Никитке новый пенал купить, а в магазине – на всех пеналах, тетрадках, сумочках – либо марсианин дебильный, либо утёнок с такой ухмылкой, что… Страшно делается, отец Фёдор!

     - Страшно?

     - За детей моих страшно, батюшка. И за других ребятишек тоже…

     - Ох, Сашенька, как же вы низко себя цените, если боитесь, что нарисованный мышонок или утёнок больше влияния будут на ваших детей иметь, нежели вы сами!... Нет, разумеется, часами мультики смотреть для ребёнка вредно. Хоть наши, хоть американские – не суть важно. Однако, голубчик, не менее вредно себя и детей запугивать и шарахаться от утят и мышат, как от… ну и впрямь, как от видений адовых! Я мультфильмы диснеевские знаю. Некоторые даже очень люблю – «Пиноккио», скажем, или «Белоснежку». Только не в мультфильмах дело, Сашенька! Вы в себе самом не уверены! Вы всерьёз убеждены, что ваш отцовский авторитет, ваша любовь к детям – не выдержат конкуренции с Диснеем!

     Наконец-то сползла с топтуновского лица елейная маска! Светлые глаза оживились раздражением и беспокойством.

     - Так я из любви как раз и стараюсь оградить Никиту с Настей от соблазнов всяких…

     - Детей не столько стоит ограждать от соблазнов, сколько учить противостоять им! Ну, запретите вы им мультики смотреть, так те же одноклассники Никитки будут при нём их обсуждать. Да и сами вы говорите: везде, на тетрадях и пеналах – диснеевские зверьки. Что прикажете делать вашему мальчику? Уши затыкать и глаза зажмуривать? Так это получится не противостояние соблазнам, а… истерия какая-то!

     - Так что же делать?

     - Для начала понять: главный соблазн в детстве – поддаться страху, спрятаться в щёлку какую-нибудь от разных кошмаров. А дело родителей – не усугублять состояние паники в их ребёнке, а вселять в него уверенность в Божественной Защите, перед которой и мнимые и реальные опасности – рассыпаются в прах. Детей и так часто кошмары мучают, бармалеи и крокодилы преследуют, а вы к этой компании ещё и «волшебный мир Диснея» хотите пристегнуть? Это вы сами боитесь «адских видений», вот и находите их то там, то здесь. Вы, верно, много чего в детстве боялись?

     - Не помню…- Александр мрачно отвернулся.

     - Боялись-боялись! А теперь и чадам своим страхи свои навязываете. «Это не смотри, то не трогай»… Модная одежда – соблазн, конфеты – соблазн, Диснейленд – вообще «ад на земле»! Разве можно так жить – поминутно оглядываться, не подкралось ли откуда искушение? Вот вы, Саш, добрый человек?

     - Стремлюсь быть добрым, отец Фёдор.

     - Жену свою любите?

     - Н-ну… конечно, долг христианский обязывает…

     - Какой долг?!! А если завтра патриарх объявит, что теперь ваш долг христианский: бросить жену и детей – бросите, значит?

     Александр вытер вспотевший лоб и вдруг резко, с исказившей голос злобой выкрикнул:

     - Я на Бога надеюсь!... В церкви защиты и поддержки ищу!... Потому что слабый я, понимаете?!!... В мире этом страшно-то как, батюшка!!!..

     - Вот!... Наконец-то слышу истинный ваш голос, Саша! Вы себя слабым и жалким считаете, а в Боге ищете могучего защитника. Так вот в Сицилии прибегают за поддержкой к «крёстному отцу», главе мафиозного клана… И подчиняются и служат ему, как господину, чтобы он в случае опасности – прикрыл и поддержал. Разве же это вера?! Сильный и добрый человек знает: Бог в нём самом живёт. И в церковь такой человек идёт не потому, что таков «долг христианский», а чтоб глубже, сильнее почувствовать Бога в себе. Чтобы не дать угаснуть огню любви - к жизни, к ближним своим, к себе самому, наконец!!! Ведь любовь-то и есть не что иное, как понимание того, что Бог всюду. И в вас, и во мне, и в жене вашей, и в детях… Не поверите – даже в тёще вашей!

     Александр глянул на священника и рассмеялся. Хорошо так рассмеялся, с облегчением каким-то…

     - Во всех нас и в мире сём – бесконечные мудрость, сила и доброта Господни. А когда мир отвергают, называют его греховным, полным соблазнов, - лично мне стыдно становится. Это всё от маловерия, от того, что боимся, как бы зло сильнее нас не оказалось. Отсюда и страхи, и преувелечение опасностей, и отношение к церкви и обрядам, как к средству самозащиты. Вы, Саш, не обижайтесь, но вы веру свою, как бронежилет на себе носите. А ведь все обряды наши должны служить освобождению души, а не закрепощению её.

     Будьте веселы, свободны и бесстрашны! Тогда и в голову не придёт идти к священнику за советом: смотреть ли деткам вашим мультфильмы Диснея или нет…

 

Продолжение, возможно, ещё будет... 

      Сходятся, женятся, живут вместе… Вот ещё рожают довольно многие… А зачем?... Нет, я не дурак, я просто спрашиваю. Интересуюсь, так сказать… Что-что?... Нет, если женюсь – и тогда не буду понимать. Даже, наверно, ещё меньше буду понимать… Сейчас объясню, если вам интересно…

     Среди многочисленной паствы отца Фёдора была и семья Топтуновых. Аккуратно приходили каждое воскресенье к ранней службе. Муж – рослый, ясноглазый, с добросовестно отпущенной православной бородой невразумительно-золотистого оттенка. Ясность его взгляда заставляла отца Фёдора несколько напрягаться: слишком много видел он таких вот – целеустремлённых мужей, бесстрашно глядящих в будущее. Как правило, твёрдыми у них были не дух, а головы. Веру они подменяли кропотливым соблюдением обрядов и, требуя того же от всей семьи, безнаказанно тиранили её, уверенные в том, что всё делают ради её блага. Впоследствии отец Фёдор убедился, что Александр Топтунов не домашний тиран, но… Об этом позже.

     Жена его, Анна, тоже рослая, очень красивая молодая женщина со светлым приятно полным и тревожным лицом вызвала у священника с первой встречи – сочувствие и острое, физически ощутимое, желание помочь и чем-то утешить. То, что такая полноценная, великолепно скроенная, сочно-женственная особа всегда с тревогой осматривается по сторонам и глядит на священника с детским страхом – было невыносимо. И тяжёлая коса её как-то совсем неуместно висела под скромным платочком, богобоязненно стягивавшим голову. И скромная бледно-сиреневая курточка поверх платья фасона «вдова неизвестного солдата» никак не подходила ей. А главное – в храме (отец Фёдор ясно видел это) ей было как-то неспокойно, выражение тоскливого ожидания никогда не покидало её лицо.

     Детей у них было пока двое, - в выцерковлённых семьях принято считать, что чем больше детей, тем лучше. Да и предохранение некоторые батюшки почитают серьёзным грехом: проделывать это только ради ублажения плоти? Срам какой!!.. Да, а детей было двое. Старшенького звали Никитой. Было ему восемь с половиной. Серьёзный и сосредоточенный мальчик, постриженный под горшок, да ещё с волосами тёмно-пшеничного цвета. Плюс недетски твёрдые скулы и подбородок, глаза особой светлой голубизны (отец Фёдор говорил про них: «глаза цвета седьмого неба»)… Одним словом, - крестьянский мальчик из поэмы Некрасова. В храме всегда стоял смирно, грехи свои на исповеди перечислял неторопливо, вдумчиво, причём ещё свистяще хриплым голосом. И это тоже отчего-то огорчало отца Фёдора. Он всё ждал, когда же, наконец, Никитка развеселится, начнёт баловаться (пусть даже и в храме), когда же он вырвется из этой своей одеревенелости. Одно радовало: мальчишка обожал младшую сестру. Он всегда старался быть к ней поближе, а при тяжёлом колыхании людей, наполнявших церковь в большие праздники, притягивал её к себе за плечи, чтобы кто-то ненароком не толкнул её.

     Меньшая же, шестилетняя Настька была единственным живым человеком в семье. Точнее, естественным и вполне свободным. Она и «цветом» удивительно отличалась от пшенично-льняных своих близких: шустрая тёмно-каштановая вертушка с чёрными и влажными, как маслины, глазами, из которых так и брызгало смехом, лукавством и жизнелюбием. Всегда сразу можно было найти её взглядом в храме: белый платочек порхал с места на место, и даже если Настьку принуждали стоять смирно, она выворачивала шею, вертела головой, тянулась ко всему, что находилось поблизости, то подбирая с пола свечной огарок, то пытаясь стащить с пальца матери обручальное кольцо, то теребя один из цветков, стоявших в вазе под иконой. Однажды, когда отец Фёдор благословлял её, она проворным движением ощупала рукав его рясы – хотела, видно, проверить, что за ткань такая интересная. Родители, погружённые в благостность, не обратили внимания. Потом же, когда всё семейство отошло в сторонку, маленькая вертушка украдкой помахала священнику издали рукой. Из-за этого отец Фёдор полдня ходил счастливый. Столько дружелюбия, кокетства и веселья было в жесте Настьки…

     Был и ещё один член семьи, изредка появлявшийся в церкви. Бабушка, мама Анны, -Евгения Михайловна. Грешным делом, отец Фёдор и рад был, что она появляется редко. Надменная, с нервным, изрезанным морщинами лицом, она стояла всегда в храме не просто прямо, а даже как бы чуть выгнувшись назад, на манер лука для стрельбы. Зимой её строго седые волосы покрывала вязаная беретка, а на плечах лежала шаль с мелкими едва живыми цветочками. И беретка и цветочки не имели никакого определённого цвета. Да и сама Евгения Михайловна казалась бесцветной, но не в смысле – незаметной, а напротив – зловеще выделяющейся всем своим скупым по цвету силуэтом на общем фоне. Так притягивает и неприятно беспокоит взгляд то место на стене, где оборвались обои, и где темнеет шероховатое серое пятно голой стены. Властных женщин отец Фёдор недолюбливал, хоть и знал при своём богатом пастырском опыте, что, как правило, «властность» - один из способов защититься от непредсказуемости и опасностей жизни. Мало кто выглядит таким несчастным, как властный человек, когда униженным оказывается он сам, а не другие.

     В память отцу Фёдору врезался один эпизод: вот Пасха, после службы прихожане поздравляют друг друга, обмениваются подарочками. И тут Евгения Михайловна подходит к какой-то интеллигентной даме, похожей на благородно увядшую розочку, крепко берёт её за локоть и говорит что-то, в назидательном ритме качая указательным пальцем. После чего неторопливо достаёт из сумки деревянное крашеное яйцо и с силой вкладывает его в руку подавленной собеседнице, сжимает и яйцо, и руку деревяшками своих ладоней и что-то ещё отрывисто говорит ей в ухо, а потом резко отпускает  и окидывает свысока гордым взглядом, исполненным радости своего превосходства. Короче, так она поздравила свою знакомую… У отца Фёдора она никогда не исповедовалась, и он с одной стороны сожалел об этом (хотелось бы всё же понять эту гордую даму), а с другой испытывал удовлетворение от того, что нет необходимости общаться с малоприятным ему человеком… Но вот тут-то и начинается, собственно, самое важное…

 

 

 

                                                 1

 

 

     Однажды Евгения Михайловна решилась, наконец, исповедоваться отцу Фёдору. До того грехи ей отпускал настоятель отец Михаил, важный, солидный, с белой бородой, опахалом лежавшей на груди, и несколько смазанными, полурастворившимися в благостности чертами лица. С пожилой дамой он был подчёркнуто почтителен, снисходительно посмеивался, а один раз, прощаясь, глубоко ей поклонился, вызвав недоумение и зависть других немолодых прихожанок. Само собой, Евгения Михайловна оставалась весьма довольной таким исповедником.

      А тут… Ну, ежели предельно честно, по-простому, - захотелось женщине проверить, так ли уж хорош этот самый отец Фёдор, о котором столько говорят. Причём, она уверена была заранее, что он, конечно, совсем не хорош, намного глупее её, Евгении Михайловны, а репутация его раздута всякими мелкими и ограниченными людишками, которые и не знают, что в этой жизни является истинной ценностью. Ей хотелось придти, внимательно выслушать отца Фёдора, выяснить, где у него самые слабые и уязвимые места, а затем внезапно «поставить его на место». Именно так ей хотелось, хотя и сама Евгения Михайловна не знала, как и зачем ей ставить на место отца Фёдора. «Посмотрим, посмотрим, что это за чудо-батюшка такой,»- усмехаясь, думала она и, когда дошла до неё очередь, с ошеломительным достоинством шагнула к аналою, рядом с которым стоял красавец-священник с внешностью не то белогвардейского офицера, не то испанского гранда.

    - Вот, значит, дождалась я общения с вами, отец Фёдор,- начала она, улыбаясь со значением, намекая на знаменательность момента…

 

     Через сорок минут священник отделился от согнувшейся и обмякшей фигуры Евгении Михайловны и сказал с сожалением и горечью другим, стоявшим в очереди на исповедь:

     - Голубчики, родные мои, простите великодушно… Потерпите ещё немного, очень у нас серьёзный разговор с сестрой нашей… Вы пока, если можете, помолитесь за неё… Очень ей тяжко, бедной…

     И, вернувшись к Евгении Михайловне, продолжил:

     - Это, Евгения Михайловна, естественно, что вы пришли ко мне, как вы выразились, с «камнем за пазухой». Так ведь чаще всего и бывает: если на сердце у тебя камень, то ты ещё и полную пазуху их наберёшь, чтобы и окружающим тоже перепало…

     - Простите, отец Фёдор!- опять из её глаз выкатились слёзы и ушли в глубокие морщины на скулах.

     - Полно, голубушка, не убивайтесь вы так… Хоть и горько вам теперь, а всё же есть причина и радоваться. Теперь-то уж ни к чему вам будет искажать свой облик, представляться сверхчеловеком, если вы, слава Богу!, честно сами в себя заглянули. Тоже это далеко не всегда и далеко не всем удаётся… А с вас теперь такую тяжесть зато Господь снял!

     - Что делать-то, батюшка?

     - А я ведь вам уже сказал. Живите. Вы ведь несмотря на возраст ваш – не жили толком! Некогда вам было, всё правоту свою доказывали. И винить вас в том не хочу. Вас, моя хорошая, слишком мало любили. Даже дочь – и та больше боялась, чем любила…

     - Потому что я чудище, а не человек…

     - Ну-у-у, раз принялись изничтожать себя – значит уже в чувство приходите. Это, голубушка, радует. Поймите, нелюбимым быть – тяжкое испытание. Быть любимым так же необходимо, как дышать или ходить… И любить самому - необходимо. Вы вот и дочь, и внуков любите. И они вас полюбили бы, если бы вы не мяли так и не ломали их, чтобы в схему вашу, как в чемодан, уложить. Знаете, от отсутствия любви вы совершенно опору потеряли. И в чём же её искать стали? В принципах! В правилах каких-то железных, по которым всем якобы жить нужно. А какие принципы и правила помогут, когда любви нет?! Вот и вышло, что вы не столько жили, сколько упивались тем, что «жизнь знаете». От дочери каждый вечер отчёта требовали о том, как она день провела… А сколько раз её поцеловали? Приголубили? Не до того было? Всё боялись принципами поступиться…

     - Я теперь… я в ноги ей брошусь!

     - То-то она, несчастная, перепугается! Нет уж, Евгения Михайловна, в другую крайность бросаться не следует. И опыт жизненный, кстати, у вас есть. И полезной быть близким своим вы весьма способны. Только уж привыкайте постепенно хватку свою железную ослаблять. И спину такой натянутой не держите. Вот теперь вы сутулитесь, смягчились вся… Даже, простите, погладить вас захотелось…

     Отец Фёдор действительно ласково провёл несколько раз по ещё подрагивающей после слёз спине женщины. А она вдруг рывком повернула к отцу Фёдору набрякшее от слёз лицо и скороговоркой произнесла:

     - А я ещё, чудище проклятое, на Пасху-то, какой грех тяжкий совершила! Сослуживице своей яйцо деревянное купила, а внутрь – оно такое, из двух половинок, знаете? – сто долларов засунула… Дура безмозглая! Ей, знаете, денег не хватает: зять не работает, дочь беременная… Додумалась, да? В яйцо пасхальное – деньги эти поганые засунула! Тоже от самолюбования. Осквернила символ Воскресения Христова!!

     Живо припомнив сцену с вручением яйца, отец Фёдор смешался, задумался… И вдруг рассмеялся и тряхнул головой.

     - Ну, перемудрили, конечно, Евгения Михайловна. В конверте оно как-то приличнее… Я, признаться, и шоколадные яйца не особенно люблю, когда дарят… Но, с другой-то стороны, освящённые яйца мы едим… Фу ты, глупость какая! Сам запутался… Бог с ними, с долларами вашими! Подарили – и замечательно! Не цепляйтесь за пустяки, это опять принципиальность ваша отвлекает вас от главного. Живите счастливо, свободно и не бойтесь любить! А железные принципы –  в металлолом! Без сожаления! Всё, и так уж людей в очереди измучили… Господь и Бог наш, Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти, чадо Евгения, и аз недостойный иерей Его властию мне данною прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

 

 

 

     Возможно, будет продолжение.

      В начале 90-х проиллюстрировал баллады Высоцкого к фильму «Стрелы Робин Гуда». Тогда ещё я умел любить что-то страстно, до ощущения полёта, до самозабвения. Об отношении к Высоцкому вообще, писать сейчас не хочу – боюсь увлечься и потопить и себя, и читателя в словах. А если ограничиться одним предложением: Высоцкий формировал мою личность и всегда укреплял мой дух, внушая, что любовь должна быть действенной, выражающейся в поступках. Ну а баллады к «Робин Гуду»…

     Впервые я услышал их, когда мы с братом и мамой пошли в кинотеатр на фильм о «Доблестном рыцаре Айвенго», где они впервые прозвучали публично. В «Стрелы Робин Гуда» они не попали из-за запрета чиновников. И кинозал, и весь мир раздвинулись до возможных и невозможных пределов, когда во всю ширь экрана растянулась крепостная стена с башней, пошли титры, а сверху рокочущим потоком полилась, стилизованная под средневековую, музыка, и завибрировал, заметался чудным всё согревающим пламенем хриплый голос. Да, это было прекрасно…

     Позднее мне удалось переписать эти баллады с телевизора, когда в перестройку показали «авторский» вариант «Стрел Робин Гуда». И тогда-то я и предпринял попытку сделать эти иллюстрации. Нелепо сказал, да? «Предпринял попытку»! Что же, они не получились? Или получились не вполне удачные? Тогда зачем ты их сохранил, а теперь вот публикуешь в своём дневнике? Сейчас объясню. Иллюстрировать песню, как и стихотворение, например, - тяжёлая задача. Попробуй-ка изобразить то, что увиделось, когда впервые услышал ту же «Балладу о времени». Замок, где оживают камни и говорят с тобой квадратными серыми губами… Любовь в виде девы, оплетённой складками белого платья и в венке из неземных цветов… Медленно поднимающиеся бронзовые трубы глашатаев… Медленно скачущие (как бывает только в кино или во сне) всадники с улыбками, которые раздвигают добрые усы и бороды… и падающие перед ними фигуры сдающихся врагов, обезоруженных, в ненужных уже и потому нелепых - стальных колпаках… И лицо – ЛИК самого певца, проступивший сквозь зыбкость этих сменяющих друг друга картин… И ведь явственно я представлял себе и трепет его волос на ветру, и мерные, ритмические движения во время скачки на тяжёлом боевом коне…

     В общем, нет никакой возможности изобразить всё это. Если же попытаться оставить только самое важное - тоже встаёшь в тупик. Получится нечто приблизительное, неполноценное. Да и чисто технически какие-то вещи весьма сложно показать. И я облегчил себе задачу. В конце концов, есть фильм «Стрелы Робин Гуда». Там определённый сценарий. Так пусть мои рисунки будут иллюстрациями к этому сценарию. Таким образом, я ещё и срежиссирую несколько сцен, где могли бы звучать эти гениальные баллады. Тем более, фильм сам по себе – явно не шедевр. Вот и нарисовались несколько работ на тему «Баллады Высоцкого к кинофильму «Стрелы Робин Гуда»».

     Заодно я тогда получил возможность порыться в книгах, восстанавливая бытовые детали конкретной эпохи, попытался отточить технику рисунка и т.д.. Сейчас эти работы кажутся мне совсем «подростковыми», наивными и слабоватыми с профессиональной точки зрения. Но всё же они дороги мне именно как воспоминания о юности… точнее, ранней молодости. И потом, может, как раз ранние и несовершенные рисунки вызовут у кого-то сердечный отклик…

    

      

1.


2.


3.


4.


5.


6.

     Пояснительные тексты к рисункам, которые я составил, - пропали, так как ноутбук мой заупрямился. Или гугл выкинул очередную штуку. Одним словом, нет сил их восстанавливать. Ограничусь только названиями.

 

1."Клинт Иствуд".


 

 

 

 

2.Он же.

 

 

 

3."Прекрасная дама"


 

 

 

 

4.Михал Юрьич.


 

 

 

 

5."Мольериана"


 

 

 

6."Поручик Лермонтов".

 

 

 

 

7.Набросок с натуры.

 

 

 

8.Набросок с натуры.

 

 

 

 

9.И ещё один.

 

 

 

 

10.То, что получилось на их основе.

11. "Чарли".

      Вот ещё один из «старых» рассказов. Вообще их у меня довольно много, но, насколько они интересны - самому, понятное дело, судить трудно. Я могу судить о своём литературном стиле, о степени профессионализма, но никак не о привлекательности моих сочинений для читателей. Потому-то каждый раз терзаюсь сомнениями: публиковать или не публиковать тот или другой рассказ. Просить писать отзывы – глупо, так как, если бы подобная потребность у кого-то была – писали бы. Следовательно, раз не пишут, значит не хотят: кому лень, кому трудно сформулировать в словах свои претензии  или объяснить, чем понравился текст, кто-то боится обидеть автора, а кто-то не может вот так запросто обратиться к незнакомому человеку… Короче, причин не писать отзывы превеликое множество. Да я сам крайне редко это делаю, только если кто-то из знакомых попросит прочитать и поделиться после своими впечатлениями. Вот и получается, что, вроде как, кто-то читает мой дневник, а насколько он интересен им – непонятно. Именно поэтому я и не тороплюсь печатать всё, что есть, а ограничиваюсь наиболее (с моей точки зрения) удачными рассказами. И если кому-то они скрасят вечер-другой, я буду очень рад. В конце концов, писал и пишу я не для того, чтобы самого себя удивить, а с целью поделиться чем-то с окружающими. Если, конечно, им это нужно…

     Да, так вот ещё один рассказ из «старенького». Был такой период, когда я довольно много и интенсивно общался с иностранцами. Например, с одной немочкой, от встреч с которой, остались грустноватые, какие-то тускло-лирические воспоминания. Имя её в рассказе изменено, да и вообще здесь скорее шарж на наше общение, нежели точное изображение. Надеюсь, он кого-то позабавит…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                               Русский устный

 

 

 

     Немку зовут Хельгой. Чуть выше среднего роста, стройненькая. Нерусские щуплые ножки обтянуты чёрными леггинсами. Выше – серенькая бесхитростная кофточка и тончайшая золотая цепочка на рельефно выступающих изгибах ключиц. Лицо? Довольно нежное. Глаза? Есть и глаза. Кажется, серые. Выражение их спокойное, но шансов не дающее. Глаза Хельги щетинятся чёрными иголочками ресниц. Посмотришь в них – извинишься и отойдёшь.

     Волосы хорошие. Улыбка – ещё лучше. И ещё: двигается немка несколько медлительно, с кошачьей осмотрительностью.

     Русский… Русский – это я. Джинсы, куртка, борода. Подробности опустим. Могу добавить, что рядом с немкой выгляжу не очень естественно.

     Хельга изучает русский язык. Приехала в Москву закрепить пройденный материал. Меня попросили пообщаться с ней, чтобы она усовершенствовала русский устный. Вот мы и гуляем вторую неделю. Кусково, Архангельское, Коломенское, речной трамвайчик, Арбат, Кремль, сад «Эрмитаж»… Теперь вот пришли на Патриаршие пруды.

     Солнце плещется в деревьях, растекается по дорожкам и траве. Сидим с Хельгой на лавочке, я рассказываю ей о Булгакове. На разноцветной детской площадке резвятся голосистые дети. Бронзовый Крылов тщетно пытается отвернуться от них. Над водой кружат птицы, напоминающие трефовых тузов.

     - Мищ-ща, чей там сидит?.. Тёмний мужчина в пальто?

     - Это наш сидит. Поэт сидит. Крылов.

     - Как?

     - Кры-лов. Крило-о-оуффф,- подражая иностранному произношению, по-дурацки выдыхаю долгую «ф».- Басни писал,- пантомимически изображаю, как Иван Андреевич писал свои сочинения.

     - Что есть басни?

     - Э-э-э… Истории о животных, которые… В общем, они там говорят, как люди.

     - А-а-а, он словно братья Гримм?

     - Н-не совсем. В баснях главное – не волшебство, а…

     - Что ти сказаль? Большинство?

     - Вол-шеб-ство.

     - Подожди, надо смотреть мой книга…

     Из сумочки извлекается сине-жёлто-русско-немецкий словарь. Я его уже видеть не могу! Находим слово «басня». Хельга понимающе дёргает головой.

     - А, йа-а! Баснья… И о чём его баснья?

     - Да у него их много. Ну, например, о Вороне и Лисице.

     - Кто это?

     - Ворона!- жестом вытягиваю себе клюв, машу «крыльями» и страшно каркаю.

     - А-а, понятно,- серьёзно кивает Хельга.- А другой?

     - Лисица…- тут я задумываюсь. Как её изобразишь, едрёна вошь?!

     Немка цепко держит меня взглядом. Ждёт объяснений.

     - Лиса… рыжая такая… с хвостом.

     - Что есть «хвостом»?

     Встаю, неуверенно показываю, как выглядит хвост. Мамаши, сидящие вокруг детской площадки, тревожно посматривают на нас. Дети открывают рты. Немка морщит лоб:

     - Не понимаю.

     Я, с усталым вздохом:

     - Давай лучше поищем в словаре.

     Пока она колдует с сине-жёлтым словарём, я изучаю ранее упущенные детали её внешности. Она это понимает и потому не слишком торопится. Наконец, лиса найдена. Хельга просит пересказать сюжет басни.

     - Значит так,- обречённо говорю я.- Дерево. Ворона. Во рту – сыр…

     Дети на площадке заворожённо следят за каждым моим движением. Я когда-то мечтал об актёрской славе, но сейчас…

     - Лиса говорит Вороне: «Ты красивая! У тебя чудесные глаза, улыбка…»

     - Улибка?- удивляется Хельга.

     - То есть – клюв. Клюв, говорит, у тебя замечательный. И голос.

     - Что есть «голёс»?

     Открываю рот и, как на приёме у врача, тяну:

     - А-а-а-а!

     Немка чуть отодвигается, дети же – наоборот, начинают приближаться ко мне с ангельскими улыбками. Я нервно кошусь на них и продолжаю:

     - «Спой, светик, не стыдись!» Ну, Ворона заслушалась, хорошо ей стало.

     - Карошо?

     -Хорошо-о-о. Лиса ей: «Спой, бите!» А Ворона: «Кар-р-р!»

     Дети вздрагивают, потом смеются и подходят совсем близко: я слышу их дружное сопение.

     - Сыр выпал. Лиса его – хоп! И убежала.

     - А, йа-а…- немка вежливо улыбается.

     - Расскажи ещё,- внезапно просит меня самый отважный ребёнок, щекастый пухляк в откровенно-красной кепочке.

     Но мамаши уже оттаскивают от нашей лавочки своих доверчивых крошек. Красная кепка упирается и пыхтит:

     - Подожди, он ещё не кончил!

     - Что он хотель?- поинтересовалась Хельга, когда деток вернули на прежние позиции.

     - Басня ему понравилась.

     - Просто ти очень громко говориль,- съехидничала Хельга.

     Я обиделся.

     - Тихо ты бы не поняла.

     - Нет, поняла.- Подумав, Хельга решила смилостивиться.- Ти хорошо рассказываль. Это умный история. У меня был друг в Германии. Он похож на лисица. Такой…

     - Рыжий?- подсказал я.

     - Не-е-ет, очень хитрий. Он тоже мне сказаль: «Ти красивая, у тебя глаза, улибка…» А потом ходил к другой девочка. Я знать, я видеть всё! А он смотрель мои глаза и говориль: «Всё нормально.» У, хитрий тако-о-ой!

     «А ты не будь вороной»,- думаю, но вслух говорю:

     - Ничего, бывает.

     - Бивает! О, так бивает, да!- немка потрясает тоненьким пальцем.- А ти не делай так?

     - Как?

     - Как лисица?

     - Не помню. Вроде нет. А что?

     - Все так делай. Сначала мужчина говорить: я-а! ты-ы! А потам контакт, кроватка и прощай! Я правильно сказала?

     - Нет.

     - Нет, так можно сказать: «контакт, кроватка»?

     - Можно, но лучше не надо, Ну что, пошли?

     Она поднялась, хмуря брови и сбивая с леггинсов приставшие соринки.

     - Он говориль, что я – зимний баум.

     - Виноват?

     - Н-ну «баум», дерево. Потому что у меня мало тела,- для наглядности Хельга ущипнула себя за худую руку.- Как зимний баум без листиков.

     - Он врёт,- усмехаюсь я,- ты красивая.

     - Ага! Я же сказать: все мужчины одинокие! Нет, как это?... Одинакие?

     - О-ди-на-ко-вы-е,- отчеканиваю я скрипучим голосом.

     Когда проходили мимо детской площадки, красная кепка крикнула мне:

     - Приходи ещё!

     Я помахал ему рукой.

     - Он тебя любит,- заметила немка. Потом погрузилась в задумчивость, глаза её начали уплывать. Я закурил. Вдруг Хельга повернулась ко мне и спросила:- Мищ-ща. Ти любишь сыр?...

 

 

 

 

 

                      Май 2003 года

     

           Школа – это важнейшая составляющая моей биографии. Одно то, что я проработал в разных школах около 17-ти лет о чём-то, да говорит. О чём, кстати? Да хотя бы о том, что мне нравилось преподавать, – иначе как бы я смог столько времени посвятить этой совсем не простой работе. Нравится же то, что приносит удовлетворение, наполняет смыслом твоё существование. Так что матушка моя совершенно права, когда говорит мне: «Твоя работа в школе была осмысленной».

     Мне было хорошо с детьми. Им, я думаю, тоже. Но, конечно, учительствовать  - это не значит парить над партами, за которыми сидят, обмирая от благодарности, опрятные и нежненькие детки. Иногда, бывает, и воспаряешь. Но всегда следует быть готовым к тому, что тебя сбросят на грешную землю. Ребята не дадут расслабиться и навсегда «занестись в гибельные выси». И, в сущности, надо быть глубоко благодарным им за это.

     Рассказов о школе у меня больше десятка. Для пробы напечатаю один (2003-го года). Если хоть кому-то будет интересно, возможно, напечатаю ещё. А нет – не страшно. Меньше будет мороки с перепечатыванием (ух, как я не люблю это дело!). Благодарю всех, кто заглядывает в мой дневник! Нет, я действительно очень ценю ваше внимание…

 

 

 

 

 

 

 

                  С Новым годом!

 

 

 

 

 

 

 

 

     В том году администрация нашей школы решила не приглашать Деда Мороза со стороны. Возможно, это было связано с тем, что школьный фонд истощился после покупки новых парт и унитазов. А, может, слишком свежи были воспоминания о недавнем утреннике, на котором актёру, изображавшему Кощея, дети порвали длинный чёрный плащ. Очень некрасивая была история…

 

     В общем, решили найти Мороза среди педагогов. Мужчин, как водится, в школе немного. И этих немногих завучи отлавливали в коридорах и припирали к стене своими могучими бюстами.

     - Сергей Николаевич, будете Дедом Морозом?

    Седенький, кроткий, как ангел, физик страдающе блуждал глазами и тихо стонал:

     - Каким Морозом? Мне год до пенсии остался!...

     Пузатый кучерявый физкультурник краснел и возмущался:

     - Это значит – подарки им давать, да? И пятому «А» - тоже? Пусть они сначала прыгалки купят! Пять прыгалок порвали, гадёныши!

     Учитель труда с суровым прозвищем «Наждак» ничего не сказал. Только дёрнул головой и так жутко хохотнул, что завуч сразу отступила.

     Остались двое: школьный психолог Андрей и я, учитель рисования. Завуч по воспитательной работе, Марина Владимировна, нашла меня в курительной. Переступив порог, скривилась, замахала руками, разгоняя табачный сизый дым.

     - Как в газовой камере!- заявила она и как-то по-офицерски шагнула ко мне.- Ну что, Михалыч? Спасёшь школу?

     Я тут же всё понял, но зачем-то придал лицу озадаченное выражение.

     - От чего я должен её спасать?

     - Деда Мороза нет. Никто не соглашается. Ты – наша последняя надежда. Соглашайся, Михалыч! Мы тебе такую Снегурочку подыщем!... Из старшеклассниц. В десятом «В» такие красотки есть… Видел?

     Я горько усмехнулся. Ещё бы не видел! Какие из них снегурочки?! В лучшем случае… Не знаю даже, кем они могут быть в лучшем случае…

     - Марина, я не хочу быть Дедом Морозом.

     Завуч потемнела лицом, поджала губы.

     - Не хочешь… А кто хочет? Мне что ли это надо? За такую зарплату бегать и мужчин уламывать. Между прочим, Софья Абрамовна, математичка наша, тоже не хотела, а вот пересилила себя и теперь будет играть.

     - Кого?- удивился я.

     - Матушку Метелицу.

     Я рассмеялся. Марина испытующе на меня посмотрела, махнула рукой и сказала:

     - Ладно, дай хоть сигарету.

     В конце концов, Мороза согласился сыграть психолог Андрей, щуплый молодой человек с волосами, собранными в лошадиный хвост и с серьгой в ухе.

     Началась предновогодняя сумятица. Дети разучивали жалобные песенки про ёлочку. Классы наполнялись обрезками фольги и цветной бумаги. С каждым днём глаза педагогов горели всё ярче и безумнее.

     Меня-таки принудили поучаствовать в празднике, дали роль Лешего. К счастью, текста там было немного. По сценарию Леший выходил из леса навстречу Маше и Ване, которые должны найти и разбудить Деда Мороза, злодейски усыплённого Бабой Ягой. Леший обращался к детям со следующей тирадой:

 

     Ого-го, какие гости

     К нам пожаловали в лес!

     Пусть помрёт Яга от злости,

     А помочь я вам готов.

 

     Я спросил у Марины, постановщицы этого новогоднего шоу:

     - А где же тут рифма: «лес» и «готов»?

     Марина толкнула меня в грудь и воскликнула:

     - Какая тебе ещё рифма нужна?! И так хорош будешь.

     Я не стал спорить. Вообще же репетиции проходили весело. Математичка Софья Абрамовна появлялась в белом балахоне и картонном кокошнике, разбрасывала вокруг себя снег и хрипловато декламировала:

 

     Снег кружится, и вертится,

     И ложится на поля.

     Пусть под белым покрывалом

     До весны уснёт земля.

 

     Вместо снега Матушка Метелица швыряла в воздух пух из пожертвованной кем-то подушки. Тут выскакивала Марина, мужественно взявшая на себя роль Бабы Яги. Горбясь и стуча метлой в пол, она пищала:

     - Не будет у детей Нового года! Не хочу, чтобы они радовались! Вот подсыплю Деду Морозу сонного порошка в кисель, пусть он заснёт на сто лет!

     Далее следовала почти гамлетовская сцена с усыплением Деда Мороза. Психолог Андрей, отведав киселя, закатывал глаза, хрипел и падал на пол, разметав в стороны рукава и валенки.

     - Андрюх, ну ты чего?!- хохотала Марина.- Она же его не отравила, а усыпила только! Попробуй тихо заснуть…

     Девочки из второго класса исполняли танец снежинок. Один раз две снежинки подрались прямо на сцене, поспорив, кто должен стоять ближе к публике.

     Наконец, долгожданный день настал. В подсобке рядом со сценой мы готовились к выступлению. Через стену было слышно, как зал заполняется детьми и преподавателями. Время от времени ребячий визг перекрывал набатный голос какой-нибудь учительницы.

     - Первый класс! Головы ко мне повернули! Так, это чей я затылок там вижу?... Кирилл! Повернись ко мне, чтоб я твои бесстыжие глаза видела!...

     - Второй ряд! Или закрываем рты, или Новый год для вас не наступит!

     Психолог Андрей в шёлковом синем кафтане и разбойничьей шапке, надвинутой на брови, сидел в углу, а Баба Яга Марина разрисовывала его щёки и нос губной помадой. Помада имела неживой, бледно-сиреневый оттенок.

     Софья Абрамовна курила перед зеркалом, озабоченно спрашивала у меня:

     - Михал Михалыч, скажите как художник, - я похожа на Метелицу?

     - Безусловно!- отвечал я, прикуривая от её сигареты.

     - А, по-моему, я похожа на старую идиотку…- Софья Абрамовна поправила кокошник, по-актёрски подвигала лицом и резюмировала:- Ну что же, не уехала вовремя в Израиль – теперь не жалуйся!

     Загасив в мыльнице окурок, я тоже начал входить в роль. Взлохматил волосы, набросил на плечи клеёнку с приклеенными кусками ваты, взял в руки посох (палку, облитую латексом), подумал: «хорошо, что борода у меня своя, натуральная.» А психолог, между тем, вытащил из пакета нечто белое, клочковатое и грязное.

     - Борода!- хвастливо подмигнул он мне.- Друзья достали!

     Резинка оказалась слабоватой, борода соскальзывала с острого подбородка молодого психолога. Я стал помогать подтягивать резинку. В этот момент в подсобку заглянул второклассник Кукушкин. Поглядел на нас и остолбенел.

     - Тебе чего?- хмуро спросил я, мучаясь с психологической бородой.

     Сглотнув слюну, Кукушкин еле слышно промямлил:

     - Директор просила передать Деду Морозу, что мешок с подарками будет за ёлкой лежать.

     - Ладно, спасибо.

     Кукушкин не уходил.

     - Мы всё поняли, закрой дверь,- сказала Баба Яга.

     - А кто из вас Дед Мороз?- не без трепета осведомился Кукушкин.

     - Скоро узнаешь,- зловеще усмехнулся я.

     - О-о-о-ой,- ужаснулся мальчик и скрылся.

     Психолог захохотал и чуть не подавился своей бородой.

     Начался спектакль. Девочки-снежинки исполнили свой танец под аккомпанемент разбитого рояля. На сцену вышла Матушка Метелица. Из зала донёсся звонкий детский голос:

     - Здрасьте, Софья Абрамовна!

     Метелица вздрогнула. Над хулиганом нависла похожая на Петра Первого учительница из начальной школы.

     - Гогин! Это что такое?! Я тебя сейчас из зала выведу!

     Гогин, струсил, забормотал:

     - За что? Я только поздоровался…

     Математичка покачала головой и стала выбрасывать перья из целлофанового пакета.

    

     Снег кружится, и вертится,

     И ложится на поля…

 

     Психолог Андрей в кафтане и шапке, с измочаленной бородой и мертвенным лицом, говорил глухо и протяжно:

     - Снегу-то, снегу навалило! Постаралась Матушка Метелица, сестрица моя двоюродная. Вот поем киселя холодненького, поеду в город, в школу. Надо детям подарки привезти – заждались, поди, меня. Оставлю пока здесь, в сугробе, кувшинчик с киселём, а сам пойду за мешком…

     Едва он исчез, на сцене возникла Баба Яга. Жутко засмеялась, застучала метлой.

     - Не будет у детей Нового года! Не получат они подарков!

     Младшие классы забеспокоились. Кто-то отчётливо произнёс:

     - Давайте ей по морде дадим!

     Опять грозно поднялась с места учительница, похожая на Петра Первого. Ученики постарше нагло ржали в последних рядах.

     Сонный порошок подсыпали в «холодненький кисель». Дед Мороз глотнул и завалился на бок. Несмотря на весь драматизм происходящего, дети завизжали от восторга.

     Спектакль продолжался. Ваня и Маша отправились за Дедом Морозом. По дороге они разгадывали разные загадки, ученики в зале должны  были помогать им. Матушка Метелица читала по бумажке, старательно, по-учительски, артикулируя:

     - Лежал, лежал, да и в речку побежал. Кто это?

     Из зала орали:

     - Сумасшедший!

     - Пьяница!

     - А действительно, что это такое?- шёпотом спросил я у Марины.

     - Снег!- отвечала она, сдвигая накладной нос и почёсывая переносицу.

     Следующая загадка была про ежа: «Не портной, а всю жизнь с иголками ходит.» Зал молчал. Взрослый голос неуверенно произнёс:

     - Ёжик, что ли?

     - Нет, наркоман,- негромко сказал я Марине. Она уткнулась в пыльный занавес и мелко затряслась.

     Наконец, Маша и Ваня с помощью Лешего, то есть меня, отыскали спящего психолога, разбудили его, сыграв на волшебной дудочке, и потом стали вместе с залом звать Снегурочку. Снегурочку играла десятиклассница Вика Виноградова. Она вышла в коротком полушубке, с предельно открытыми ногами. Началась раздача подарков. Я от греха ушёл в подсобку. Сел на подоконник, придвинул наполненную окурками мыльницу. Закурил. В чёрном стекле отражался я – усталый, бледный, бородатый Леший. И ещё в окне светились кошачьи глаза фонарей, голубели сугробы, шевелился от ветра праздничный мусор в ржавом контейнере. За стеной играла музыка, звенели детские голоса… На столике лежал золотистый цилиндрик губной помады. Я думал: «Ну вот, скоро и конец празднику…»

     Докурил, открыл дверь и встал за кулисой. Первоклассники на сцене пели финальную песенку.

 

     Стрелки к полночи подходят,

     Новый год стучится в дверь…

    

     Учительница, похожая на Петра Первого, стояла в зале и дирижировала хором, успевая грозить кулаком тем, кто умудрялся баловаться, находясь на сцене. Психолог, зачарованно улыбаясь, покачивался в такт музыке. Баба Яга и Матушка Метелица о чём-то беседовали в стороне. В зале колыхалась густая масса детских голов. Директор милостиво улыбалась в первом ряду.

     Снегурочка подошла ко мне и попросила:

     - Посмотрите, пожалуйста, я не испачкалась сзади?

     - Нет, Вика, всё в полном порядке.

     - А почему вы такой грустный?

     Я взглянул на её слишком подкрашенное, но всё же очень милое, юное лицо, неловко передёрнул плечами, ответил тихо и без всякого выражения:

     - А леший его знает, девочка…

 

 

 

                                  Ноябрь 2003 года

 

                                                         5

 

 

     Служащие у Юсупова солдаты пеленали труп Распутина в занавеску. Наверху, в кабинете, Пуришкевич приводил в чувство невменяемого Феликса. Последний сидел на кожаном диване, ловя что-то дрожащими руками, и твердил без конца: «Живой, живой, живой, живой!...» Владимир Митрофанович сунул ему под нос стакан с водой.

     - Князь! Выпейте воды. Выпейте, будет легче.

     Феликс уставился на стакан и вдруг крикнул, отпихнул его, расплескав воду, и, откинувшись на спинку дивана, стал судорожно и часто дышать, выкатывая безумные глаза. Пуришкевич растерялся.

     - Полно, голубчик. Успокойтесь…

     Выплеснув остатки воды на ладонь, он крепко припечатал её к горячей лысине. Отдёрнув портьеру, в кабинет заглянул камердинер в гимнастёрке, перехваченной чёрным ремнём.

     - Ваше превосходительство, пришёл городовой.

     - Зачем пустил, болван?!- топнул ногой Пуришкевич.

     - Он говорит: выстрелы в участке услышали. Начальство потребовало у него объяснений по телефону. Он говорит, что обязан доложить о происшествии…

     - Проклятье! Ладно, зови его сюда.

     Появился городовой с шашкой на боку. Коснувшись указательным пальцем усов, он негромко кашлянул, но не успел и слова вымолвить: Пуришкевич подлетел к нему и тончайшим голосом воскликнул:

     - Служивый! Ты любишь Россию?!

     Служивый крякнул и раскрыл рот.

     - Отвечай, любишь или нет?!

     - Так ведь…- забормотал городовой.

     - Если любишь, должен знать, кто перед тобой стоит. Знаешь? Я – член Государственной думы Владимир Митрофанович Пуришкевич! А этот барин кто?- Пуришкевич ткнул пальцем во всхлипывающего Юсупова.- Отвечай, когда спрашивают!

     - Так ведь… известно… его сиятельство…

     - Так. Верно! Мы с его сиятельством любим матушку Россию. Ух, как любим!- Владимир Митрофанович поднял насмерть сжатый кулак.- Мы за царя и отечество животы свои положить готовы. А ты?! Ты готов?!

     - Я, вашество, городовой,- плачущим голосом ответил служивый.

     - А кто России первый враг? Кто её германцам продаёт? Кто царя нашего поганой настойкой опаивает, чтоб безнаказанно глумиться над святым народом?! Говори, собачий сын, кто?!!!

    - Господи!... Распутин что-ли?

    - Браво! Ай, молодец, служивый!

     И Владимир Митрофанович вонзился бородой в отпрянувшего городового и трижды поцеловал его в твёрдые холодные щёки.

     - Радуйся, братец! Нет больше Распутина! Мы его пристрелили сейчас. Ура!

     Ожидаемый восторг не осветил деревянное лицо служаки. Шмыгнув носом, он снял шапку, перекрестился и глухо сказал:

     - Слава те, Господи! Царство ему небесное… Так начальству-то, что доложить, вашество?...

    Пуришкевич увял. Жалобно покосившись на Юсупова, который вроде бы даже пришёл в чувство, он всплеснул руками и горько произнёс:

     - Ну что за народ! Ему говоришь, что главнейшего врага убили, а он… Эх, санкта симплицитас! Вот уж истинно нет пророка…- посмотрев ещё раз в лицо городовому, Пуришкевич вздохнул и вяло осведомился:- Стало быть, выдашь нас?

     - Ежели без присяги, то конечно… того… не скажу. А коли на присягу поведут… Сами знаете… Грех на душу не возьму.

     Помолчав, надел шапку и вышел. Пуришкевич постоял секунду в оцепенении и бросился за ним. Юсупов закрыл лицо руками и зарыдал.

 

 

             

                                                                        6

 

 

     Закрытое авто с заговорщиками и телом Распутина ехало к Петропавловскому мосту. С этого моста должны были сбросить в прорубь спелёнутый труп. За рулём сидел великий князь. Рядом – поручик Сухотин. Дмитрий Павлович смотрел вперёд, руки его подрагивали на руле. Перед автомобилем двигались белые конусы света от фар. В конусах плясали звёздочки снежинок.

     Сухотин курил папиросу, косо поглядывая на неподвижный профиль великого князя. Сзади, справа, сидел доктор Лазоверт в нелепой шапке с наушниками. Доктор что-то шептал одними губами, и неясно было, что это: молитва или слова какой-нибудь пустейшей шансонетки.

     Рядом, прямо на трупе, разместился камердинер Юсупова (сам князь не в состоянии был ехать). Если машину подбрасывало, солдат бережно придерживал рукой труп и, кротко улыбаясь, оглядывал своих попутчиков.

     Слева ехал Пуришкевич в военной папахе и шинели. На ухабах спелёнутое тело тыкалось ему в ногу, и Владимир Митрофанович брезгливо отодвигался.

     Ветер усиливался. Позёмка кружила снег над синими сугробами. Свет фонарей казался размытым и трепетным. Петроград был спокоен и угрюм.

     - Который теперь час?- спросил Пуришкевич.

     - Очень поздно,- отозвался поручик Сухотин.

     - А если точнее?

     - Господа, давайте помолчим,- подавляя раздражение, сказал великий князь.

     Сухотин усмехнулся и отвернул лицо. Тут машину тряхануло так, что камердинер чуть не упал.

     - Эк его!- пробормотал солдат и выругался шёпотом.

     Автомобиль уезжал в ночь.

 

 

 

        Июнь 2001 года

     

  

 

                                          4

 

 

     Когда великий князь, Лазоверт и переодетый для отвода глаз Распутиным Сухотин уехали на Варшавский вокзал, где надлежало сжечь в санитарном поезде одежду Григория, Феликс и Владимир Митрофанович остались наедине. Разговор не клеился. Пуришкевич захотел было выпить вина, но в голову моментально вполз Распутин, свесивший чёрные патлы над рюмкой с отравленной мадерой. И Владимир Митрофанович раздумал пить. Феликс всё потирал руки, притопывал лакированным сапогом, и глаза его смотрели неизвестно куда.

     - Вам надо бы отдохнуть, князь,- сказал наконец, Пуришкевич, наскуча его присутствием.

     - Да, пожалуй…

     Феликс ушёл на половину своих родителей.

     Закурив сигару, Владимир Митрофанович начал шагать по кабинету. Он думал: «Готово. Кончено. Он лежит там внизу совершенно мёртвый. Борода кверху, пуля в сердце. Так-с… Я спокоен? Да, абсолютно спокоен. Спокоен и очень доволен. Теперь государь вне опасности. Остаётся только очистить правительство от накопившегося дерьма, снять нескольких министров… Теперь это можно сделать самым великолепным манером! И уже тогда всё закрутится по-иному. Запляшут жиды и немцы на адской сковородочке! Х-хе-хе… Ф-фу, пепел уронил на стол!»

     Смахивая пепел, Пуришкевич заметил на столе свой «соваж». «Спрячу в карман на всякий случай»,- решил Владимир Митрофанович. Сунул револьвер в глубокий карман бриджей и медленно вышел на лестничную клетку. Прислушался. Тихо. Поскрипывает старое дерево винтовой лестницы. Стенной светильник распространят тусклую желтизну. Тишина…

     Внизу открыли дверь в столовую. Владимир Митрофанович вытянул шею, напрягая слух. Светильник выхватил из полумрака выдвинувшуюся над перилами мышиную голову Пуришкевича с маленькими прижатыми ушами, чутким носиком и рыжеватым топориком бороды. Потом загремел опрокинутый стул, и, постепенно нарастая, из подвала взмыл кверху потрясающий звериный рёв. Вслед за ним послышался разрываемый ужасом вопль Юсупова.

     Пуришкевич вытаращил глаза. Кто-то внизу толкнулся в дверь, застучал сапогами по ступеням. Кто это?... Юсупов!... Идеальный пробор разрушен – надо лбом торчит отчаянный вихор, мундир растерзан, в голубых глазах плещется небывалый ужас.

     - Пуришкевич! Стреляйте! Стреляйте скорее! Он жив!- и Феликс провалился куда-то в лестничную пустоту.

     Сжимая «соваж», Владимир Митрофанович кинулся по ступеням вниз. Распутин действительно был жив. На четвереньках, по-обезьяньи, Григорий дополз до двери во двор, упал на неё и вылетел на улицу. Скаля зубы, Пуришкевич бросился за ним следом.

     На улице, в чернильной синеве ночи, бежал, нагибаясь вперёд, человек в рубахе, щедро расшитой праздничными васильками. Голубой снег трещал, разрываясь под сапогами Распутина. Голые деревья страшно растопыривали чёрные ветки. Почуяв преследователя, Григорий обернулся, увидал фигуру с револьвером и завопил, захлёбываясь в плаче:

     - Феликс!... Феликс, всё скажу царице! Узнает мама!...

    «Это он меня за князя принял»,- догадался Пуришкевич и странно улыбнулся. Подняв на бегу «соваж», Владимир Митрофанович выстрелил. В ту же секунду ожесточённо залаяла собака. Ей ответила другая, третья…

     «Точно как на охоте!»- мелькнуло в голове у Пуришкевича. Распутин продолжал бежать, вдавив голову в плечи. Опять выстрел. С хрустом отлетела, сорванная пулей ветка. Григорий согнулся ещё больше и с поразительной скоростью помчался вдоль чугунной решётки к незапертым, полураскрытым воротам.

     «Промах! Опять промах! Что же это делается?! Уходит, уходит, сукин сын!» Пуришкевич остановился, вонзил зубы в левое запястье, не разжимая челюстей, поднял натянутую струной правую руку, выстрелил третий раз. Словно наткнувшись на невидимую преграду, Григорий качнулся назад и замахал руками, как в пьяной пляске. Боясь упустить удобный момент, Владимир Митрофанович в четвёртый раз нажал спусковой крючок. Распутин повалился лицом в снег.

     Пуришкевич подбежал. Его жертва ещё дёргала затылком, силясь подняться. Тогда Владимир Митрофанович тоненько застонал и, ощутив сладостную пустоту в сердце, ударил лежащего каблуком в висок. Распутин ухнул, зашевелил пальцами, хватая снег. Левый сапог его поехал по земле, прорезая глубокую чёрную борозду, и остановился. Всё было кончено.

     Пуришкевич впервые ощутил острый морозный воздух. Вздёрнув плечи, он круто повернулся и быстро зашагал к дому.

 

 

      Продолжение следует

 

 

                                                3

 

 

     Трещит огонь. Цветные пятна от фонарей лежат на тяжёлых занавесях. Хрустальное распятие. Феликс мельком глянул в тёмно-серебристый овал зеркала. «Молодой и красивый… герой… должен убить…» Пряча руку с браунингом за спиной, подошёл к Распутину. Тот, пьяный и отяжелевший, с мёртвым лицом стоял у шкафа с распятием. Качался, опираясь о шкаф узловатой мужицкой рукой.

     - Что, нравится тебе мой крест?- спросил Феликс.

     - А?

     Григорий вскинул голову, перевёл невидящие глаза на распятие, громко проглотил слюну.

     - Крест? Хороший крест… Блестит… Небось, дорого стоит? Сколько, к примеру, а? Мульён?

     Распутин двигал ртом – не было сил засмеяться.

     - Нарядный слишком. На таком не распнут… А ящик-то какой богатый! У-у-у!

     Отковырнув пальцами створки, Распутин стал любоваться уходящим вглубь шкафа зеркальным лабиринтом. Его длинный бугристый нос повторился во всех ракурсах, а когда Григорий усмехнулся, отражения ответили ему дружными кривыми ухмылками.

     - Ты бы на распятие посмотрел. Григорий. Помолился бы,- повысил голос Юсупов. Впервые назвав его по имени и на ты.

     Распутин удивился. Посмотрел на Феликса как-то светло и беззащитно. Потом дёрнул плечом и попятился.

     «Понял. Всё понял,- сказал про себя Юсупов.- Пора!»

     Григорий стремительно перебросил взгляд вверх, на хрустальный крест, и словно бы собрался завыть в предгибельном томлении.

     «Господи, благослови!»- подумал Юсупов и, сжав свои прекрасные губы, выбросил вперёд руку с браунингом…

     Услыхав выстрел, соучастники убийства, ожидавшие на лестничной площадке, скатились вниз по лестнице, рванули дверь в столовую. Кто-то зацепил выключатель и всё проглотил тяжкий мрак. Ослепший Пуришкевич визгливо крикнул:

     - Какой дур-рак?!

     Великий князь наткнулся в темноте на Феликса и дико закричал.

     - Дайте же кто-нибудь свет!- взмолился Лазоверт.

     Сухотин торопливыми пальцами нащупал выключатель. Вспыхнул свет. Все нависли над телом Григория.

     Распутин лежал на шкуре белого медведя. Теперь пятна фонарей осыпали его грузное, вздрагивающее тело. На груди, на рубахе, между вышитых васильков, чернело пулевое отверстие. Точно муха села.

     Пуришкевич вытащил свой револьвер, прицелился. Великий князь отвёл его руку.

     - С ума сошли?! Вы же всё вокруг кровью забрызгаете! Он скоро сам отойдёт. Лучше берите его за ноги, перенесём на каменный пол. Вдруг кровь просочится на шкуру?

 

 

          Продолжение следует.

 

 

                                                 2

 

 

 

     Наверху, в кабинете князя Юсупова, томились четверо заговорщиков. Великий князь Дмитрий Павлович курил у окна, морща лицо и мучительно всматриваясь в петербургскую густо-фиолетовую ночь. Депутат Пуришкевич во френче и синих бриджах с завистью смотрел на золотистые лианы великокняжеского аксельбанта. Как уполномоченный Красного креста, Владимир Митрофанович носил военную форму, но такого аксельбанта ему, разумеется, не полагалось.

     В углу, на краешке кресла, понуро сидел толстый и багровый доктор Лазоверт. Он только что выходил на улицу и потерял там сознание. Теперь его подрагивающая шея и воротник были мокрыми от растаявшего снега.

     Поручик Преображенского полка Сухотин раскладывал на столе пасьянс.

     - Доктор,- обратился он к Лазоверту,- может, вам водки выпить?

     Толстяк судорожно глотнул воздух и простонал:

     - Какая водка? Мне плохо, господа…

     - Возьмите себя в руки, Лазарет!- не поворачиваясь от окна, крикнул великий князь.

     - Я Ла-зо-верт, ваше высочество.

     - Пардон. И тем не менее…

     - Действительно!- Пуришкевич затянулся сигарой и выплюнул вместе с дымом:- Нашли время!... Кисель!

     - В-во-первых, Владимир Ми-митрофанович,- задребезжал Лазоверт,- вы не смеете браниться. В-во-вторых, всему виною моя комплекция и…

     - Оставьте, право!- Дмитрий Павлович резко задавил окурок.- И остановите же, наконец, этот чёртов граммофон!

     Чтобы Распутин думал, что гости наверху развлекаются, в кабинете всё время играл граммофон. Запастись несколькими пластинками не сообразили, и потому из граммофонной трубы выплывал один и тот же бравый американский марш. Пуришкевич остановил пластинку. Тут дверь распахнулась, вошёл Юсупов. Все, кроме доктора, бросились к Феликсу.

     - Ну что?

     - Яд подействовал?

     - Как он?

     - Господа,- Феликс развёл тонкими руками,- эта гадина жрёт и пьёт, и решительно ничего с ним не происходит.

     - Как?! После такой дозы?!- ужаснулся шёпотом великий князь Дмитрий Павлович.

     - Это невозможно!- прохрипел Пуришкевич.

     - Как видите, возможно!- сердито ответил Феликс.- Время идёт, господа. Я больше не могу сидеть с ним. Вы бы видели эту скотскую рожу! Он буквально пожирает меня глазами. Смеётся… Может, он всё знает, а?

     - Предательство?- Сухотин схватился за кобуру.

     - Подождите!- скривился Пуришкевич.

     Дмитрий Павлович стал ещё прямее, чем был, опустил глаза.

     - Раз так, то… Бросим это дело, господа… Провидение не на нашей стороне. Предлагаю всем разойтись.

     - Да вы что?!- подпрыгнул Пуришкевич.- Отпустить его сейчас?! Когда он в наших руках?! Да Россия никогда не простит нам этого малодушия!

     - Э, полно, Владимир Митрофанович!- махнул рукой великий князь.- Вы не в думе, нечего перед нами знаменем махать.

     - Ваше высочество, ежели хотите уйти – милости просим! Никто вас не держит. А я живым Распутина не выпущу. Пусть меня увезут отсюда в кандалах, плевать!

     Дмитрий Павлович пожал плечами.

     - Ну и глупо, господин депутат! Что вы, голыми руками его задушите?

     - У меня вот,- Пуришкевич вытащил кастет.- Видели? Р-раз, и череп всмятку!

     - Покажите!- оживился поручик Сухотин.- Да-а, надёжная штука.

     - Господа, давайте решать!- нервничал Феликс.- Он ведь сидит там и ждёт моего возвращения.

     - О-о-о-о!- простонал из своего угла доктор Лазоверт.

     - Хорошо,- Дмитрий Павлович вынул револьвер.- В крайнем случае я сам прострелю ему башку. Но это в крайнем случае. Помните, господа, - меньше шума. Идёмте вниз. Лазоверт, вы с нами?

     Доктор, страдая, подошёл к заговорщикам. Губы у него прыгали.

     - У вас есть оружие?- осведомился у него Юсупов.- Нет? Эн энстан!

     Феликс сунул Лазоверту резиновую дубинку. Доктор машинально прижал её к животу и тут же выронил.

    - Гос-споди!- закатил глаза Пуришкевич.

     На лестнице Феликс Юсупов, глядя на лысый лоснящийся затылок идущего впереди Пуришкевича, подумал: «Какая решительная плешь! Не голова, а ядро! Такой несомненно сможет трахнуть кастетом. Трахнет, а потом этаким ядром вкатится в историю. «Спаситель России – Пуришкевич!» А я? Я?! Решился на великое дело, а сам чуть свечкой не растаял перед этой гадиной Распутиным. Позор! Но ведь герой, убивающий демона, должен быть молод и красив. При чём же тут Пуришкевич? Я – молод, красив и… в конце концов, я – хозяин дома!...»

     За две ступени до подвальной столовой, где сидел Распутин, Юсупов остановил всех и попросил вернуться в кабинет.

     - Ну, что ещё?- спросил Пуришкевич, в пенснэ которого играл калейдоскоп разнообразных бликов.

     - Вот что, Владимир Митрофанович. К Распутину пойду я один.

     - Почему так?

     - Дело в том, что…

 

 

         Продолжение следует

 

      Итак, десять лет назад я написал рассказ «Семнадцатое декабря» (убийство Распутина). Невозможно уже восстановить, как возникла эта тема, почему меня заинтересовал именно Распутин. Впрочем, непосредственно Распутин меня мало волновал – важнее было описать, как совершается убийство. Причём людьми ничего общего с разбойниками и головорезами не имеющими. Двое из них вообще были аристократами. Именно такая ситуация, когда «чистокровные» совершают грязное дело, чрезвычайно интересна для психологического анализа. Не фрейдовского, а просто человеческого, то есть основанного на любопытстве и сопереживании. Что же касается моральной оценки данного преступления, то здесь мне сказать нечего, так как всё, что хотелось, уже я высказал в рассказе.

    Не являясь историком, я ни в малейшей степени не претендую на «точную реконструкцию событий». Естественно, некоторые свидетельства и материалы я прочитал; за основу взяты были воспоминания двух участников преступления – Юсупова и Пуришкевича. Через несколько лет после написания «Семнадцатого декабря» по телевиденью и в прессе стали говорить о причастности к убийству Распутина английской разведки. Вернее, английская разведка, по мнению некоторых исследователей, являлась организатором заговора с целью устранения «старца», вмешивавшегося в политику и имевшего значительное влияние на государя. Вроде бы, в ту роковую ночь в доме Юсупова было одно лицо, о присутствии которого умолчали все участники заговора, и лицо это якобы и прикончило последним решающим выстрелом Григория Распутина.

     Как ни странно, меня не слишком трогает, верна эта версия или нет. Я сочинял рассказ, а не описывал историческое событие. В конечном счёте, я хотел поимпровизировать на тему «как это могло быть в реальности», отталкиваясь от довольно странных и малоубедительных воспоминаний Пуришкевича и Юсупова. Но, в то же время, я очень старался придерживаться известных фактов и не давать слишком уж большой воли воображению. Поступки, действия и общий смысл реплик у действующих лиц – практически такие же, как и в воспоминаниях. Дело в нюансах и в некоторых дополнительных штрихах, которые я от себя добавил.

     Пожалуй, это всё, что я хотел сказать в моём предисловии.

 

 

 

               Семнадцатое декабря

 

 

 

                                 1

 

 

     - Н-не-е-ет, ручонки-то коротки до меня дотянуться… Аристократы!... Не нравлюсь… Х-ха-ха-ха… Дергунчики с проборами объелись мухоморами. Х-ха-а! Иже аще, а дух ледащий. Пёс смердящий шлялся по чаще, да вышел Григорий и спрятал под ящик. К радости вящей. Аминь!

     Распутин умолк. Феликс изобразил улыбку. Улыбка не получилась – выдали глаза, была в них выжидающая охотничья неподвижность. Распутин этого не заметил. Тяжело дыша, он глядел куда-то в угол. Длинная прядь отклеилась от чёрных блестящих волос, упала к бугристому носу. Григорий Распутин убрал её согнутым в крючок мизинцем, мутно глянул на собеседника.

     - Давай теперича мадеры. Нутро горит, остудить надо.

     Феликс встал.

     - Куда ты?- вздрогнул Григорий.

     - Нужно новую рюмку, Григорий Ефимович.

     - Кому? Что ты, милый, не нужно…

     - Как же не нужно? Красное с мадерой мешать – разве можно?

    - А то нельзя?- правый глаз закрылся веком, а в левом прыгнула весёлая искра.- Кесарю – кесарево, врагам – дерево иудино, а мне – сливай что есть в старую посудину. Лей сюды!

     «Вот хамское отродье!- думал Феликс Юсупов, наполняя рюмку мадерой.- Сожрал три пирожных с ядом и глазом не моргнул! Впрочем, нет, глазом как раз моргнул. Ещё как моргнул! Точно намекнул, свинья, что и цианистый калий ему нипочём! Постой же, я тебя ещё угощу…»

     - Давай, милый,- задушевно сказал Распутин, поднимая рюмку.- За тебя и за Иринушку. Ох и хороша у тебя, говорят, сударушка! Что же она не идёт? Может, брезгует с мужиком за стол сесть?

     - Ну что вы, Григорий Ефимович!

     - Смотри!

     Выпили. Пламя в камине трещало и металось, выбрасывая злобные искры. Разноцветные пятна света от старинных фонарей лежали на тяжёлых складках занавесей и белой медвежьей шкуре. На шкафу переливалось белыми, жёлтыми и голубыми огнями хрустальное распятие. Григорий отломил кусок кэкса, отправил его в рот таким движением, словно проглатывал живого птенца. Смахнул с бороды крошки. Феликс потянулся к птифурам, нарочно задел рукавом рюмку гостя. Стекло тихонько звякнуло об пол. Распутин отодвинул осколки сапогом, усмехнулся.

     - Видать, твоё сиятельство кур воровал. Эвон, как руки трясутся. Не-хо-ро-шо-о-о…

     - Я сейчас,- Юсупов легко вскочил с места, подошёл к столику с рюмками. Взял ту, в которой был яд, налил мадеры.

     - А теперь за вас, Григорий Ефимович!

     - Это ничего. Можно,- ответил Распутин.

     Феликс выпил свою рюмку залпом, а гость помедлил, вздохнул и, закрыв глаза, опустил усы в вино. Осторожно глотнул.

     - Хорошая мадера,- одобрил он, глотнул ещё и спросил:- Много ли у вас вина в Крыму?

     - Целый погреб.

     - Смотри-ка! Я, пожалуй, пожил бы у тебя недельку. В погребе-то!

     И улыбнулся, и расширил прозрачные светящиеся глаза. Феликсу стало дурно. Что происходит? Сидит это лесное чучело в бархатных штанах. На шёлковой рубашке васильки цветут. Сидит, глотает отравленные пирожные, запивает ядовитой мадерой и ещё смеётся подлец, и глаза сияют, как огни на болоте!

     Григорий рыгнул, шевельнул ртом, уронил слюну на тарелку. Феликс побледнел, воткнулся взглядом в Распутина. Неужели начало действовать?! Распутин опять рыгнул, провёл по усам салфеткой.

     - Доброе вино! Плесни-ка ещё, милый…

     Разноцветные огни заплясали в глазах, сдавило грудь, и Юсупов, чуть не плача, опять наполнил Григорию рюмку.

     Не так, совсем не так всё представлял себе князь Феликс Феликсович Юсупов, граф Сумароков-Эльстон. Он думал, что Распутин вдруг побелеет, схватится за горло и бесшумно свалится на ковёр, страдальчески глядя в лицо своему палачу. А он, Феликс, встанет нал ним тонкий, изящный и грозный, похожий на карающий клинок. Григорий, извиваясь у его ног, будет умирать, а Феликс успеет сказать ему что-нибудь потрясающе красивое и беспощадное. Например: «Слушай, Григорий, ты умираешь подлой смертью от моей руки и от рук тех, кто… кому…» Нет, лучше: «Судьба России и честь царской семьи… семьи… к которой ты, скотина, втёрся в доверие…»

     Распутин рыгнул и забормотал:

     - Не достанут они меня, руки коротки. Всех потопчу, в грязь размажу!... Мама-то меня понимает. Аннушка ещё… А «сам»-то что же? Хороший человек. Ласковый. Хоть и царь, а Григорием не гнушается. Когда был я в Царском-то, руку мне жал, улыбался. «Ты,- говорит,- простой человек, с тобой моё сердце отдыхает.» Хэх! Ну вот и отдыхай. А то, поди, уморился совсем. Россией править – не самовар ставить. Тут и крылья и когти иметь надобно. Расправил крылья – и в небеса, когти выпустил – и супостату в горло… Ничего, со мной не пропадёт. Я всё знаю!...

     Что глядишь, маленький? Слушаешь? Ты меня слушай, я из тебя любого министра сделать могу. Знаешь, как министров делают? Берут такого маленького, сперва засунут в валенок, посля водой побрызгают и пальчиками тискают. Х-ха-ха-ха-а!

     Распутин смеялся, дёргая головой и всё дальше отклоняясь назад. И вдруг всем телом навалился на стол, приблизил к Феликсу горящие глаза, словно хотел прожечь его насквозь своим взглядом. Лицо Феликса исказила судорога. Рюмка в ослабевшей руке качнулась, закапав вином крахмальную скатерть. Григорий стал сонным, со стуком поставил локти на стол, упал головой на согнутые запястья и глухо застонал.

     - Пойду погляжу, как там гости,- сказал Юсупов, отодвигая стул.- И позову Ирину.

 

 

( Продолжение следует)

      Ну, ещё несколько работ, не объединённых никакой темой, а затем попробую перепечатать в дневник что-нибудь из старых рассказов. Ох и муторное это занятие – перепечатывать!... 

 

1.Не буду-ка я заморачиваться и выдумывать названия для каждого рисунка! Вот просто шутка - Адольф с гитарой. 

 

 

 

 

2.Старая добрая Англия, какой мы её себе представляем...По романам викторианской эпохи, по фильмам и т. п.. 

 

 

 

 

3.Ну, ей-Богу, ну какое тут придумать название?!!

 

 

 

 

4.Батюшка произносит проповедь. Просто зарисовка...

 

 

 

 

5.Дань романизму. Что-то такое из старых приключенческих романов.

 

 

 

 

6.Галантный век, галантные отношения... Любовь, медам и месьё...

 

 

 

 

7.Н-ну, и так далее, в том же духе...

 

 

 

 

8.Изначально дамочка должна была быть отвратительно-гламурная, а джентльмен должен был глядеть на неё с презрительной снисходительностью. Но в процессе рисования женский образ смягчился, стал трогательней. А в выражении лица мужчины стала преобладать задумчивость. Видимо, не мастер я "разоблачать".

 

 

 

 

9.Бедный гном! Он говорит ей: "Не гляди туда, давай вернёмся домой..."

 

 

 

 

10.А этот рисунок возник под впечатлением от выставки Каплана. Эх, притягивает меня чем-то "еврейский вопрос"!

 

 

 

 

11.Продолжение шуточной темы (см. 1-й рисунок с Гитлером). Был в этой серии ещё Пётр Первый с автоматом, но я его подарил моему ученику на день рождения.

 

 

 

 

12.Танцующий гишпанец. Вдохновило меня на следующие три рисунка посещение концерта, где выступали несколько красоток, танцевавших фламенко. Красивые были... стервы...

 

 

 

 

13.Вот так примерно они выглядели, эти карменситы... Махи эти полуобнажённые...

 

 

 

 

14.Ну, понятно, да?

 

 

 

 

15.Творческий кризис...

 

 

 

 

16.А-а-а... А этот рисуночек необычный: задача была нарисовать его за время, пока длится один романс. Какой - не помню. Помню только, что всё было по-честному: начал рисовать с первым аккордом, а закончил - с последним. 

 

 

 

 

17.Олеша...

 

 

 

 

18.Русский пир - безудержный и беспощадный...

 

 

 

 

19.Работяги. 

 

 

 

 

20.Сирано я изображал довольно часто (один из самых дорогих сердцу персонажей). Этот нарисован фломастерами.

 

 

 

 

21.Еврейский скрипач. Говорю же, что неравнодушен я к "еврейскому вопросу"!

 

 

 

 

 

22.Средневековый танец. Редкий случай - жизнерадостная работа!

 

 

 

 

23.А вот такие были старшеклассницы в одной частной школе, где я работал... Посмотрел сейчас на дату и ахнул: 96-й год! Боже, как давно это всё... оказывается...

 

 

 

 

24.Цезарь и Клеопатра. Гм, сурьёзная какая получилась работа...

 

 

 

 

25.Я в метро. В состоянии нравственной помятости.

 

 

 

 

26.Уличная сценка. Ею и закончим пока мой дневниковый вернисаж.

      Ну, ещё один цикл и хватит на сегодня. Тоже довольно старые рисунки – иллюстрации к сказке собственного сочинения. Я читал её несколько раз вслух детям, когда работал в школе. Особого впечатления она на них не произвела. Впрочем, справедливости ради, на них практически любая прочитанная сказка или история не производила особого впечатления. Вот другое дело, когда я пересказывал им что-нибудь своими словами! Помню, пересказывал я им раз «Человека-невидимку», так, когда зазвенел звонок, по классу прошёл огорчённый стон. «Ещё хоть пару предложений скажите!»- упрашивали они… Э-кхем, прошу прощения за хвастовство. Ну да что это за жизнь – ни разу не прихвастни!!

     Текст сказки печатать не буду – лень. К тому же сказка не ахти какая сочинилась. Кой-какие объяснения будут над картинками. 

 

1.Король заболел. Ни один врач его на ноги не может поднять.

 

 

 

 

2.А это солдат. Посажен в тюрьму за антиправительственные песни. Но он и там не унывает, продолжает распевать куплеты про короля. (Сказка у меня вообще-то в стихах).

 

 

 

 

3.Солдат исполняет свои куплеты перед Министром и Шпионом.

 

 

 

 

4.Вот появляется Принцесса...

 

 

 

 

5.Целуя на глазах у Короля принцессу, Солдат заставляет его встать-таки на ноги.

 

 

 

 

6.А потом ему приходится удирать из дворца, расшвыряв всех царедворцев.

 

 

 

 

7.В финале Принцесса получает весточку от Солдата...

      А вот тут потребуется довольно подробный комментарий, потерпите, пожалуйста. Пока я учился в МХУ памяти 1905-го года, рисовал и писал красками я исключительно по необходимости, чтобы закончить окаянное это училище. Работать в группе, да ещё под наблюдением не слишком добросовестных педагогов было скучно и тяжело. Сказалась моя избалованность и болезненная чувствительность. До сих пор при одном воспоминании, как мы все, человек двенадцать, стоим у мольбертов в сумрачной аудитории и пишем с натуры голую тётку, рассказывающую дикие истории из своей жизни (натурщики и натурщицы – особая и весьма своеобразная аудитория) – хочется завыть с волчьей безнадёжностью. Одним словом, для себя, то есть ради собственного удовольствия, я не рисовал года четыре – только для просмотров в училище.

     А в конце последнего курса вдруг явилось, впорхнуло, посетило, озарило… Думаю, важную роль тут сыграл и милейший педагог по рисунку, появившийся у нас, и моё сотрудничество с Олифантом, в театре которого я как раз тогда оформлял спектакли. Я вдруг ощутил себя более свободным, тоска от училищной подёнщины вытеснилась каким-то абсолютно весенним, радостным лучом. И я опять, как в подростковом возрасте, принялся рисовать не для оценки, без нервического оглядывания на стоящего за спиной педагога, а потому, что очень захотелось. Так, в числе прочего, появился этот цикл «Городские сценки», где, как и в стихотворении «В троллейбусе», отразился быт перестроечной эпохи. Тогда же я уже довольно сносно освоил технику работы пером и тушью. Именно ими и выполнены эти рисунки.

     Ну вот зря я и переживал. Не такой уж длинный получился комментарий…

 

1." В метро". 

 

 

 

 

2."Ветеран и кокотки". 

 

 

 

 

3."Иностранцы и юный художник". Да-а, тогда ещё люди побаивались иностранцев. Зато теперь они побаиваются нас.

 

 

 

 

4." На рынке". Смотрите-ка, за двадцать два года ничего не переменилось!

 

 

 

 

5."Неожиданность". Если кто не понял, - это вор забрался в квартиру, а там... Меня спрашивали, а что ты, собственно, хотел сказать этой работой? Я плёл всякую ерунду. Теперь же честно признаюсь: просто хотел изобразить голую тётку. А сюжет присочинил так уж, для приличия.

 

 

 

 

6."Неравный брак". Мотивация для рисунка была той же, что и у предыдущего. Психологии подпустил так уж, для большей художественности. Один немец посмотрел этот рисунок и сказал: "Аха, я поняль! Тут смисл в том, что он может только читайт казету. А она ждёт... любви..." Я не стал спорить с такой трактовкой.

 

 

 

 

7."Пьяница и мент". А вот интересно, сохранились ли теперь столбы со знаками "Остановка такси"? Что-то давно их не видел.

 

 

 

 

8."Солдаты и красавица". Помню, живейшее одобрение этот рисунок вызвал у одного солдата, прибежавшего ко мне во время самоволки.

 

 

 

 

9."На улице".

      Прошу прощения, если какие-то рисунки покажу повторно: притомился я без конца прокручивать страницы дневника, проверяя, что уже было опубликовано.

      Зверюшек рисую много и охотно. Видимо, потому, что воспринимаю их как сказочных или мультипликационных персонажей. То есть они не столько биологические особи для меня, сколько очеловеченные существа.  Точнее, «очеловеченными» становятся они в процессе изображения, когда невольно им придаются черты моих знакомых или каких-нибудь известных актёров. Просто же нарисовать тигра или лошадь, так, чтобы они были похожи на себя, – неинтересно. Проще взять фотоаппарат и нащёлкать, сколько душе угодно, различного зверья.

     Цветы же стал рисовать серьёзно и вдумчиво – сравнительно недавно. Скорей из желания доказать себе, что и это я могу хорошо изобразить, нежели из-за любви к цветам. И вообще трепетное отношение к цветам или животным не вызывает у меня сочувствия. Когда говорят мне: «Да вот уточку или собачку какую-нибудь ещё жальчей, чем человека! Они ж, твари бессловесные, и постоять-то за себя не могут…», я испытываю глухое раздражение. Конечно, уточку вам «жальчей»! Ни к чему такая жалость не обязывает. Ты вот попробуй-ка мне посочувствовать!... Правда, «бессловесным» меня назвать сложновато. Тварью иногда можно, но вот бессловесной…  Может, в том-то и дело, что гораздо проще умиляться кошечке или собачке, которые, даже при издержках характера, вряд ли станут предъявлять вам угрожающе-чётко сформулированные претензии, цитируя при этом классиков и т. д.. Кхм, однако, я отвлёкся…

     И ещё никогда я не понимал, отчего это зрителю так любы пейзажи. Чем, в основном, торгуют на вернисажах? Земля, да небо, да деревья. Ну да, и речка, разумеется. Водичка блестит, бежит, чегой-то в ней отражается… Нет, безусловно, всё это весьма приятные для созерцания вещи. Но уж видно есть во мне существенный изъян: никак не могу осознать, что существует что-то более интересное и замечательное, нежели человек. А пейзаж… Ну, разве что в качестве фона, подчёркивающего и т. д.. Видно, слишком мы, люди, надоели друг другу, раз так тянет любоваться ландшафтом. Хотя иногда… под настроение… или под рюмочку…

     Короче, пейзажей у меня мало. И писал я их либо по необходимости, когда это требовали в учебных заведениях, либо из тщеславного желания показать, что и я могу написать эти ваши дерева и облака. Справедливости ради, делал я это с удовольствием, но так серьёзно, как к изображению людей, никогда я не относился к пейзажам. Но я опять заболтался. Ближе к делу, как говорят следователи…

    

     

 

1."Бабочка". Кхм, я только сейчас сообразил, какой это будет идиотизм, если я буду выдумывать названия типа "Бабочка", "Птичка", "Рыбка"... Нет уж, лучше пусть рисунки эти идут просто под номерами.

 

 

 

2.

 

 

 

3.

 

 

 

4.

 

 

 

5.

 

 

 

6.

 

 

 

7.

 

 

 

8.

 

 

 

9.

 

 

 

10.


11.Ой, глядите-ка, ещё одна "Япония"!...

 

 

 

12.Ой, вторая!...

 

 

 

13.

 

 

 

14.

 

 

 

15.А эту птичку называют "райской". Нет, на самом деле так, без шуток!

      Копаюсь в папках и нахожу всё новые и новые рисунки по разным темам. Действительно "новые", ведь я и позабыл о многих из них...

 

1."Странник".

 

 

 

 

2."Японка".

 

 

 

 

3."Японский мотив".

      Японское искусство изумительно. Чапек писал в одной из своих сказок: «Взять хоть японский фарфор. Он такой тонкий, что вы, ребята, и представить себе не можете! Знаете, как японцы делают свои чашки? Опишет мастер в воздухе круг большим пальцем и тут же раскрасит его кисточкой. Вот почему японский фарфор самый изящный на свете! А уж если говорить о том, как японцы рисую-у-ут…!» Да, рисуют они волшебно. В разные годы я пытался имитировать их стиль. Вот кое-что из этих имитаций…

 

1."Мудрец".

 

 

 

2."Самурай".

 

 

 

3."Конный самурай".

 

 

 

4."Из японской сказки".

      Ну, помимо шаржей, я делал и довольно много портретов. Часть из них есть уже в моём дневнике. В частности, - в рубрике «Фотографии». Теперь показываю ещё несколько. Там есть и знаменитые личности, и персонажи мной выдуманные. 

 

1."Автопортрет". Тут я совсем молодой. Иду домой из Суриковского института, где я работал когда-то подсобным рабочим.

 

 

 

 

2." Барышня 20-х годов". Очень любопытная была эпоха...

 

 

 

 

3."Вертинский". Ох, как люблю я этого господина!...

 

 

 

 

4."Вертинский в образе Пьеро". 

 

 

 

 

5.И опять "Вертинский"!...

 

 

 

 

6."Сальвадор Дали" (Великолепный).

 

 

 

 

7.На сей раз уже "Дама 20-х годов".

 

 

 

 

8."Клеопатра".

 

 

 

 

9." Одри Хепбёрн". Чудная была актриса. Теперь таких не делают...

 

 

 

 

10."Окуджава". Спасибо ему за всё.

 

 

 

 

11."Она".

 

 

 

 

12."Раввин". 

 

 

 

 

 

 

 

 

13."Рембрандт". Один из любимейших мною художников. Рембрандт, а не Рембрандт! Ударение на первом слоге делают только манерные, распираемые снобизмом искусствоведы.

 

 

 

 

14."Учёный". Откровенно говоря, изначально я хотел, чтобы это был режиссёр Ю.П. Любимов в историческом костюме. Но сходства практически никакого нет. Хотя портрет получился неплохой.

 

 

 

 

15."Джоди Фостер". Тоже ничего себе дамочка. 

 

 

 

 

16."Зигмунд Фрейд". Классный был старикан!

      «Дружеские шаржи»… Не самый серьёзный жанр, конечно, но забавный. Выбор персонажей в данном случае  носит исключительно случайный характер: например, Вуди Аллена я безумно люблю, а к Башмету совершенно равнодушен. Видимо, меня в большей степени волновали типы лиц, нежели достоинства или недостатки их обладателей. Хотя, разумеется, личное отношение к изображаемым не могло не играть заметной роли. Что же касается самого болезненного вопроса «похож – не похож», то тут предоставляю судить зрителям, поскольку, если бы я считал мои шаржи «непохожими», давно бы выбросил их в мусорное ведро. Приятного, как говорится, просмотра!

1.Башмет. 

 

 

 

2.Вуди Аллен

 

 

 

3.Крамаров

 

 

 

4.Никита Михалков

 

 

 

5.Николсон

      Наверно, не важно, когда именно я делал эти рисунки. Это иллюстрации к рассказам и «Голубой книге» Зощенко…

     Напечатал вот я два предложения, и сдавило сердце. Как объяснить, что Зощенко для меня совсем не писатель-юморист со сложной судьбой. Маленький грустный человек с трагическими тенями под глазами, с мелкими и поразительно грациозными движениями, - я знаю тебя с детства. Ты был одним из тех, через кого я смотрел на мир, как смотрят сквозь магическое стекло, способное показать золотистую сумятицу микроскопической жизни или притянуть к глазам белую и бородавчатую щёку луны… И как было прекрасно «болеть под Зощенко», когда лежишь с воспалённым лбом, терзаемый ознобом, а мама читает вслух ту же «Историю болезни» или «Баню». Ведь уже тогда, в 7-8 лет, я вовсю «рисовал» в воображении всё, о чём читал сам, или что мне читалось мамой. И воспоминания о той поре так светлы, так светлы… Светлы, как ясный дневной свет на обоях в бабушкиной комнате.

     Потом, разумеется, были «возвращения» к Зощенко в разные периоды жизни. «Голубая книга» возникла сперва в звуковом варианте (та же мама подарила пластинку, где Юрский читал отрывки из неё). Подростком я любил ту пластинку. Сейчас, услышав вновь впечатавшийся навечно в память, в сердце, текст, я, скорей всего, был бы огорчён и разочарован. Я бы не наслаждался, а болезненно кривился, отмечая про себя смысловые неточности прочтения и т. п.. И уж, конечно, было бы мне не до смеха. Но тогда… Тогда, смеясь, я с каждой фразой, с каждой репликой, взлетал всё выше и выше, не сознавая ещё вполне, что это и есть очищающий, поднимающий к небу смех. Какой восторг вызывала фраза персидского царя Камбиза: «Нет, какая сволочь, египетский фараон, а?»

     Лет в пятнадцать я прочитал «Голубую книгу» целиком. Тогда уже не мама читала мне вслух, а я маме. Господи! Как же давно это было! Я и забыл, что, читая кому-то вслух, можно умирать от смеха, по сто раз повторяя фразу, так как нету сил продвинуться дальше, к следующей… Да-а… А потом кто-нибудь прочитает книгу, разрывавшую тебя счастливейшим смехом, тупо посмотрит в глаза и спросит голосом чужим, нехорошим: «Так ты над ЭТИМ тогда так смеялся?» И тут уж … А что уж тут? Тут уж ничего уж… Жуть уж тут, тужи до жути тут уж…

     «Серьёзный» Зощенко тронул не так глубоко. Нет, по-человечески он, после прочтения «Перед заходом (или восходом?) солнца», стал ближе и дороже. Ещё больнее стало за маленького грустного человека с тенями под глазами и аккуратными движениями мелких рук. Но написана она слабовато, языком не литературного принца (Зощенко, кстати, был похож на повзрослевшего Маленького Принца), а принца, превращённого в деревянную куколку, в Щелкунчика, разгрызающего прочные и твёрдые орехи нового, «серьёзного» стиля. К тому же вне образа Пьеро, прикидывающегося Арлекином, Зощенко, как писатель, не очень интересен. Любопытно, понимал ли это он сам?...

    Что-то мой «комментарий к рисункам» затянулся. Не литературоведческую же статью я пишу, в конце концов! Итак, рисунки…

    Когда я их делал, важно было освоить новую манеру: лубочная незамысловатость и предельная выразительность. Основа рисунков – жирный чёрный контур (как у Йозефа Лады, иллюстрировавшего «Похождения бравого солдата Швейка»). Цвета условные, без сложных оттенков. Хотелось порадовать кого-нибудь простотой и задушевностью картинок. Особенно тех, кто любит Зощенко и сможет, вспомнив тексты, вновь испытать радость от осознания того, что косность и кошмарный быт теряют власть над тем, кто способен над ними смеяться. 

1."Агитатор".

 

 

 

2."Аристократка".

 

 

 

3."Деньги" (из "Голубой книги", малолетний государь и Меншиков).

 

 

 

4."История болезни".

 

 

 

5."Коварство" (тоже из "Голубой книги" - мамаша Нерона).

 

 

 

6."Любовь" ("Голубая книга", Камбиз с невестой).

 

 

 

7."Мелкий случай" (у гражданина не хватило денег, чтобы заплатить гардеробщику - тогда услуга эта была платной).

 

 

 

8."Неудачи" (Анна Иоанновна, императрица).

 

 

 

9."Стакан" (один из лучших зощенковских рассказов).

 

 

 

10."Удивительные события" (Диоген и Александр Македонский).

      Я опубликовал довольно много рисунков в этом дневнике. Но есть и другие  и, к сожалению, большую часть из них не покажешь: они слишком велики для сканера. Те же, которые можно тут показать, на мой взгляд, менее удачные. Однако, тяжело сознавать, что они годами лежат, как в склепе, на полке книжного шкафа. О, если бы вы слышали, как скрипят её дверки, когда я их открываю! Даже не скрипят, а, как писали в пушкинскую эпоху, - скр-р-рыпя-а-ат!... Ну, короче, решился-таки я предложить благосклонному вниманию 3-х или 4-х моих читателей некоторые из этих работ. Если будет настроение, напишу кой-какие комментарии к ним…

      Вот тот самый пейзаж, о котором я писал 12 октября. Эдуард Леон Кортес "Париж ночью". Хорошо-то как, а-а?...

 Мандельштам

 

В холодной перспективе строгих зданий

Чиж затерялся, словно лист опавший.

Свободный от корсета лишних знаний,

Он водку пьёт, до дна её познавший.

 

В зелёном фрачке, с жёлтыми щеками,

Вторую рюмку пьёт он на Фонтанке.

А Петербург изрезан ямщиками,

Что вкривь и вкось везут пустые санки.

 

 

Бродский

 

Бесконечно бегущий узор, как подвижность морщин

У актёра, - на ленте стремящейся всуе Фонтанки.

Нынче день не рожденья, и нету пока именин,

Но не ищет Чиж повод, как ключ, в оправдание пьянки.

 

То, что нет пустоты, знает умное рюмок стекло:

Лишь на миг ощущается рюмками опустошенье,

И Чижу безразлично, откуда опять натекло -

Из Фонтанки, из Леты ли: только бы черпать забвенье.

 

 

 

 

 

 

 

 

 Хармс

 

Чиж встревожен, он взлохмачен.

«Что случилось? Где я был?

На Фонтанке  ли? На даче?

Где и с кем я водку пил?»

 

А Фонтанка между делом

Повернулася всем телом.

В страхе затрещал гранит.

Боткин с клизмою бежит.

 

 

Олейников

 

Когда чижик выпил две рюмки

И лихо окну подмигнул,

Вы гордо оправили юбки

И важно отставили стул.

 

Сказали вы: «Пить очень вредно!»

И чиж, оробев, прошептал:

«Уж слишком я долго, наверно,

Без вашей любви засыхал.» 

 Есенин

 

Чижик-пыжик в пьяном угаре

Над кабацкою стойкой парит.

Бесшабашный, как древний татарин,

Одержимый, как древний семит.

 

Он покинет кабак спозаранку,

Полетит, синий воздух проткнув,

Цепким глазом заметит Фонтанку

И остудит в ней пламенный клюв.

 

 

Пастернак

 

Как чижик-пыжик водку пьёт,

Как Фауст пьёт из книжек вечность,

Так свечки зыбкое копьё

Мою вбирает человечность.

 

Одушевляется она

И сквозь чердак уйти стремится…

Фонтанка выпита до дна

Так прочно захмелевшей птицей.

 

 

 

 

 Северянин

 

Чижик-пыжик изысканный, чижик-пыжик изнеженный,

У Фонтанки серебряной вы полёт свой замедлите,

Потому как хрустальные вы две рюмки заметите,

Что как туфельки Золушки на столе светло-бежевом.

 

И пернатость амурову вы охотно забудете:

Упоенью нектарному предпочтительней водка вам!

Не страшит перспектива вас - оказаться у Боткина…

Водку выпьете пафосно и Фонтанку пригубите.

 

 

Маяковский

 

Чижики-пыжики с двух рюмок косеют.

И от двух барышень

Глаза у них

Скосятся.

Правый глаз видит аж Кассиопею,

Левый – как вол

Уткнулся в переносицу.

 

Мне же Фонтанки

Корыто гранитное

Наполни по край

Русской горькой –

Выпью до дна,

Как любовь свою бескорыстную,

И сам растянусь

Бесконечною

Боткинской

Койкой.

 Некрасов

 

Иду раз с охоты вдоль солнцем залитой

Желтеющей нивы. Увидел чижа.

Глаза его скорбные были закрыты,

Не в силах был бедный лететь иль бежать.

 

Спросил я пичугу: «Что сталось с тобою?»

С трудом ко мне голову чиж повернул.

«Вчера я в больницу попал с перепою.

Едва откачали… Сам Боткин всплакнул!...»

 

 

Блок

 

В тумане призрачных желаний

Чижа кружилась голова.

И отблески астральных знаний

Ложились на его слова.

 

Он в кабаке сидел за рюмкой

И сам с собою говорил.

А половой, вихрастый, юркий,

Чижа пропойцею дразнил…