Арка́дий Серге́евич Бу́хов
— русский советский писатель, сатирик, фельетонист.
(26 января (7 февраля) 1889, Уфа — 7 октября 1937 Москва)

ЯД ДОБРОТЫ

В первый вечер нашего знакомства Шванин спросил меня, почему я сегодня в черном галстуке.
– А так просто. Забыл купить.
– А вы любите темно-зеленые с золотистым оттенком?
– Темно-зеленые?–праздно спросил я, не желая придавать его вопросу острое значение.– Очень. В них есть что-то.
– Ну, так у вас завтра будет такой галстук. Ни больше, ни меньше как темно-зеленый... И именно я, если разрешите, преподнесу вам его.

Он торжествующе посмотрел на меня и, не дожидаясь благодарности, отошел в сторону. На другой день посыльный принес мне шванинский подарок; а когда следующий раз я надел его и пошел в гости к знакомым, где был и Шванин, я понял, что сделал непростительную ошибку. Увидев меня, Шванин отвел в сторону хозяина дома, позвал меня и, похлопав пальцами по галстуку, спросил:

– Каково?
– Что?–удивленно спросил хозяин, поглядывая на нас обоих.
– Галстучек-то? Каков?
– Да, галстук,–неопределенно бросил хозяин,–зеленый, кажется...
– Не в том дело, что зеленый, а как приобретен-то... Я ведь подарил. Три часа в магазине рылся...
Я немного смутился.
– Я и забыл вас поблагодарить...
– Что тут благодарность... Приказчики, можно сказать, с ног сбились... Еле нашли такой...

Через несколько минут ко мне подошел какой-то малознакомый человек и деловито попросил:
– Можно вас к свету? Вот сюда немного... Ага, хорошо... Мне сегодня Шванин с утра звонками надоел: приходите, говорит, посмотреть, какой я ему галстушонок закатил... Ничего себе...
– Мерси, очень...

За картами Шванин пришел из другой комнаты и перебил кому-то хороший ход.
– Играет?– по-отечески, шутливо спросил он, обращаясь к кому-то, обо мне,–а на галстук и внимания никакого... А я-то, старый дурак... Четыре магазина обегал... Приказчики...
– Нет, что вы, что вы... Я очень благодарен...
– Я так, к слову...

Когда все расходились и толпились в передней, разыскивая калоши, Шванин вернулся с лестницы и, пожимая мне руку, предупредил:
– Вы его пальтецом прикройте, а то сверху еще чего, пожалуй... он нежный...
– О ком это вы так заботитесь?– с улыбкой спросила какая-то дама в капоре.
– Да вот галстучек ему подарил, а он человек молодой, неосторожный...
– А покажите-ка ваш знаменитый галстук... Ничего, милый... У вас есть вкус, Шванин...
– Ну, еще бы... Четыре магазина... Три часа... Все приказчики...

Галстук я подарил швейцару. О Шванине почти забыл.


* * *
Встретил его только вчера. Шел по улице и думал, что в такую ночь ужасно тяжело быть одному. Бродить по улицам надоело, а дома была скука, темные обои и два книжных шкафа с намозолившими глаза корешками переплетов.

– Алексей Сергеич! Вы? Куда это?
Я оглянулся и увидел Шванина.
– Здравствуйте. Так брожу. Хмуро что-то на душе...
– Ай, бездомник, бездомник. В такую ночь домой бежать надо, к близким... Ночь-то какая...
– Да у меня никого нет. Дома тоскливо, одиноко... Приду–сейчас же спать лягу...
– Спать? Вы? Сегодня? Да я сейчас не знаю, что сделаю, если вы не пойдете ко мне...
– Ну, что вы, право...
– Он еще думает, как бы обидеть человека... Да допущу ли я, чтобы человек один ходил здесь, когда... Извозчик, Спасская... Тридцать копеек...

Дома шванинская доброта, как вода у мельницы, пробила все плотины человеческой холодности и хлынула наружу неудержимым потоком.

– Ну, съешьте вот этот кусочек,– с дрожью в голосе говорил он, выковыривая какой-то ломтик ветчины,– ну, ради вашей молодости... Ну, я прошу...

Я ел во имя моей молодости, ради счастья шванинских детей, за грядущее счастье родины, пил кислый портвейн и затхлую мадеру за здоровье восемнадцати отсутствующих и незнакомых мне сослуживцев Шванина.

Только когда последний кусочек кулича беспомощно задержался в моей руке, не имея возможности протолкнуться через чем-то набитый рот, Шванин закидал меня сочувственными, соболезнующими вопросами.

– Скверная, говорите, комната? Холодная?
– Вода замерзает. Думаю сменить.
– И скучно одному?
– Бывает. Редко, а все-таки бывает...
– Как жалко... Такой молодой, и уже... И скверно возвращаться одному?
– Да, неважно... Ну-с я пошел... Очень вам благода...
– Что? Уходить? И вы думаете, что в такую ночь я...

Через полчаса бесплодной борьбы с неиссякаемой добротой отзывчивого человека мне пришлось остаться ночевать у Шванина. Ночью он четыре раза осторожно заглядывал в отведенную мне комнату и шепотом справлялся:
– Спите?
– Нет, а что? В чем дело?
– Может, попить хотите,–так вот тут, на столике... Может, вам свет мешает?..
– Не беспокойтесь, очень хорошо...
– Я все-таки прицеплю еще газетку к занавеске... Глаза молодые–они ночью темноту любят...

Когда я вернулся домой и стал переодеваться, в кармане пиджака что-то зашуршало. Я вскрыл конверт и изумленно вынул оттуда деньги.

«Не сердитесь, милый Алексей Сергеевич,–написал Шванин в маленькой сложенной записочке,–я сам был молод и знаю, что такое без денег праздник проводить. У меня эта четвертная, можно сказать, лишняя, а когда у вас будет, отдадите».

Я сконфуженно улыбнулся и переложил четвертную к пачке других бумажек, праздно лежавших у меня в бумажнике.


* * *
Доброта Шванина начала сказываться через четыре дня.

– Алло! Слушаю вас... Слушаю...
– Это вы, Алексей Сергеевич?
– Ах, Дмитрий Михайлович! Какими судьбами?
– Вы только не сердитесь, голубчик, но мне прямо даже обидно...
– В чем дело?
– Я даже не поверил сначала... Разве у вас такие скверные обстоятельства?
– У меня? Нет, кажется, ничего...
– Ну, что там скрывать... Только почему вы не обращаетесь ко мне? Через несколько месяцев мы с вами, можно сказать, будем родственниками, я так рад, что я отдаю дочь за такого милого молодого человека, а вы идете сначала к чужим людям...
– Я, право же, ничего не понимаю...
– Мне Шванин звонил, говорил, что дал вам двадцать пять рублей и даже не назначил срока...
– Дмитрий Михайлович, поверьте...
– Да, я сам понимаю, дело молодое... В картишки продулись?
– Поверьте мне...
– Да вы не волнуйтесь... Мне только неприятно, что у меня в доме вы всегда говорите о хороших заработках, о свободных деньгах, а тут на самом деле...
– Я же не просил... Вы понимаете...
– Вы отдайте ему... Одолжите у меня и отдайте...
– Я очень вам благодарен, но мне не нужно ваших денег, кроме того...
– Я вам не навязываю, но мне просто неприятно... Вы извините меня, может быть, это мещанство, но что делать... Неприятно,что жених моей дочери ходит и занимает четвертные у каких-то...
– Я бы просил вас, если это возможно... Алло! Алло... Дмитрий Михайлович... Барышня! Что вы нас разъединяете? Что? Повесил трубку... Ага... Хорошо...


* * *
– Что же, вы подыскиваете комнату себе? Мне, конечно, все равно, если моей квартирой гнушаются, я так, как хозяйка спрашиваю... Билетик надо вывесить...
– С чего вы взяли, Мария Михайловна? Садитесь, пожалуйста...
– Ничего, я постою. Не я взяла, другие берут. Могли бы сами сказать, не через знакомых. Я не кусаюсь.
– Я же ничего не понимаю...
– Да и понимать тут нечего. Ваш же знакомый, господин Шванин... Прочитайте.

Она передала мне письмо, в котором Шванин образно и настойчиво укорял мою хозяйку в том, что она губит молодой организм своего квартиранта, не отапливая в достаточной мере комнат...

Дочитав, я скорбно посмотрел на хозяйку.

– Тут в соседнем доме комнатка хорошая есть,–уклончиво ответила она на мой взгляд.
– Тут недоразумение какое-то,–робко произнес я, – я ничего не говорил...
– Если у каждого жильца свое недоразумение будет, лучше уж так как-нибудь,– хмуро возразила она, – вы подумайте и скажите насчет билетика, когда вывесить можно. Не из-за удовольствия комнату сдаешь, чтобы потом сплетничали...
– Я просил бы вас...
– Нет уж позвольте мне попросить вас... Мне это не нравится.


* * *
Верочку я встретил во время поисков комнаты.
– Ну, как Расланова? – холодно спросила она меня, небрежно подав руку.
– Томитесь по ней?
– При чем тут Расланова?–удивленно спросил я.
– Да так... Убитое настроение, муки одиночества, ночевка вне дома...
– Откуда вы знаете?.. Кто вам наболтал?..
– Совершенно незаинтересованный человек... Я слухов не собирала, а просто вчера встретила Шванина, он мне и рассказал... И о ваших жалобах на одиночество, и о вашей тоске и неудовлетворенности... Мне казалось бы, что человек, который собирается начинать жизнь с другим человеком. которого он называл любимым, не должен томиться из-за того, что какая-то артистка...
– И об артистке Шванин рассказал?
– Нет. Об артистке он не рассказал, но это томление, эта тоска, эти ночные кутежи вне дома... Недаром этот ваш внакомый рассказывал, что он целую ночь вас утешал... Сначала утешитель, потом утешительница явится...
– Верочка... – Вера Дмитриевна. – Оставьте это. Все вздор.
– Ну, знаете, Алексей Сергеевич, если для вас это– вздор, чего же я могу ожидать дальше?..
– Верочка...

Еще через несколько дней мне удалось восстановить прерванную чужой добротой линию своей жизни. Деньги я вернул Шванину с короткой и характерной припиской, после которой мы избегали встреч друг с другом.

Мне рассказывали, что в одном обществе, говоря обо мне, Шванин невольно прослезился при воспоминании о незаслуженной обиде и тихо сказал:
– Как тяжело, как больно быть отзывчивым... Они топчут это чувство сапогами... Так жестоко, так холодно топчут...

С тех пор я решительно избегаю встреч с добрыми людьми.

1915


.