Александр Михайлович Гликберг, известный как Саша Черный, а после эмиграции - Александр Черный, из числа тех, о ком трудно писать, хотя вроде все акценты расставлены: сатирик с редким юмористическим даром, тонкий лирик, любивший природу и детей, погибший в результате тушения пожара в далекой Франции, чуть пережив свое пятидесятилетие. Но есть в этом какая-то недосказанность, как будто пишущие стесняются чего-то и не договаривают, за исключением, пожалуй, Корнея Ивановича Чуковского. А между тем, Александр Черный, которому в 2015 году исполняется 135 лет со дня рождения, пережил свою славу   уже в тридцать три, окончательно превратившись после эмиграции, по словам Маяковского, из злободневного в озлобленного. На пике  славы, словно уже предвидя свою катастрофу, поэт с горечью пишет:

В литературном прейскуранте
Я занесен на скорбный лист:
"Нельзя, мол, отказать в таланте,
Но безнадежный пессимист".

Ярлык пришит. Как для дантиста
Все рты полны гнилых зубов,
Так для поэта-пессимиста
Земля - коллекция гробов.
***

Я в мир, как все, явился голый
И шел за радостью, как все...
Кто спеленал мой дух веселый -
Я сам? Иль ведьма в колесе?
(«В пространство», отрывок, 1911)

Эти горькие нотки начали звучать у поэта еще раньше, как симптомы начинающегося неблагополучия:

Хочу отдохнуть от сатиры...
У лиры моей
Есть тихо дрожащие, легкие звуки.
Усталые руки
На умные струны кладу,
Пою и в такт головою киваю...

Хочу быть незлобным ягненком,
Ребенком,
Которого взрослые люди дразнили и злили,
А жизнь за чьи-то чужие грехи
Лишила третьего блюда.

Васильевский остров прекрасен,
Как жаба в манжетах.
Отсюда, с балконца,
Омытый потоками солнца,
Он весел, и грязен, и ясен,
Как старый маркёр.
***

Как молью изъеден я сплином...
Посыпьте меня нафталином,
Сложите в сундук и поставьте меня на чердак,
Пока не наступит весна.
(«Под Сурдинку», отрывки, 1909)

Своей весны он так и не дождался. Истоки трагедии и внутреннего разлада большого поэта с мягким, тонким чувством юмора со слезами на глазах  сложно понять, если не проследить его жизненный путь, о чем - чуть позже.

Александр Черный был в числе клеймивших Россию, осуждавших Столыпина, высмеивавших Николая II, Иоанна Кронштадтского, Серафима Саровского, чьи имена сегодня составляют честь и гордость России. Спустя годы, поэт не мог себе этого простить. Было злободневно, едко, смешно, но ниже его поэтического дара.

Кому живется весело?
Попу медоточивому,
Развратному и лживому,
С идеей монархической,
С расправою физической...

Начальнику гуманному,
Банкиру иностранному,
Любимцу иудейскому —
Полковнику гвардейскому;

Герою с аксельбантами,
С «восточными» талантами;
Любому губернатору,
Манежному оратору,

Правопорядку правому,
Городовому бравому
С огромными усищами
И страшными глазищами;

Сыскному отделению
И Меньшикову-гению,
Отшельнику Кронштадтскому,
Фельдфебелю солдатскому,

Известному предателю —
Суворину-писателю,
Премьеру — графу новому,
Всегда на всё готовому, —

Всем им живется весело,
Вольготно на Руси...
(1906)

Высмеивая царскую Россию в духе Салтыкова-Щедрина и Некрасова, Александр Черный был неповторим и неподражаем совсем в другом - в следовании мягкому, интеллигентному Антону Павловичу, до глубины души ненавидящему пошлость во всех ее проявлениях, особенно среди «интеллигентных» и «культурных» обывателей.

Александр Михайлович Гликберг ненавидел эту болезнь, прежде всего, в себе: не имея законченного гимназического образования и глубоких знаний, которые ему заменили книги, поглощаемые им в большом количестве, он постоянно испытывал дефицит культуры и образования. Желчно и яростно он высмеивал себя, и только потом - других.

Боль была настоящей, а не рисованной маской, хотя правда и то, что он сознательно рядился в маску городского обывателя:

Середина мая и деревья голы...
Словно Третья Дума делала весну!
В зеркало смотрю я, злой и невеселый,
Смазывая йодом щеку и десну.

Кожа облупилась, складочки и складки,
Из зрачков сочится скука многих лет.
Кто ты, худосочный, жиденький и гадкий?
Я?! О нет, не надо, ради бога, нет!

Злобно содрогаюсь в спазме эстетизма
И иду к корзинке складывать багаж:
Белая жилетка, Бальмонт, шипр и клизма,
Желтые ботинки, Брюсов и бандаж.

Пусть мои враги томятся в Петербурге!
Еду, еду, еду - радостно и вдруг.
Ведь не догадались думские Ликурги
Запрещать на лето удирать на юг.

Синие кредитки вместо Синей Птицы
Унесут туда, где солнце, степь и тишь.
Слезы увлажняют редкие ресницы:
Солнце... Степь и солнце вместо стен и крыш.

 

Был я богоборцем, был я мифотворцем
(Не забыть панаму, плащ, спермин и "код"),
Но сейчас мне ясно: только тошнотворцем,
Только тошнотворцем был я целый год...

Надо подписаться завтра на газеты,
Чтобы от культуры нашей не отстать,
Заказать плацкарту, починить штиблеты
(Сбегать к даме сердца можно нынче в пять).

К прачке и в ломбард, к дантисту-иноверцу,
К доктору - и прочь от берегов Невы!
В голове - надежды вспыхнувшего сердца,
В сердце - скептицизм усталой головы.
(«Отъезд петербуржца», 1909)

Одна из последних фотографий Александра Черного

Пошлость  «культурного» человека была ему ненавистна гораздо сильнее, чем неправда политиков, хотя и этого немногого хватило, чтобы после эмиграции причислить себя к виновникам в гибели России.

Свою  вину, буквально съедавшую его  изнутри, Александр Черный никогда не забывал. Даже внешне он выглядел  виноватым: ходил с опущенной головой, при  разговоре никогда не смотрел в глаза, мало говорил, постоянно собирал с костюма и скатерти невидимые никому соринки и с горечью констатировал:

Прокуроров было слишком много!
Кто грехов Твоих не осуждал?..
А теперь, когда темна дорога,
И гудит-ревет девятый вал,
О Тебе, волнуясь, вспоминаем,-
Это все, что здесь мы сберегли...
И встает былое светлым раем,
Словно детство в солнечной пыли...
(1920)

Жизнь Александра Черного в эмиграции оказалась подвалом. В его распоряжении оставался только маленький детский островок, на котором поэт рассчитывал передать будущему поколению русских эмигрантов любовь к России.

Но дети вырастали, вживались в новую реальность и Александр Черный окончательно терял даже этот маленький островок надежды. У русского эмигранта есть только два выхода, говорил он: пуля в лоб или отказ от мечты вернуться в Россию и начать жить здесь.

Возврата, о котором многие эмигранты мечтали, быть не может, потому что возвращаться просто некуда. Да, поэт всегда умирает вовремя. Как уходило его время, Александр Черный чувствовал физически. Русские дети во Франции, Германии и Италии  уже были совсем другими, не теми, для кого он писал чистую и прозрачную "Колыбельную (для куклы)" или "Приставалку":

— Отчего у мамочки
На щеках две ямочки?
— Отчего у кошки
Вместо ручек ножки?
— Отчего шоколадки
Не растут на кроватке?
— Отчего у няни
Волоса в сметане?
— Отчего у птичек
Нет рукавичек?
— Отчего лягушки
Спят без подушки?..

«Оттого, что у моего сыночка
Рот без замочка».
(1912)

Александр Черный со своей любимой собакой Микки

В эмиграции, Александр Черный  хоть и писал очень много, но читательская аудитория уже была другой: той, которая восторгалась его стихами в девятом, десятом и одиннадцатом годах прошлого века, уже не было. Он потерял не только своего читателя, он потерял  нерв эпохи, который чувствовал тогда.

Его сатирическими стихами зачитывались. Открывая «Сатирикон», по словам К.Чуковского, искали, прежде всего, его стихи. Владимира Маяковского восхищал его антиэстетизм, удачно найденные образы, как жемчужины, рассыпанные по всему тексту. Маяковский  хотел быть похожим на Александра Черного, цитировал его при любом удобном случае и считал лучшим поэтом России.  Это  было не совсем преувеличением, если читать вот это:

Есть горячее солнце, наивные дети,
Драгоценная радость мелодий и книг.
Если нет — то ведь были, ведь были на свете
И Бетховен, и Пушкин, и Гейне, и Григ...

Есть незримое творчество в каждом мгновеньи —
В умном слове, в улыбке, в сиянии глаз.
Будь творцом! Созидай золотые мгновенья —
В каждом дне есть раздумье и пряный экстаз...

Бесконечно позорно в припадке печали
Добровольно исчезнуть, как тень на стекле.
Разве Новые Встречи уже отсияли?
Разве только собаки живут на земле?

Если сам я угрюм, как голландская сажа
(Улыбнись, улыбнись на сравненье мое!),
Этот черный румянец — налет от дренажа,
Это Муза меня подняла на копье.

Подожди! Я сживусь со своим новосельем —
Как весенний скворец запою на копье!
Оглушу твои уши цыганским весельем!
Дай лишь срок разобраться в проклятом тряпье.

Оставайся! Так мало здесь чутких и честных...
Оставайся! Лишь в них оправданье земли.
Адресов я не знаю — ищи неизвестных,
Как и ты неподвижно лежащих в пыли.

Если лучшие будут бросаться в пролеты,
Скиснет мир от бескрылых гиен и тупиц!
Полюби безотчетную радость полета...
Разверни свою душу до полных границ.

Будь женой или мужем, сестрой или братом,
Акушеркой, художником, нянькой, врачом,
Отдавай — и, дрожа, не тянись за возвратом:
Все сердца открываются этим ключом.

Есть еще острова одиночества мысли —
Будь умен и не бойся на них отдыхать.
Там обрывы над темной водою нависли —
Можешь думать... и камешки в воду бросать...

А вопросы... Вопросы не знают ответа —
Налетят, разожгут и умчатся, как корь.
Соломон нам оставил два мудрых совета:
Убегай от тоски и с глупцами не спорь.
(«Больному», 1910)

Александр Гликберг (Александр Черный) родился в Одессе в довольно зажиточной еврейской семье, но где не было ни любви, ни ласки.  Из пятерых детей двоих назвали Сашами. Поскольку  один из них был белокурым, а другой – брюнетом, то их так и звали – Саша Белый и Саша Черный. Делая позднее перевод автобиографии юмориста-сатирика Сафира, Саша Черный фактически писал о себе: "У  меня  не  было  детства!  У меня не было юности! В книге моей жизни недостает  этих  двух  золотых вступительных страниц. Детство, яркая, пестро окрашенная  заглавная буква, вырвана из длинных строк моего бытия! У меня не было  ни  детства, ни юности... У меня не было ни именин, ни дня рожденья! У меня  не  было свивальника, и для меня не зажигалась елка!   У меня не было ни игрушек,  ни  товарищей  детских игр! У меня никогда не было каникул, и меня никогда  не  водили гулять! Мне никогда не доставляли никакого удовольствия, меня  никогда  ни  за что не награждали, меня никогда не радовали даже самым пустяшным   подарком,   я  никогда  не  испытывал  ласки!  Никогда  меня  не убаюкивали  ласкающие  звуки, и никогда не пробуждал милый голос! Моя судьба залепила  черным  пластырем два сияющих глаза жизни - детство и юность. Я не знаю их света и их лучей, а только их ожоги и глубокую боль".

В девять лет мальчика  крестили в христианство, чтобы он мог поступить  в гимназию в обход установленной для евреев процентной квоте, но христианского воспитания ни в семье, ни в гимназии Александр не получил. Однако, помня скучные гимназические  уроки Закона Божьего, поэт  напишет в эмиграции чудесные Библейские сказки, где с большой фантазией, простым и понятным детям языком,  расскажет о Моисее, Елисее, Еве и других библейских героях.

Деспотичный отец, нещадно наказывавший детей за любую провинность,  и больная истеричная мать вынудили бежать из дома сначала старшего брата, а в пятнадцать лет и младшего – Сашу Черного. Он начал жизнь беспризорника и бродяги-попрошайки. Тетка мальчика решает увезти его в Петербург к родственникам, где устраивает его в гимназию, но из-за двойки по алгебре его отчисляют, и он снова оказывается на улице.

К.К.Роше

Ему почти восемнадцать и родители отказываются помогать юноше. Узнав о его судьбе, журналист газеты «Сын Отечества»  Яблоновский пишет статью «Срезался по алгебре», которая попадает на глаза благотворителю, филантропу и поэту, председателю крестьянского присутствия Житомира Константину Константиновичу Роше.

За четыре месяца до этого у него умер горячо любимый приемный сын Сергей, обладавший большим поэтическим  дарованием. Убитый горем, Константин Константинович  решает принять участие в воспитании Александра, о котором узнал из газеты. Он забирает его к себе в Житомир и устраивает  в гимназию. Но после стычки с директором гимназии, Сашу Черного снова отчисляют и уже навсегда - без права зачисления. Больше попыток поступления в гимназию не было. Да и время для гимназии уже прошло.

Благодаря К.К.Роше, у юноши появляется интерес к поэзии, а потом  открывается незаурядный поэтический талант. Константин Константинович пытается привить молодому человеку любовь к благотворительности и филантропии, часто беря его в поездки по деревням помогать  беднякам. Но провинциальное Дон-Кихотство вызывает у него лишь ироничную усмешку.

Так прошло четыре года. Именно они оказали решающее значение в становлении Александра Черного  как поэта. В 1902 году Александр поступает на  службу в армию вольноопределяющимся и служит два года,  потом еще год – в таможне. В 1904 году, не без протекции Роше, появились   в его  первые стихи  газете Житомира.

В 1905 году Александр Черный едет в Петербург, становится сотрудником журнала «Зритель» и печатается в ряде других антиправительственных журналов. Живет у племянника К.К.Роше К.И.Диксона, который в то время был редактором, а его жена – издателем сатирического журнала «Молот».

Острые, злободневные, сатирические стихи  Саши Черного стали причиной закрытия журнала «Молот», а потом и «Зрителя». К.И. Диксон срочно уезжает за границу, спасаясь от тюремного заключения, но по возвращении в Россию в 1908 году его на полтора года сажают в «Кресты».

Саша Черный. 1914 год

В 1906 году  выходит первый сборник сатирических стихов поэта «Разные мотивы», подписанный собственным именем - Александр Гликсберг. Но тираж арестовывают,  автор вынужден три года скрываться в Германии. Его первые стихи революционного 1905 года – злободневны и написаны  в революционном духе большевиков:

Если беден ты талантом,
Будешь флигель-адъютантом,
Лишь командуй "пли" да "пли"
Да людей кругом вали...

 

Если ты рожден курьером,
Будешь графом и премьером,
Настроенья примечай,
На хозяина не лай.

Если ты рожден шакалом,
Будешь вице-адмиралом,
Броненосцев не чини,
Что увидишь - всё тяни!
(Новогодние предсказания, отрывок. 1905)

И все его сатиры примерно одного настроения, одной интонации и в одном разоблачительно-обвинительном духе, очень напоминающие народные частушки и потому легко запоминающиеся:

Витте родиной живет
И себя не любит.
Вся страна с надеждой ждет,
Кто ее погубит.

Разорвался "апельсин"
У Дворцова моста...
Где высокий господин
Маленького роста?

****

Иоанн Кронштадтский прост,
Но душою хлибок...
Спрятал черт свой грязный хвост -
Не было б ошибок!..
(«Чепуха», конец 1905 г.)

Или

Моя жена - наседка,
Мой сын - увы, эсер,
Моя сестра - кадетка,
Мой дворник - старовер.

Кухарка - монархистка,
Аристократ - свояк,
Мамаша - анархистка,
А я - я просто так...

***
Молю тебя, создатель
(совсем я не шучу),
Я  р у с с к и й  о б ы в а т е л ь -
Я  п р о с т о  ж и т ь  х о ч у!
(Жалобы обывателя, 1906)

Три года жизни в Германии превратили Александра Черного  в ненавистника мещанства и филистерства в любом виде. За любовью к чистоте, порядку и культуре  стоят лицемерие, пошлость  и ханжество обывателя. Так с 1908 года, после возвращения из Германии, тема борьбы с мещанством и пошлостью становится основной в его сатирической поэзии. Все разрастающаяся пошлость в  послереволюционной России становилась просто угрожающей,  особенно среди интеллигенции.

Мы культурны: чистим зубы,
Рот и оба сапога.
В письмах вежливы сугубо —
«Ваш покорнейший слуга».

Отчего ж при всяком споре,
Доведенном до конца,
Мы с бессилием глупца,
Подражая папуасам,
Бьем друг друга по мордасам?

Правда, чаще — языком,
Но больней, чем кулаком.
(1909)

После возвращения у поэта не было проблемы с работой: его сразу приглашают в журнал «Сатирикон», где в то время работали Аркадий Аверченко, Надежда Тэффи и другие сатирики. Саша Черный сразу стал поэтом-лидером,  но сторонился их веселых компаний, коллективизма и внешней ухоженности. В ту пору он носил всегда один и тот же дешевый костюм.

Маленького роста, с тонкой шеей, щупленький, он почему-то напоминает мне Чарли Чаплина. Начались  годы расцвета сатирического, а потом и лирического таланта Саши Черного. Один за другим выходят циклы, составившие сборник «Сатиры». Он вышел в 1910 году и выдержал до революции пять изданий.

Хорошо при свете лампы
Книжки милые читать.
Пересматривать эстампы
И по клавишам бренчать, -

Щекоча мозги и чувство
Обаяньем красоты,
Лить душистый мед искусства
В бездну русской пустоты ...

В книгах жизнь широким пиром
Тешит всех своих гостей,
Окружая их гарниром
Из страданий и страстей:

Смех, борьба и перемены,
С мясом вырван каждый клок!
А у нас... углы да стены
И над ними потолок.

Но подчас, не веря мифам,
Так событий личных ждешь!
Заболеть бы что ли тифом,
Учинить бы, что ль, дебош?

В книгах гений Соловьевых,
Гейне, Гете и Золя,
А вокруг от Ивановых
Содрогается земля.

На полотнах Магдалины,
Сонм Мадонн, Венер и Фрин,
А вокруг кривые спины
Мутноглазых Акулин.

Где событья нашей жизни,
Кроме насморка и блох?
Мы давно живем, как слизни,
В нищете случайных крох.

Спим и хнычем. В виде спорта,
Не волнуясь, не любя,
Ищем бога, ищем черта,
Потеряв самих себя.
(Ламентации, отрывок, 1909)

Знаменательно, что заканчивается сборник Саши Черного циклом «Лирические сатиры», ставший мостиком к третьему сборнику «Сатиры и лирика»,  вышедший в 1911 году и тоже выдержавший пять изданий. В него вошло тоже несколько  циклов. И чем дальше, тем пессимистичнее становится  поэзия Александра Черного, но в ней появляется глубина: постепенно уходя от злободневности политической, он все чаще затрагивает вопросы вечности, любви и смысла жизни.

Любовь должна быть счастливой -
Это право любви.
Любовь должна быть красивой -
Это мудрость любви.
Где ты видел такую любовь?
У господ писарей генерального штаба?
На эстраде, - где бритый тенор,
Прижимая к манишке перчатку,
Взбивает сладкие сливки
Из любви, соловья и луны?
В лирических строчках поэтов,
Где любовь рифмуется с кровью
И почти всегда голодна? . . . . . . . . . . .

К ногам Прекрасной Любви
Кладу этот жалкий венок из полыни,
Которая сорвана мной в ее опустелых садах...
(Из цикла «Горький мёд», 1911)

---

---

Тина Гай

(Окончание следует)

Собор Спаса-на-Крови – это одна из самых главных достопримечательностей Санкт-Петербурга. Его построили при довольно драматических обстоятельствах, а его история стала не менее трагичной. Со знаменитым сооружением связано немало мистики. К примеру, таинственным образом он смог избежать разрушения. Более того, говорят, в нем находится икона, способная открыть будущее…

Слушайте, слушайте:
Гудит со всех сторон.
Это раздается в Бухенвальде
Колокольный звон…

Это кажется невероятным, но за десятилетия жизни этой песни, облетевшей весь мир, переведенной на множество языков, в Союзе при исполнении ее никогда (!) не объявлялось имя автора стихов. Хотя автор, конечно, был, и звали его Александр Соболев.
Известный писатель Константин Федин дал тогда такую оценку словам этой песни: "Я не знаю этого поэта, я не знаю других его произведений, но за один "Бухенвальдский набат" я поставил бы ему памятник при жизни".
"Памятник" при жизни поэт получил, но совершенно в духе социализма. Советская власть с каким-то садистским упоением уничтожала собственную культуру. Сегодня мы знаем: убивали, как Бабеля, гноили в лагерях, как Мандельштама, позорили, как Пастернака, изгоняли из страны, как Галича… Несть им числа…
Поэта Александра Соболева просто замалчивали, нигде не печатали, преследовали, не давая возможности донести свое творчество до читателей и слушателей…
Он родился в 1915 году в одном из местечек Украины. Был младшим ребенком малосостоятельной, но многодетной еврейской семьи. Слагать стихи начал очень рано, примерно с семи лет, но это "баловство" в семье не поощрялось. Рано оставшийся без матери, мальчик, после окончания школы был отправлен к старшей сестре в Москву и определен в школу ФЗУ. Закончив ее, получил звание слесаря и стал самостоятельно зарабатывать себе на хлеб.
Юноша, мечтавший о литературе, стал учиться в литобъединении, начал печататься в заводской многотиражке. Затем работал в печати, писал, кое-что печатал. Но наивная мечта молодости о справедливости и свободе не уживалась в его сознании с реалиями кровавого коммунистического террора. За полвека своего поэтического творчества он не посвятил Сталину ни строчки. Его гипертрофированная честность не допускала никакого приспособленчества. А это значит, что жизнь его с самого начала творческой деятельности была очень нелегкой.
Пришла война и он ушел воевать. Был пулеметчиком стрелковой роты, то есть воевал на передовой. Несколько ранений и две контузии – вот "трофеи", принесенные с войны.
Инвалид Великой Отечественной,
Кровь твоя на траве, на песке, на снегу…
Нет, не только твое Отечество – 
Вся планета, все человечество
Перед тобою в долгу, в неоплатном долгу.

Кто-то с фронта вернулся счастливый – целый! 
Кто-то мертвый – бессмертный – в землю зарыт.
Ну, а ты возвратился, в общем и целом, ничего…
Так, не жив и не мертв – инвалид!

Пожизненная вторая группа инвалидности – это значит, что не разрешается работать на штатной работе. А у него погибли все близкие. Его призывают на трудовой фронт, отправляют слесарем на военный завод, дают койку в общежитии и карточку на хлеб. Так началась его мирная жизнь.
Вскоре его назначают ответственным секретарем в заводскую многотиражку. Здесь он себя показал не только хорошим журналистом, но и великолепным сатириком. Газета начала борьбу с управлением завода против злоупотреблений, против разнузданности, против использования руководителями своего положения и тому подобное. В результате секретарь ЦК партии на заводе пригрозил журналисту, чтоб "не лез не в свое дело". 
И его уволили и отправили "на лечение в психбольницу". Четыре долгих года мотался он по больницам и госпиталям…
Еще работая на заводе он женился на русской девушке-журналистке. Молодая семья жила впроголодь, не имея постоянного заработка. Только любовь и взаимопонимание давали им силу для дальнейшей жизни. Поэта не принимали никуда на работу, нигде не печатали его стихов, всячески подчеркивая, что еврею в журналистике делать нечего. Мало того, его русскую жену уволили из Московского радиокомитета вместе с евреями-журналистами, а затем предложили восстановить на работе, "если она разведется с этим евреем".

Здесь хочу вспомнить стихи, полные сарказма, А.Галича:
-Где теперь крикуны и печальники?
Отшумели и сгинули смолоду!
А молчальники вышли в начальники,
Потому что молчание – золото!
……………………………………..
Промолчи, промолчи, промолчи.

Как инвалид он получил "квартиру" – убогую комнатенку без воды, отопления и других удобств. Два журналиста, они влачили жалкое полуголодное существование, а все то, что он писал в те годы, отправлялось "в стол".
В 1959 году Александр Соболев услышал о создании мемориального комплекса в Бухенвальде. Его – еврея, фронтовика, поэта так потрясло это сообщение, что он закрылся в комнате и через два часа прочитал жене слова, ставшие потом песней. Ни одна газета не взялась их напечатать, никого они не заинтересовали. Но в это время должен был состояться фестиваль молодежи в Вене, и поэт рискнул послать стихи в комитет подготовки к фестивалю, а затем отправил их композитору Вано Мурадели. Потрясенный композитор ответил такими словами:"Пишу музыку и плачу,.. да таким словам и музыка не нужна! Я постараюсь, чтобы было слышно каждое слово!!!"
Действительно, песня получилась "литая", в ней неразрывно едино совместились слова и мелодия. А когда в Вене ее исполнил свердловский хор студентов, она сразу стала известной и любимой во всем мире. Ее переводили на десятки языков. Это полный триумф! Ее исполнял и хор им. Александрова, и самодеятельные коллективы, детские ансамбли и выдающиеся певцы…
В 1963 году песня была выдвинута на Ленинскую премию…
Но – это трудно объяснить молодому человеку – не допустили до премии этого безвестного поэта, не имеющего покровителей, да еще с неподходящей 5-ой графой! Что двигало партийными деятелями, всячески замалчивающими творчество Соболева? Что толкало на отрицание его творчества поэтов, критиков, деятелей от литературы? Скорее всего, это была элементарная зависть, замешанная на указании сверху, плюс торжествующий антисемитизм…
Но песня шагала по планете, песню пела вся страна, не задумывающаяся, почему у песни только один автор – композитор.
Однажды ему позвонили ночью домой и пригрозили: "Мы тебя прозевали, но голову поднять не дадим!" И не давали! Всю жизнь. До самой смерти. Песню пел весь мир. Пел много лет.
Однажды в Москву приехал японский хор "Поющие голоса Японии". Поэт слушал их концерт:
Я это надолго запомню: Концертные два часа. В Москве звучат "Японии Поющие голоса"… И вдруг загудел над нами "Бухенвальдский набат".
И снова безвинно сожженные
Строились к ряду ряд…
Слова, в России рожденные, 
Японцы как клятву твердят.

Через двадцать лет после создания песни, в 1979 году газета "Культура и жизнь" напечатала статью Игоря Шаферана, в которой были такие слова: "Это песня – эпоха, и скажу без преувеличения – мир замер, услышав эту песню". 
Да песня "Бухенвальдский набат" – был звездный час поэта Александра Соболева. Но она стала и трагедией всей его жизни.
Он был очень разносторонним и талантливым человеком. Его песни, написанные с Анатолием Новиковым, Борисом Терентьевым и другими композиторами стали популярными и исполнялись лучшими коллективами. "Вечный огонь", "Голуби мира", "Голос страны моей", "Роза на море" – вот далеко не полный перечень песен, написанных на его стихи.
Сквозной темой его творчества стала война и борьба за мир.

…На бойне той я был солдатом
И с бойни той пришел назад.
Какую я тянул упряжку
Сквозь дождь и снег, и день и ночь!
Сказать, что это было тяжко – 
Неправда: было мне невмочь.
Такого адского накала
Не смог бы выдержать металл.
Но чудо! Я не умирал, 
И начиналось все сначала…

Именно во фронтовые годы осознал себя поэт гражданином и патриотом всей планеты Земля. (Кстати, это тоже возмущало власть могущее партийное руководство в его песне. Как, считали они, мог он обращаться к "людям всей земли?" Ведь это, по их мнению, моральная эмиграция!). 
Ведь только мы, народы, только мы, За нашу Землю только мы в ответе.
В другом стихотворении:

…Не сатана, несущий зло вовек, 
Не ценящий живое и в полушку, 
А человек, подумать – человек! –
Свой дом, свою планету "взял на мушку".
Еще:
Отныне по земле шагает Бог – 
Раскрепощенный человеком атом.
Что принесешь ты Миру, божество, -
Иль смерти мрак, иль жизни торжество?

Мог ли такой человек пропустить в своем творчестве трагедию Афганистана?
Одно из его стихотворений на эту тему буквально потрясает. Уже одно название "кричит": "В село Светлогорье доставили гроб". (Такое сильное противопоставление – "Светлогорье" и "гроб"). А затем картина прощания:
…И женщины плакали горько вокруг,
стонало мужское молчанье.
А мать оторвалась от гроба , и вдруг
Возвысилась как изваянье.
Всего лишь промолвила несколько слов:
- За них – и на гроб указала, -
призвать бы к ответу кремлевских отцов!!!
Так, люди? Я верно сказала?
Вы слышите, что я сказала?!
Толпа безответно молчала – 
РАБЫ!!!

Да, рабы, выращенные и воспитанные партией, рабы страны-тюрьмы… И рядом с этими высокогражданскими строчками огромное количество лирических стихотворений, - теплых, нежных, трогательных.

Звоном с переливами
Занялся рассвет, 
А меня счастливее
В целом мире нет.
Раненный, контуженный 
Отставной солдат, 
Я с моею суженой
Нищий, да богат…
Или:
Красные искры, желтые искры – 
Праздник осенней метелицы.
Кружатся листья, падают листья,
Падают тихо и стелются.

Уже тогда, в 60-70-х годах он, прозорливый, как настоящий Поэт, обращает внимание читателя на необходимость беречь Землю.
Земля наша – добрая мать,
Без нее – ни дышать и ни жить,
Землю нельзя просто топтать, 
Землю надо любить.

Очень ярко выражался талант Ал.Соболева в сатире. Единственный журнал, печатавший его произведения – это "Крокодил", редактор которого, Мануил Григорьевич Семенов, впал в немилость из-за такой смелости. Большое количество стихотворных фельетонов, острых и злых, создали славу журналу. А поэт от "Крокодила" получил награду и даже была напечатана небольшая книжечка фельетонов. Но большая часть его сатирических произведений писалась, конечно, в стол. Судите сами, можно ли было напечатать такую, например, эпиграмму на Суслова:
Ох, до чего же век твой долог,
Кремлевской банды идеолог – 
Глава ее фактический,
Вампир коммунистический.

Русский поэт еврейского происхождения Ал.Соболев по-настоящему любил свою Родину – Россию. И поэтому страдал ее страданиями.
Утонула в кровище,
Захлебнулась в винище,
Задохнулась от фальши и лжи…
Как ты терпишь, Россия,
Паденье свое и позор?!...
– " – 
Кто же правит сегодня твоею судьбой?
- Беззаконие, зло и насилие!

Наследие Соболева есть и проза: роман "Ефим Сегал – контуженый сержант". Произведение автобиографическое и поэтому особенно ценное. Идея романа сводится к тому, что общество развитого социализма – явь тоталитарного государства, а герой сражается с системой и терпит полное поражение. Как и все другие произведения Соболева, роман увидел свет спустя много лет после его смерти.
Затюканный, никому не нужный, лишний в этом обществе, так и не увидев напечатанными свои произведения ушел из жизни опальный поэт…
Ни в одной газете не напечатали о нем ни строчки.
Ни один "деятель" от литературы не пришел проститься с ним.
Просто о нем никто не вспомнил. 
В 90-х годах, уже в преклонном возрасте, верная, преданная и любящая вдова его – Татьяна Соболева – начала длительную, изматывающую борьбу с властями, "собратьями по перу", издателями за восстановление честного имени поэта, отдавшего Родине здоровье, силы, молодость и ничем никогда не запятнавшего себя. Рассказ о ее "хождении по мукам" – это история отдельная. Поэтому отметим только факты.
С помощью ЕКА (Еврейская Культурная Ассоциация) небольшим тиражом был издан сборник его стихов (еще им самим подготовленный к печати) "Бухенвальдский набат".
Были изданы 2 диска с его патриотическими песнями. И среди них "Навечно с живыми":
От старших и до новых поколений
Внимай, внимай народ родной земли,
Мы не погибли на полях сражений:
На марше ураганных наступлений
С Победой мы в бессмертие вошли…
Чтобы издать роман "Ефим Сегал" за свой счет в 1999 году (тиражом "аж 1000 экземпляров") вдове пришлось ни больше, ни меньше – продать свою трехкомнатную квартиру.
В 2006 году вышла ее книга (не забывайте – она же журналист) "В опале честный иудей"… (тираж 500 экземпляров), сердечный памятник другу и мужу. Она закончила ее писать в 2005 году. Ей было 82 года. 
Увы, пятого "достижения" не было. Она просила установить на Поклонной горе в Москве, на Мемориале плиту со словами "Бухенвальдского набата"; четырежды обращалась в приемную Президента России Путина, ей отказали. 
В своей книге она расставила все согласно табели о рангах: назвала фамилии тех, кто хоть как-то помогал ее мужу и не забыла его гонителей. Вот "эпилог":
"Я писала эту книгу искренно, честно. С болью и горечью. С надеждой быть услышанной. Чистосердечные дары принято сопровождать цветами. Вот я и предлагаю для обозрения самосостоявшийся букет: "Ату его, жида, ату!" Смотрится?

Запомним это имя – Александр Соболев – еврей, солдат-фронтовик, инвалид Великой Отечественной Войны, поэт, писатель, человек…

Если не мы – то кто же?
М.Токарь, Алматы

http://efimbog.livejournal.com/85213.html?view=31197#t31197