ТОТАЛЬНАЯ ЧИСТКА
Обычно в исторической литературе явление «красного террора» увязывается с гражданской войной — из чего следует вывод, что по окончании противостояния «красные-белые» и кровавый беспредел большевиков стал сходить на нет. Но реальным фактам это противоречит. Как было показано выше, террор был развязан еще до начала боевых действий и независимо от них. А после разгрома белых он, наоборот, в каждой местности принимал такой размах, что все ужасы военного времени оказывались лишь «цветочками» по сравнению с этой вакханалией. То есть, выступал он даже не средством устрашения или подавления противников, а просто физического истребления той части населения, которая не вписывалась в ленинские схемы «нового общества» и потому была для планов коммунистического строительства «лишней» помехой.
Так, когда рухнул Северный белый фронт, «освобожденный» край был отдан на расправу садисту Кедрову (Цедербаум?). Из-за природных условий — замерзшего моря, отсутствия дорог — тут белогвардейцам и эвакуации наладить не удалось, из всей армии спаслось лишь 2,5 тыс. чел., остальные — более 20 тыс., угодили в плен. Из полуторатысячного отряда офицеров, пытавшихся пешей колонной уйти из Архангельска на Мурманск, более 800 были расстреляны почти сразу. Других загнали в лагерь, созданный в Архангельске и стали истреблять постепенно и планомерно. Пошли и мощные чистки среди гражданского населения. На уничтожение обрекали и «буржуев», под которыми понималась интеллигенция, и людей, так или иначе сотрудничавших с белыми и английскими властями, и крестьян, которые на Севере, в основном, сочувствовали белым.
По свидетельствам очевидцев, было много расстрелов мальчиков и девочек 12–16 лет — Кедров (Цедербаум) всегда был «неравнодушен» к детям, и по его приказу на улицах стали хватать гимназистов, идущих на учебу (!!!)
Происходили и публичные казни — днем, на площади у завода Клафтона. Но затем все же сочли, что прилюдно творить такие дела не стоит, да и вообще в Архангельске расправы подобных масштабов слишком на виду получаются. И место для массовых экзекуций выбрали более глухое — в Холмогорах. Здесь был готовый добротный лагерь для пленных, построенный еще при англичанах, и в него начали переправлять обреченных на уничтожение.
Первую партию в 1200 офицеров Кедров погрузил на две баржи, и когда они пришли в Холмогоры, приказал открыть огонь из пулеметов. 600 чел. было перебито. Зверствовала и его супруга Ревекка Пластинина (МАЙЗЕЛЬ)— она лично расстреляла 87 офицеров и 33 гражданских, потопила баржу с 500 беженцами и солдатами, учинила расправу в Соловецком монастыре, после которой в сети рыбаков попадались трупы утопленных монахов.
И даже когда была прислана комиссия из Москвы под руководством палача Эйдука и увезла некоторых арестованных для допросов в ВЧК, она добилась, чтобы их вернули, и уничтожила. Планомерные казни шли всю весну и лето. Корреспондентка газеты «Голос России» сообщала — «раздевши, убивают на баржах и топят в море». К концу лета Архангельск называли «городом мертвых», а Холмогоры — «усыпальницей русской молодежи», и газета «Революционная Россия» свидетельствовала:
«Интеллигентов почти уже не расстреливают, их мало».
И когда в сентябре было решено провести «день красной расправы» (в годовщину постановления о красном терроре), то из местных жителей даже не набралось подобающего количества жертв — расстреляли 200 крестьян и казаков, присланных в Холмогорский лагерь с юга.
ГЛУБИНЫ АДА
Страшное дно той пропасти, в которую свалилась Россия, обозначилось отнюдь не в 1918–19 гг., не в разгар гражданской войны — тогда страна еще «цеплялась», еще боролась с напастью и сохраняла надежду выползти. Дно открылось в период с конца 1920 по 1923 гг., в годы «мирного строительства». Потому что это было строительство по ленинской модели, а велось оно по ленинским рецептам и ленинскими методами.
В 1921–22 гг. концентрационные лагеря продолжали сохраняться во всех мало-мальски значимых городах. Скажем, в заштатной Кинешме — на тысячу заключенных, в Омске — на 25 тыс.
Но с 1920 г. возникла и начала действовать еще и другая система — Северные Лагеря Особого Назначения. Впоследствии аббревиатура СЛОН была перенесена на Соловецкие Лагеря Особого Назначения, первые очаги ГУЛАГа, но изначально таких лагерей было два — Архангельск и Холмогоры, и их сущность была совершенно иной. Ведь по ленинской схеме государства-машины вся страна должна была стать большим подобием ГУЛАГа с принудительным трудом за кусок хлеба.
А все «лишнее» подлежало просто физическому уничтожению. И смысл добавки «особое назначение» (точно так же, как в названии «части особого назначения», что подразумевало карателей) был в том, что туда присылали для заведомого расстрела. Это были лагеря смерти. Опыт Кедрова (Цедербаума) по массовым расправам с остатками Северной армии и населением края показался удачным, информация из этих глухих мест наружу почти не просачивалась, и сюда стали слать обреченных с Дона, Кубани, Украины, Туркестана.
Лагерь в Архангельске стал перевалочным пунктом, тут тоже расстреливали, но относительно немногих. Зато периодически формировались партии для отправки в Холмогоры, и вот там-то истребляли всех подчистую. И расправы здесь приняли такой размах, что память о них из рассказов старших поколений сохранилась у некоторых здешних жителей до сих пор. Особенно много жертв потекло сюда после взятия Крыма — слали эшелон за эшелоном.
Причем получалась трагическая неразбериха. В Крыму, особенно после того, как прошли первые волны повальных казней, и убийцы пресытились кровью, стали подходить более «разборчиво» — одних определяли «в расход», а тех, чья «виновность» выглядела меньше — в лагеря. Самым легким наказанием считалось направление в лагерь, специально созданный в Рязани. Но из-за того, что он был «близким», этапы туда гнали пешком, и они вообще не доходили до места. Едой осужденных не обеспечивали, они быстро выбивались из сил, да и конвоирам не улыбалось топать тысячу километров. И весь этап расстреливали где-нибудь в степи, списав трагедию на тиф.
Северные Лагеря считались «дальними», туда заключенных слали железной дорогой. Везли долго, и многие погибали в пути. Погибали и на последнем пешем перегоне в 80 км до Холмогор — по снегам и морозу, зачастую без теплой одежды. Но тех, кто со всеми мытарствами и добирался до лагеря, все равно ждала смерть. Тут уже не разбирались в «виновности» и уничтожали всех подряд. [167]
Среди этих обреченных было много женщин, пожилых людей, детей — ведь их-то и ссылали в лагеря, когда их родственников-мужчин расстреливали еще в Крыму. Сперва, как летом и осенью, в Холмогорах пытались продолжать массовые казни на реке, но это не заладилось — ПУЛЕМЕТЫ НА СЕВЕРНОМ МОРОЗЕ ЗАЕДАЛО. И для мясорубки был выбран так называемый «белый дом» — отдельно стоящая усадьба недалеко от лагеря.
В нем и отладили работу конвейера смерти.
Каждый день отбиралась партия к уничтожению, пригонялась сюда, запиралась по подвалам и сараям и постепенно «перерабатывалась». Группа за группой заводилась в «предбанник» для раздевания, после чего проходила в расстрельный зал, где в тепле и со всеми удобствами трудились палачи — несколько бригад, сменяющих друг друга. Жертвам приказывали встать на колени — прямо на еще теплые тела только что убитых, и приканчивали, чтобы они падали новым слоем. А в «предбанник» в это время уже запускали следующих. По данным А. Клингера, сидевшего в Архангельском лагере и чудом оставшегося в живых, только за январь-февраль 1921 г. в «белом доме» было перебито 11 тыс. чел. И данные эти, видимо, точные — он имел доступ в лагерную канцелярию, да и сам общался с участниками расправ. Сходятся они и с другими источниками, согласно которым в Холмогорах ежедневно отбиралось на смерть 200 чел.
Захоронить такую массу трупов в промерзлой земле оказалось невозможно, и их просто сваливали в одну кучу — образовалась жуткая гора тел, видная издалека. Любопытно, что и для многих местных жителей лагерь в это время стал источником средств к существованию. Все богатое хозяйство Холмогор было разрушено, баркасы рыбаков и охотничьи ружья конфискованы, консервные фабрики и торговые представительства закрылись. И было налажено что-то вроде «челночного бизнеса» — чекисты сбывали оборотистым бабам одежду, белье и обувь казненных, а те развозили по разным городам и продавали на базарах. Впрочем, этих «отходов производства» оставалось столько, что по воспоминаниям Клингера, в первые годы существования Соловков сюда для заключенных тоже слали белье расстрелянных из Холмогор.
Лагерные палачи чувствовали себя настоящими хозяевами города, жили на широкую ногу, прочно оккупировали единственную гостиницу и трактиры, где шли постоянные пьянки и оргии. Набирали себе гаремы из обреченных женщин, а то и несовершеннолетних девочек. Но это были еще не блатные лагерные «шмары», завоевавшие привилегированное положение — здесь женщин хватало в избытке, и любовницы начальства получали лишь отсрочку. Ими обменивались, на них играли в карты, над ними измывались и отправляли на расстрел, едва начнут приедаться. Например, позже, на Соловках, надзиратель Новиков славился тем, что обязательно насиловал всех женщин, попадавших под его начало — а принялся он за это «коллекционирование» еще в Холмогорах, где на каждую ночь выбирал новую наложницу, наутро отправляя ее в «белый дом». [168]
А когда крымские «буржуи» иссякли, пошли в Северные Лагеря новые контингента. Сюда прислали 5 тыс. кронштадтцев. Потом пошли эшелоны из областей крестьянских восстаний. И снова, в основном, старики, женщины, дети. Скажем, применялся такой метод — оцепляли колючей проволокой участки голого поля и сгоняли туда семьи повстанцев.
Приказ Тухачевского № 130 от 12. 5. 21 г. вводил «Дополнение к правилам о взятии заложников»:
«... Семья уклонившегося от явки забирается как заложники, и на имущество накладывается арест. Если бандит явится в штаб Красной Армии и сдаст оружие, семья и имущество освобождаются от ареста. В случае же неявки бандита в течение двух недель семья высылается на Север на принудительные работы, а имущество раздается крестьянам, пострадавшим от бандитов».
Никаких «принудительных работ» на Севере в то время не было. Были лишь Архангельский и Холмогорский лагеря, куда эти бабы с детьми попадали на убой. Ну а процесс их «переработки» по теплому времени стал гораздо легче — снова пошли в ход пулеметы, забулькали потопляемые баржи.
В.Г. Шамбаров "Государство и революции"
http://militera.lib.ru/research/shambarov2/02.html
