Отпуск. Лето. Воскресное утро. У брата в деревне. Приняв по хрущевской стопке, «святой» водицы, сидим на лавочке возле калитки. Беседуем неспешно, за жизнь. Под лавочкой четверть стоит, в трехлитровой банке. Четверть спрашиваете? Ну, это старинная русская доза, два с половиной литра самогона, на двоих. Почему не стаканами пили? Ну, вы даете. Ведь с утра кто пьет? Только дегенераты и что главное, шампань бокалами гады хлещут. А мы, мы нет, мы самогоночку и в лечебных целях.

Так вот сидим, разговариваем потиху. Солнышко не жаркое, птички поют, ветерок обдувает. Что еще человеку надо? Жены и дети ещё спят, никто нам не мешает. Правда братова жена, а моя как ее, невестка, уже подоила коров и в стадо их. И опять, на боковую досыпать. Жизнь то на деревне, неспешная. Хорошо.

Вот сидим мы, а у меня всё один вопрос в голове. Кто брата побил? Вчера, по приезду, заметил фонарь, типа китайского у него под глазом. Да яркий такой, с фиолетовым оттенком, как галогеновый. Но я человек не любопытный, захочет сам скажет. Тогда и пойдем разбираться. Днем, как подпольщик, не заикнулся о «светильнике». Мне, как старшему брату, даже обидно стало. А вечером пошли в баню. Люблю нашу, русскую пар, веничек. Ух, и хорошо. Хохма про баню мимоходом:

Я, как–то узнал, что кровная родня, хохлы, в бане не моются. Нет у них на хохляндии бань в деревнях, в корытах омываются. Короче я разочарован, сильно разочарован был.
Ведь мои корни, с одной стороны, из хохлов. Слава моим предкам, уехавшим в Сибирь. У нас же здесь, в каждом дворе банька. А как без неё? Мы же не европейцы, которые, заткнув слив раковины, умываются. Экономия воды и этой, как её, экологии. Тьфу, бля, прости меня Господи.

Так вот, я как увидел братову спину, мать моя женщина! Вся спина синяя и исковыренная, йодом замазанная. Зебр со спины, чистый зебр.
– Братуха, кто тебя?
– Упал,– он у меня скрытный. Упал, так упал, паримся. Потом естественно стол. Долго мы с ним сидели.

И вот теперь утро и мы, лениво перекидываемся словами, отдыхаем.
– О, Сорока, откуда–то? – брат заметил нарисовавшегося дружка. Точно Колька! Он же с женой, немкой, три года назад увинтил в фатерлянд. На историческую родину, так сказать Колькину, вернее его жены. И вот теперь проявился. Да крутой какой. Весь в «фирме». Обрадовались. Третий! Ведь без троих, какая компания? Закурили.
– Здоров–здоров–как дела–всё нормально,– а глаза грустные, грустные, как у коровы, которую к быку не пускают. Видели её глаза? Нет?! Эх, горожане, горожане. Ладно, брат завязывает разговор.
– Как там, в немецкой неволе? – он у меня любопытный.
– Работаю сварщиком, дом, машина.
– Сколько получаю? Да хватает,– видим, финансовую тайну хранит, это у нас, сразу же душу любому откроешь. А там нет, там улыбка на тридцать два пластмассовых зуба, а за пазухой нож, не нож, но заложить ближнего, как здрасте:
– Давай по сотке.
– Не, с утра не пью.
– О бля, интеллигент,– удивились мы. Колька раньше в любое время, был готов к употреблению.
– Ладно, я пойду мужики,– встал, достал из кармана спичечный коробок и окурок туда, а потом положил назад. Гляжу, у братана глаза квадратные, а это опасно!
– Ты чё, культуру приехал нам тут показывать, покурил, бросил, вечером, дочка всё одно будет мести,– вскипел он. Колян заторопился, а я брата давай успокаивать, а он у меня, буянист больно.

Еле упокоил, всё орал:
– Иш ****ь, власовец хренов. Вот такие в войну, в спины нашим стреляли.
Чтобы успокоить его, предложил накатить. Выпили, закусили, чем Бог послал – лучок зеленый, огурчики, сало, хлеб. Всё экологически чистое, своё. Братан успокоился. И я к нему с вопросом.
– Кто?
– Да никто,– рассмеялся и рассказал.

Ну а возраст? Надо бы пару висячих.

Это то да, но шевеляшшиеся волосатые пальцы с обгрызанными ногтями из окровавленной ширинки...
Ты так пуговицы расстегнул, а тебе оттуда пальцы яйца подают - НА.