Вообще, строго говоря, проблема найти себе новую спутницу жизни у Алексеева была не столь неразрешимая, как ему казалось. Он нравился женщинам, а некоторые от него были просто без ума. И на одной из таких он несколько лет назад чуть не женился.

Его новая протеже Ксения – дочь Нины Петровны – очень ретиво взялась за освоение своей первой в жизни должности. Сначала ей активно помогал в этом Савин, но вскоре его знаний оказалось недостаточно, и к её образованию подключился окончательно выздоровевший к тому времени Алексеев. Проблем у вчерашней студентки было немало. Теорию она знала хорошо, чего нельзя было сказать о жизни вообще и такой сложной отрасли, как строительство, в частности. Вопросов в процессе исполнения своей должности у неё возникало уйма, и с каждым, боясь ошибиться, она бежала к шефу.
Сначала она к нему относилась, как к любому умному значительно старше себя мужчине, - с уважением и почтением. Но постепенно стала замечать за собой, что всё чаще уже просто выискивает хоть какую-нибудь крошечную зацепку, чтобы лишний раз пообщаться с ним. И вскоре поняла, что влюбилась в него безоглядно, как говорила она, - до потери пульса. Это было ужасно. Во-первых, Ксения знала, что произошло у него год назад, и все девчонки говорили, что он переживает до сих пор ту трагедию так, как будто это случилось вчера. Во-вторых, она знала и об отношении своей маман к Алексееву, которая, несмотря на то, что он устроил её дочь, по-прежнему ненавидела его, что абсолютно не скрывала от дочери, постоянно подталкивая Ксению в своих письмах к тому, чтобы та автономно от шефа налаживала контакты с заказчиком, генподрядчиком и конкурентами «Эдельвейса». «Это тебе пригодиться, - писала она, - скинуть Алексеева в удобный момент, когда он зашатается, и взять власть в свои руки – Савина-то ты подомнёшь под себя без проблем… с моей помощью!»
Ксения с ней не спорила. Зачем? Она сама уже не ребёнок и знала как себя вести, тем более, что, узнав поближе Валерий Ивановича, уже не представляла себе, как будет жить без него. Она пыталась взглядами, «неловкими прикосновениями», наконец, намёками обратить на себя его внимание, но Валерий Иванович вёл себя с ней очень корректно, доброжелательно, но и только… Время шло, и Ксения...

* * *
Как можно женщин покорить? –
Простая есть вполне основа:
В речь надо лишь всего вкрутить
Какое-то лихое слово.

Вот хочется, к примеру, вам
Какую-то сказать банальность?
Но, чтоб придать особый шарм
Словам своим – добавьте сальность.

Ах, пресловутый популизм!
Хотите стать оригиналом?
Любой берите афоризм –
(В инете их всегда навалом).

И тут совет простой вам дам:
Чтоб получить за труд свой плату,
И чтоб улыбку вызвать дам –
Снабдите афоризм тот матом!

Такая, в общем-то, мура,
Но как же ОСТРО вы сказали!..

«Кричали женщины: «Ура!»
И в воздух чепчики бросали…»

Есть избитое, затасканное выражение: «Время лечит». Придумал его не очень умный человек или склеротик. Время – плохой лекарь, действует грубо и наспех, как лазарет во время войны: лишь бы поставить раненого на ноги – и на передовую. Да и сколько не лечи, невозможно ликвидировать последствия тяжелейших травм, особенно психологических. Каждая из них оставляет в душе и на сердце ощутимый шов, который беспокоит всю оставшуюся жизнь. Конечно, переживания со временем притупляются, но легче от этого становится не намного.
Свыкнуться с болью утраты своей возлюбленной Валерий Иванович не мог и с годами. Рана в сердце не закрывалась и кровоточила. Он потерял вкус и интерес ко всему, что не было связано с его Полюшкой, которая стала его единственной отрадой, единственным смыслом жизни. Полина росла, и всё больше становилась похожей на мать, чем ещё больше бередила незаживающую рану приёмного отца. Ей уже шёл пятнадцатый год, и она была похожа на весенний бутон – ещё очень робкий и неловкий, неуклюже вытянувшийся, но уже начинающий распускаться и обещавший превратиться в прекрасный, чуткий цветок. «Кому-то повезёт, - тоскливо думал Валерий Иванович, с нежностью и гордостью любуясь своей падчерицей, - лишь бы попался человек, достойный её».
Полина, рано развившись, своим уже не детским умом прекрасно понимала состояние приёмного отца. Читая в его глазах время от времени мелькающие вспышки муки и страдания, она сама трепетала от сострадания к нему. Её доброе чувствительное сердечко сжималось от жалости при виде мучений своего самого дорого человека. Однажды поздно вечером перед тем, как лечь спать, она вошла к нему в его комнату.
- Пап, я хочу с тобой серьёзно поговорить.
- Так серьёзно? – ласково улыбнулся он. – Что стряслось, моя Полеточка – это имя он придумал ей после гибели Светланы. Некий симбиоз имён Полина и Ветка.
- Только ты серьёзно отнесись к тому, что я тебе скажу, - строго попросила она, по привычке забираясь к нему на колени.
- Клянусь, - сделал он значительное лицо, нежно привлекая её к себе и ожидая очередных откровений о её взаимоотношениях с каким-нибудь мальчиком.
- Ты взрослый, здоровый, нормальный мужчина и тебе нужна женщина… Только ты меня, пожалуйста, не перебивай, - поспешно остановила она отчима, видя, что он собирается ей что-то возразить. – Я не хочу, чтобы ты из-за меня загубил свою личную жизнь. Пожалуйста, не оглядывайся на меня – я уже достаточно взрослая и смогу сама о себе позаботиться, ну, конечно, с твоей помощью. Если ты встретишь женщину, которую полюбишь и захочешь с ней связать свою оставшуюся жизнь, - я не буду возражать и не буду к ней тебя ревновать… Ну, если только немножко… Во всяком случае, я приму её как данность и буду к ней относиться как к близкому человеку. Как говорится: твой друг – мой друг. Ты ведь меня не бросишь из-за неё? – с неожиданной тревогой она заглянула к нему в глаза.
- Глупышка, я тебя не брошу ни из-за кого! – на глазах его опять навернулись слёзы. «Что-то я какой-то слезливый стал, - подумал он, - старею что ли?», а вслух сказал:
- А ведь ты у меня уже действительно взрослая стала и рассуждаешь, как большая… И когда успела?
Он привлёк её к себе и, гладя по голове, стал целовать лоб и глаза – один к одному Веткины любимые глаза. Она порывисто обняла его горячими ручонками за шею и, прижавшись к нему, прошептала:
- Папка, я так тебя люблю! Если я когда-нибудь и выйду замуж, то только за того, кто будет похож на тебя, как две капли воды!
Валерий Иванович чуть не разрыдался.
- Ну-ка спать, - нарочито строго проговорил он, чтобы скрыть своё смятение, - рано тебе ещё о замужестве думать.
И ссаживая её с колен, легонько шлёпнул по попке, подталкивая к двери:
- Закончи сначала образование. А если я захочу что-то изменить в своей личной жизни, то обязательно посоветуюсь с тобой. Торжественно тебе обещаю: без твоего одобрения не сделаю ни одного серьёзного шага.
И довольная падчерица ускакала в свою комнату. "Когда же она...

http://link.subscribe.ru/subscribe/188871/16256683...email=vasiliew.valen@yandex.ru

Серия сообщений "музыка":
Часть 1 - Без заголовка
Часть 2 - Ария из "Юноны и Авось"
Часть 3 - Романс из Рок-Оперы " Юнона и Авось"... Н.Караченцов (из личного архива Эмилии с сердечной благодарностью ей)...
Часть 4 - the Bootleg Beatles
Часть 5 - Белый орел - "Как упоительны в России вечера" из дневника Миилочки
Часть 6 - Прощай(И.Бродский, Л. Марголин)-поет Олег Митяев из дневника Миилочки
...
Часть 16 - Не старые фотографии.
Часть 17 - Зимняя ночь (Б.Пастернак). Спасибо Све-чи.
Часть 18 - Без заголовка

* * *
А вы друзей теряли – вдруг, в момент?
Ещё недавно отзывался лестно
О вашем творчестве он.
А теперь – вот нет.
И где он, что с ним – вовсе неизвестно.

О вас забыл уже он вспоминать!
И зря вы в почту коситесь украдкой
В надежде ну, хоть что-нибудь узнать –
Здоров ли он? Всё ль у него в порядке?..

Конечно, каждый вправе поступить
Как хочет он – кто диктовать тут может?
И выбирать: любить иль не любить.
Своя рубашка, ясно, всем дороже.

Но всё-таки – совсем пропасть вот так:
Внезапно, словно солнца луч средь ночи?!
Оставить можно же ну, хоть какой-то знак –
Мол, извини, мол, надоел и прочее…

Небрежны часто мы к своим друзьям,
Хотя самих нас также обижали
Подобные поступки.
А я сам
К друзьям своим внимателен всегда ли?..

* * *
Сквозь плотную листву луч солнца проникает
И в волосах твоих, как зайчик, стал играть.
О, как ты хороша! Глаза твои сияют.
От нежных алых губ мне взгляд не оторвать.

Смеёшься тихо ты – так мило, так уютно.
И говоришь сквозь смех: «Не надо так смотреть…»
«Как?» - удивляюсь я, а сердце почему-то
Забилось птицей вдруг, готовою взлететь.

Я внутренне дрожу, сам от чего не знаю.
Так хочется тебя к груди своей прижать!
Всю ощутить тебя, стан нежный твой сжимая.
И губы, и глаза, и груди целовать.

Но я, как пень, сижу и тупо жду ответа.
Я с женщинами – трус, ну, а с тобой – втройне.
Себя я не терплю за малодушье это,
И всё ж не шевелюсь – как чага на бревне.

Последний солнца луч сменил белёсый месяц.
Ты тихо говоришь – лик твой серьёзен стал:
«Знакомы мы с тобой уже наверно месяц,
А ты меня ещё совсем не целовал».

И сорвало с петель! – раскрылись двери рая,
Тут удержать не смог я естество своё,
И ты сквозь стоны шепчешь: «Я не распугаю
Реакцией своей ночное всё зверьё?»

А я уж в раж вошёл. Как за терпенье мщенье.
В скопленье звёзд горю и улетаю вдаль.
И каждый всхлип и стон твой мне как поощренье,
И каждый вскрик любви мне больше, чем медаль!..

Ты смотришь мне в глаза каким-то женским взглядом
И шепчешь (миг назад – не в силах крик сдержать):
«Какой ты молодец! Я несказанно рада,
Что ты решился всё ж меня поцеловать…»

Темно уже совсем. Лес покидаем спящий,
Целуясь на ходу, почти что на бегу.
Пью как из родника, касаясь губ пьянящих,
И жажду утолить никак я не могу…


Ах, сколько лет прошло, а я всё вспоминаю!
Тебя со мною нет, но лес тот не забыт.
И в нём бродя порой, частенько я мечтаю,
Что встречу здесь тебя. Когда-то. Может быть…

* * *
Не справедлива ты ко мне, но почему?
Чем зацепил я твой горячий норов?
Какой проступок совершил я? – не пойму!
И где, когда и как не прав был в наших спорах?

Не ценишь, видно, дружбу ты, а зря –
Свои амбиции, наверное, важнее.
Ведь не валяются на улице друзья,
Да и товарищи не очень дружат с нею.

Мы обижаем незаслуженно людей,
Хотя потом становится и стыдно.
И близких почему-то бьём больней,
Не понимая – им вдвойне обидно.

Век сумасшедший, злой – наживы и сумы.
Век суеты, несущейся по кругу...
Но так мне хочется, чтоб всё же были мы
Чуть-чуть теплей, внимательней друг к другу!

Наступила самая противная и самая нелюбимая мной пора: уже почти не осень, но ещё и не зима. В лес всё равно тянет, но мысли он навевает совсем иные, чем раньше.

До чего ж всё противно – достала погода,
Хоть я в климате этом паршивом рождён.
По ушедшему лету тоскует природа,
Шумным ветром вздыхая, рыдая дождём.

Все деревья поникли, дома постарели,
Словно близких хоронят. Глаза-окна в слезах.
Купала золотые церквей потускнели.
И вороны, нахохлившись, спят на крестах.

По раскисшим тропинкам угрюмого парка
Я шагаю без цели, мозги теребя.
Как друзей моих лучших, деревья мне жалко.
И, конечно, мне жалко чуть-чуть и себя.

Никому не охота старым быть и не нужным –
Как гниющий валежник, как на дубе нарост.
И с грядущим маразмом борюсь я натужно
И держу пистолетом облезлый свой хвост.

Вспоминается юность лихая невольно:
Как недавно всё было!.. Да вот только сейчас…
И погодой любой всегда были довольны.
И унынье почти не гостило у нас.

Чистым сердцем горя, не терпели мы пошлость.
Не любили пижонов – ни феньки, ни фрак.
И так думать чуднО, что давно уж всё в прошлом.
Впереди дождя слёзы, туман, сплошной мрак…

Я иду, не сердясь ни на дождь, ни на тучки,
И домой возвращаться не тянет совсем.
Там часы, фотографии, зеркало, внучка.
Намекают на возраст они на мой все.

Я здесь в мире другом, как в другом измеренье.
Время здесь, словно в Космосе, пятится вспять.
Здесь совсем не грозит мне маразм и старенье.
Правда, есть уж склероз (чтоб маразм забывать).

Но воюю я с ним, отбиваю по крохам -
Я не сдался ещё. Я пока что в строю.
И мозги ещё действуют, в общем, неплохо,
И надёжную душу не пропил свою…

С колокольни звонят – не иначе, к обедне.
И под звон этот бодрый негоже тужить.
Что ж, надежда всегда умирает последней.
Раз жива эта дама – и мы будем жить!

* * *
Сегодня ветр бушует уж полдня.
По небу гонит тучи, рвёт их в клочья.
Господь то, видимо, серчает на меня,
Что я свои превысил полномочья.

Он дал мне дар, меня предупредив,
Чтоб пользовался им как исключеньем.
Но про наказ Всевышнего забыв,
Предрёк подруге я её предназначенье.

Свою я сдерживаю страждущую плоть.
Но дух сдержать – неимоверно трудно!
И, видно, гневается на меня Господь,
Что дар его так трачу я прилюдно.

Но толку-то что в том, коль, о мой Бог! –
Способности в себе хранить мы будем?
И раз себе помочь так и не смог,
Так, может, пользу принесу я людям.

И пусть меня твой покарает перст,
И снимешь ты с меня благоволенье,
Но добрым людям помогать – мой крест,
И я несу его без сожаленья!

Пигмалион.

Бывают чудеса на белом свете.
Совсем не ведаем, что ждёт нас впереди.
С ней познакомился случайно в Интернете,
И вдруг почувствовал волнение в груди.

«Ну, что за глупость!» - удивиться каждый,-
«Её, не видя, сразу полюбил!
С ней в Интернете пообщался дважды –
Какие-то флюиды уловил…»

Мне самому поверить в это трудно –
Не удивить, казалось, уж ничем.
Но втрескался в фантомный образ чудный
О нём не зная ничего совсем.

Тот образ стал мне дорог, как икона –
Его безропотно я принимаю власть.
И вопреки природным всем законам,
К нему испытываю чувственную страсть.

И словно дорогую Галатею,
Тот образ – с кем так радостно дружить,
Я оживить когда-нибудь сумею…
Ведь мне ещё лет сто на свете жить!