Научиться вставать раньше. Зеркалам улыбаться чаще.
И все то, что сейчас важно, не откладывать в долгий ящик.
И самой принимать решенья, и на завтраки есть каши,
И заматывать в шарф шею, чтоб потом не лечить кашель.

Не растрачивать понапрасну ни усилий, ни слов, ни денег,
И довольствоваться прекрасно парой туфель и парой серег.
Не писать вдохновенных строчек позабывшим и равнодушным.
Наконец-то расставить точки. Навсегда. Не тревожить душу.

Научиться ценить время, не опаздывая на встречи.
Проводить вечера с теми, кто молчанием боль лечит.
Возвращаться не слишком поздно и, волнуясь, слова не комкать,
И, считая ночные звезды, научиться тебя не помнить…

И, простившись с тоской щемящей, думать только лишь о хорошем.
Жить сегодняшним, настоящим, а не будущим и не прошлым.
О сомненьях забыть вовсе, будто в шоу про «до»/«после»,
И с улыбкой встречать осень. И казаться совсем взрослой…


Научиться вставать раньше. Научиться дышать чаще.
И по-новому жить дальше. Понимая, что вот – счастье…

Вера Сухомлин

Пыльный город распят дождём,
Пёстрой лентой на карту брошен...
Плакать каждому, кто рождён.
Думай, девочка, о хорошем

Пей шампанское, смейся, пой,
Носик выше, спина прямее.
Слышишь, славная, я с тобой,
Я держу тебя, как умею.

Будут праздники и цветы
[Проглотить бы пуд соли с перцем].
Я такая же, как и ты -
Ежедневно латаю сердце.

Будут радости [пусть пока
Нас пинают, как мяч футбольный]...
Вот, родная, моя рука -
Ты держись, если очень больно.

Марина Шершнева

Отчего столько лет разъедает глаза тоска
По тому, кто не стоил ни ногтя, ни тонкого волоска,
По тому, кто, шутя, на ходу тебя приласкал,
Поиграл, разлюбил да вышел?

Кто теперь разберёт, как ты с этой бедой жила,
Янтарём застывала на солнце расплавленная смола,
Приучалась обид не хранить и не помнить зла,
Вырастала сильней и выше.

И казалось, что все отболело да нипочём,
Будто крыльями держат всесильные ангелы
за плечом,
И сама себе чудишься сказочным силачом,
Героиней кино и книжек.

И вот тут-то мелькнёт силуэт его из толпы,
Гордость - белая крепость твоя изнутри разлетится в пыль,
Беззащитное сердце из треснувшей скорлупы
Полетит, разрываясь, ниже...
...
После клеить, сшивать все кусочки да лоскутки,
Ждать, когда отойдёт, завершится срок годности
у тоски...
Лишь на сердце лоскутном на память
стежочки да узелки,
И на счастье тебе - они же.

Марина Шершнёва

Никогда не бывает гладких - бери да шей их -
отношений и чувств. С перебоями не знаком,
я лишь чувствую,что ты часть меня - пятый шейный, локон на пятый шейный, лежишь витком.
А меня зазывают сотни чужих америк, руки раскинув песчаные в два конца.
Но если мне хочется выйти на новый берег, я считаю все жизни, лёгшие вдоль кольца.
И когда у меня будет множество сытых версий: куда плыть, где бросать приключенчески якоря,
ты погладь меня, просто погладь меня. против шерсти.
Чтоб я помнил, что я могу тебя потерять.

Лина Сальникова

я понимаю... я всё понимаю, солнце...
это конец... и обратный отсчет от ста
нам ни к чему... три-два-раз - и уже не бьется...
три-два-один - всё уже по своим местам...
вряд ли за это с нас кто-нибудь спросит строго,
всё объяснимо и просто, как дважды два -
раз не случились в созвездии козерога,
то не случимся в созвездиях рака, льва...
от расставаний легко получить отсрочку -
просто заглядывать как-нибудь, на бегу,
просто привет-запятая и чмокнуть в щечку...
просто... а я даже этого не могу...
я понимаю... я всё понимаю, солнце...
это конец... что осталось теперь от нас,
если уже не болит и почти не бьется?...
ну же!...
не бойся!
отрезали.....
три..........
два.......
раз....
......
...
.

Елена Ломакина

бог вовсе не облако мудрого дыма,
что мягко светится в древней тьме;
не серп, срезающий гениев молодыми,
а нацистских преступников старыми
и в уме;

не хмурый хирург с умелыми пальцами,
прижимающий блудных детей к груди;
бог – это то, что однажды случается
между людьми.

Ксения Желудова

Я пишу тебе письмо, слышишь...
Потому, что без тебя пусто,
Просто едет по ночам крыша,
И ломает изнутри с хрустом.

Я включаю иногда стерву,
Я бываю иногда странной...
Просто некому звонить первой,
Гладить брюки и лечить раны.

Ставки сделаны, а крыть нечем...
Небо топит облака в лужах...
Не по графику теперь встречи.
Сердце глубже, и стучит глуше.

Жизнь как будто разлилась ртутью.
Умудриться бы, собрать в кучу...
Я пытаюсь, а вокруг судьи
Лезут в душу мне, клюют, учат...

Притворюсь, что мне до них пофиг
[Им по кайфу поснимать стружки],
И покрепче заварю кофе
[Он вкуснее из твоей кружки] -

Вот такая от тебя сдача...
В общем, знаешь, я живу сносно,
Но в подушку втихаря плачу.
Жаль, что мне к тебе нельзя.
Поздно.
Марина Шершнёва

Как будто знаешь: не станет легче, хоть плачь, хоть в руки бери блокнот,
реальность давит тебе на плечи и кто-то сверху устало врет,
что ложь себе не приводит к свету. Мы перегружены и пусты.
Желанье выстроить стену - это разочарованные мосты.
А стрелки времени в нас стреляют, толкая к новому рубежу.
И если снег на душе растает, ну что тогда тебе расскажу?
И кто-то сверху, дыша на ладан, следит, как я выдыхаю смог.
Но я хочу с ним остаться рядом. Мне интересно - а он бы смог?

Мария Маленко

Запятые, тире и точки –
Шлёт шифровки весна-связная.
Ты, конечно, еще не знаешь,
А у нас с тобой будет дочка…

Весь - от камешка до листочка -
Мир большой в удивлении замер…
А у нас с тобой будет дочка
С голубыми, как лён, глазами.

Белокурою будет дочка -
Славный пупс, золотая рыбка:
Носик пуговкой, в ямках щечки,
И, конечно, моя улыбка.

Будет кукол любить и мишек,
Платья, бусики, шоколадки,
Верить в сказки, дразнить мальчишек
И помаду таскать украдкой.
***
Окрыленный иной надеждой
Ты не вспомнишь меня, а где-то
Спросит дочка: а папа где же?
Я отвечу: не знаю, детка…

Марина Шершнёва

Еще деревья шелестят
Листвою крон,
Еще извечный счет цыплят
Не завершен.
Но на незаданный вопрос –
Что впереди?
Уже бормочет диктор в нос –
Дожди, дожди…
Нет писем в ящике пустом.
Нет телеграмм.
Все отложилось на потом,
По закромам.
Открылась, на ветру скрипит,
Из лета дверь.
И жизнь сама за нас решит –
Куда теперь.

Йцукен

здесь не так уж много законов:
всесильны только радость и красота;
всё остальное — война,
бессмысленность, суета —
отступает, стоит решиться быть сильнее
своих пустот,
разглядеть, как истово хлещет свет
изо всех щелей
и со всех частот.

всё не так уж сложно и страшно:
всей работы — не забывать дышать;
весь твой собственный ад и ужас
не стоят ломаного гроша;
прикасайся к миру бережно,
не оставляй следа;
ничего не бойся, так тебя
не коснётся
ни одна беда.

всё своё носи с собой, не прихватывая
ни лишнего, ни чужого;
помни: не принятое в расчёт
возвратится снова и снова;
если играешь — играй в открытую,
закатывай рукава;
и не вздумай молчать о важном,
ибо воздастся каждому
по невысказанным словам.

Ксения Желудова

Подметай таблеточные облатки, штукатурку прокуренных потолков, всех, кто мог швырнуть тебя на лопатки, всех, кто поматросил и был таков.

Удаляй слащавые сообщения, как насквозь прогнивший молочный зуб, удаляй приближенных, кто прощения не просил за все ни в одном глазу.

Выдыхай бессонницы, пыльный ветер, алкогольный пар, водяной гашиш, как пять пальцев знай: ничего на свете не случится, если не поспешишь.

Совершай ошибки.
Танцуй на граблях.
Кроме вспышек есть пара любимых глаз.
Для нее танцуй, все будет по крибле-крабле –
эта пара глаз
для тебя зажглась.

В лица плюй, которые отвернулись.
Плюй святой водой, не жалея сил. И беги десятками темных улиц – к тем, кто пол-России исколесил ради рук с обкусанными ногтями, подхватить с тобой на мосту любовь – как болезнь, и знаешь, ее потянет не любой, хорошая, не любой.

И вдыхай поглубже наркоз от фирмы «Счастье, всем и каждому, не взаймы».
Представляй себя героиней фильма – так и дотанцуй до конца зимы.

Видишь? Шестикрылые серафимы
крыльями царапают кожу тьмы.

Стефания Данилова

(Живет моя отрада в высоком терему,
А в терем тот высокой нет хода никому.)


Тебя не пустят – здесь все по спискам, а ты же международным сыском пришпилен в комнатки к паспортисткам, и все узнают в тебе врага; а я тем более суверенна, и блокпосты кругом, и сирены, беги подальше от цесаревны, уж коли жизнь тебе дорога.

А сможешь спрятаться, устраниться да как-то пересечешь границу – любой таксист или проводница тебя узнает; мне донесут. Не донесут – так увидят копы, твоих портретов сто тысяч копий повсюду вплоть до степей и топей – тебя поймают, и будет суд.

И ладно копы – в газетах снимки, и изучаются анонимки, кто сообщит о твоей поимке – тому достанется полказны. Подружкам бывшим – что ты соврешь им? Таких как ты мы в салатик крошим; ты дешев, чтобы сойти хорошим, твои слащавости показны.

А криминальные воротилы все проницательны как тортилы, оно конечно, тебе фартило, так дуракам и должно везти; а если ты им расскажешь хитрость, что вообще-то приехал выкрасть меня отсюда – так они вытрясть сумеют мозг из твоей кости.

Шпана? – да что б ты ни предлагал им, ни лгал им – ты бы не помогал им; они побьют тебя всем кагалом, едва почуют в тебе гнильцу. А в забегаловку к нелегалам – так ты не спрячешься за бокалом, они читают все по лицу.

Да, к эмигрантам – так сколько влезет, они ведь только деньгами грезят, что пакистанец, что конголезец – тебя немедленно спустят с лестниц и у подъезда сдадут властям. Что бабка, согнутая к кошелкам, что зеленщик, что торговка шелком – все просияют, что ты пришел к нам, здесь очень рады таким гостям.

И если даже – то здесь все строго; тут от порога одна дорога, вокруг на мили дремучий лес; забор высокий, высоковольтка, охраны столько, овчарок столько, что сам бы дьявол не перелез; и лазер в каждом из перекрестий напольной плитки; да хоть ты тресни; ну правда, милый, так интересней, почти военный ввела режим; я знаю, детка, что ты все помнишь, все одолеешь и все исполнишь, и доберешься, и ровно в полночь мы с хода черного убежим.

Вера Полозкова

Влюбился, как мальчик, не ходит – летает,
А ей-то казалось - интрижка простая.
Ему бы подыскивать адрес собеса…
Откуда, скажите, под рёбрами бесы?
Банально и пошло, вопросов не надо.
Звонки, sms-ки, следы от помады.
Развод так развод. Не смертельно же, вроде…
Но как ей уйти, если он не уходит?
Подушка пропахла чужими духами.
Но ревность и боль постепенно стихали.
Жалела его: так виски поседели…
В молчанье тянулись часы и недели.
Ей плакать хотелось под стать непогоде,
Но сердце стучало: «Пройдёт. Всё проходит…»
Дожди потихоньку сменились снегами.
И стало понятно: журавль – оригами.
Пустая фигурка, мелькнувшая птицей,
По хрупкой синице прошлась колесницей.
Но, видно, в синицах есть скрытые силы,
Чтоб тихо сказать наречённому: «Милый,
Ты знаешь, уныние больше не в моде,
Не надо грустить. Всё пройдёт. Всё проходит…»
********************
Тяжёлое время. Когда стало ясно,
Что с новой любовью не сложится счастье,
Летать перестал. Так, бредёт еле-еле,
С работы домой, до унылой постели,
Лежать и смотреть в потолок безучастно,
Страдая, что кончилось лёгкое счастье.
Жена не покормит – и он не спросил бы,
А так – пожуёт и чуть слышно: «Спасибо…»
Но линия жизни бывает пунктиром.
Однажды пришёл он в пустую квартиру.
Увидел стакан, опрокинутый на пол,
Иголки от шприца, осколки от ампул…
Какое такси? Он бегом до больницы,
Скорее узнать, что случилось … с синицей.
Сознанье ломалось, дробилось кусками,
от слов безнадёжных: «Туда не пускают».
Застыл, осмотрев безучастные лица.
Услышал обрывки из фразы «молиться…»
И что-то случилось – вдруг понял мгновенно,
Как он одинок в бесконечной вселенной,
Небрит, неухожен и даже простужен,
И кроме неё, никому ведь не нужен.
Ни брату, ни свату, ни близким ребятам,
Ни чёрту, ни Богу, ни бабам проклятым.
Всё. После работы – под окна больницы,
К синице? Да нет – к самой нужной Жар-птице,
Чтоб вновь, не стесняясь, кричать при народе:
«Родная, держись! Всё пройдёт. Всё проходит…»

Тамара Шумейко

Октябрь - месяц грусти и простуд,
а воробьи - пролетарьят пернатых -
захватывают в брошенных пенатах
скворечники, как Смольный институт.
И воронье, конечно, тут как тут.

Хотя вообще для птичьего ума
понятья нет страшнее, чем зима,
куда сильней страшится перелета
наш длинноносый северный Икар.
И потому пронзительное "карр!"
звучит для нас как песня патриота.

Иосиф Бродский

Господи-боже, за что же?
Он так хорош! И моложе.
Втюхала в самое сердце – не рядом, не около -
Этого странного мальчика золотоокого.

Старая пятиэтажка.
То стирка. То глажка.
Тонко нарезано сало в кормушку синицам…
Где же сейчас её мальчик улыбчиволицый?

Муж отдыхает в кресле.
Что будет дальше, если
С тем, кто забрал её сердце, не горше, не слаще ей? -
Что без него, а что с ним, посчитайте, пропащая.

Взгляд, как у брошенной псины. Сорвётся ли – выстоит?
Кто-то с ним рядом - целует в глаза золотистые.
Кто-то с ним делит ложе.
Господи…
Боже…
Боже…

Юлия Вихарева