«Если ничего не беспокоит и ничего не болит –
значит, ты умер». Олег Янковский.


Позолочена, опоясана одуванчиками плита.
Эх, Мюнхгаузен, дело ясное — нам сегодня не полетать.
Зацветает оленья вишенка, осыпается при ходьбе.
Бог, он ласковый, только, вишь, он как позаботился о тебе.
Шпага острая, туфель лаковый там не в моде наверняка.
Я уже все глаза проплакала —невозможно, нельзя, никак
не поверится, не поместится в леденящую пелену.
Слышишь, Карл, через пару месяцев собираемся на луну.
Будет море шершаво-каменно серебриться в лучах Земли,
не разбрызгать его руками нам и в бутылку не перелить.
Будут прятаться темы вечные за прибрежные валуны,
буду ждать тебя летним вечером на другой стороне луны.
Только ты прилетай, потрожь ее, вспомни гулкий ее мотив.
Эх, Мюнхгаузен, дело прошлое — нынче пушек-то не найти.
Бьются рюмками, колют вилками, негодуют на молодежь,
конь твой старенький половинками дезертировал — не найдешь,
так и бродит все, хнычет жалостно, как известно из новостей.
Слышишь, Карл, приезжай, пожалуйста, на любой из его частей.
Будем вишни срывать обоймами, будем верить тебе во всем.
Эта лодка с такой пробоиной — дальше неба не унесет.
Там-то каждому, верно, выдан щит в непроглядном конце пути.
Эх, Мюнхгаузен, что ж ты, выдумщик, так не вовремя пошутил.
Канул в лето с резными ставнями, в разноцветные берега.
Слишком многое нам оставлено, чтоб так запросто проморгать.

Май за окнами, память пропита, тридцать два на календаре,
я ищу твой усатый профиль там, в полнолунистом серебре.
Над придуманными сюжетами опадает слезой вода.
Вытираем лицо манжетами.
Улыбаемся, господа.

Елена Лях

вы не клялись мне -
я не просила
падали листья
в городе синем
карты метали
шулеры клёны
вы улетали
юным влюбленным

думаю, счастье
встретилось мне бы
если бы счастье
падало с неба
вы обернулись
чуждым и старым
вы не вернулись
в полном составе

кто вас настроил?
чей это голос?
думала - стройная
думала - молодость
думала - можно
думала - праздник
раз, и подножка
дурочка - навзничь

горизонтальна
связь поколений
чем вертикальней
тем - параллельней
у шутовского
низкая стоимость
разве такого я
счастья достойна?

вы не клялись мне
я не просила
падали листья
в городе синем
помнить обиду?
помнить вину ли?
сделаю вид
будто вы не вернулись

Сола Монова

А больше всего мне нравится,
Что я не хочу вам нравиться,
Что я не должна вам нравиться,
И это — мой главный долг,
Его отдавать мне нравится
Вовремя, без поблажек,
И этот мне долг не тяжек,
Он — мой натуральный шелк.

И больше всего мне нравится,
Что больше всего вам нравится
Как тонко я суть ловлю,
Когда не хочу вам нравится!..
Повтора я сок давлю,
Что я не должна вам нравиться,
И я вам должна не нравиться,
И с этим блестяще справиться
Могу, как никто другой!..
Тут все обожают нравиться,
Кто нравится - тот и славится.
Но больше всего вам нравится,
Что я не хочу вам нравиться -
И нету такой другой.

Юнна Мориц

- Отчего покидают гавани свои тихие корабли?
- Это все от большой любви, моя девочка, от большой любви.
Это все от большой надежды на гавани покрупней,
От сомнений, что солнце сияет ярче там, и вода там в разы синей.
- Отчего надувают, гордые, свои алые паруса?
- Это жажда открытий, девочка, вдруг там новые полюса,
Вдруг тела там повсюду медные, с солью, с запахами костров,
Вот и ищут свои сокровища среди тысячи островов.
- Отчего, не найдя искомого, не спешат корабли домой?
- Убегают от неизбежного, от такого, как мы с тобой.
Мы с тобой никуда не денемся, Пенелопами станем ждать,
Когда им надоест куражится, чьи-то гавани побеждать,
Воевать с ветряными фантомами, пленных брать, а потом топить...
Навоюются - успокоются. И тогда начинают жить.
- Отчего они возвращаются все в пробоинах и без слов?
- Виновата любовь, моя девочка, виновата во всем любовь.
Потому что без веры, девочка, без надежды, и без любви
Паруса спустят даже самые суперпрочные корабли.

Катя Цойлик

Ну ладно. Хватит меня испытывать. Давай с тобой, Господи, просто жить.
И ты перестанешь меня воспитывать, а я перестану тебя хулить.
Про маски...Пусть будут на мне, пожалуйста. Поди, страховаться же не грешно?
И дай мне любви своей, вместо жалости. Искрить не обязано, но должно.
Я не сбиваюсь, ты там не нервничай. Во мне радаров, как в тебе сил.
Спасибо, что отучил соперничать, хоть и никто тебя не просил.
Давай не будем с тобой о правилах, вся соль в исключениях, знаешь сам.
Уж коль подзатыльником не исправило - то нравоученьем куда уж там.
Ты просто взирай иногда по-божески, чуть-чуть корректируй, чуть направляй,
Людей подбирай мне не по похожестям, а по нутрянкам. И не болтай,
Совет тебе, с всякими лжепророками, их кроет потом так, что просто жесть.
Питаясь любви твоей всласть потоками, пытаются в шкуру твою залезть.
А в целом, все чУдно. Глобально, весело. Весь мир затаился и ждет конца.
Побольше бы легких, воздушных песенок, и был бы еще урожай винца.
Хотя, знаешь, все же я за растительность. А от алкоголя меня мутит,
Так что усыпи этих верхних бдительность, пускай проростает, пускай дымит.
Стандартно: побольше любви и радости. И вовремя чтобы на тормоза...
И вот что: прощай нам, ведь мы от слабости. А если страшно - закрой глаза.

Катя Цойлик

мы разучились рвать рубахи на груди и песни петь, срывая к черту связки, мы носим гуттаперчевые маски и так устало нА небо глядим, боясь дождя, щетинимся зонтами. откладываем медь на черный день. и, умно обсуждая дребедень, смеемся нарисованными ртами...
...но тянется рука к воротнику, простуженную душу обнажая...
и на подножке первого трамвая навстречу молодому ветерку сорваться вдруг, сорвать себя с крюка, оставить поводки, зонты и маски. и песни петь, срывая к черту связки, неистово валяя дурака.

Щербанова Татьяна

Помнишь, как это - солнце за кромкой леса, серые скалы, родинка у виска. Ветер смеется, прыгает, куролесит, ветер втыкает палки в мои колеса, красит коленки пятнышками песка.
Мне бы замерзнуть, сжаться, а я стекаю, и извиняюсь, зная, что я права. Жизнь наконец осознала, кто я такая, жизнь поняла, куда я ее толкаю и отобрала авторские права.
Помнишь ли эти дни, локотки в зеленке, дергала струны, снашивала колки. Физика на коленке - как на продленке, помнишь, ты называешь меня Алёнкой, я огрызаюсь - Алька и никаких.
Кажется, я жила на проспекте Славы, Мити или Володи, давным-давно. Как я дрожала - только не стать бы старой, как я тебя встречала, возле состава, как мы лакали розовое вино.
Помнишь, как в марте мы открывали рамы, тусклые дни соскабливали со стен. Как я теряла зимние килограммы, точная съемка, яркие панорамы, помнишь, как я любила тебя - совсем.
Вот я сижу за стойкой ночного бара, тупо считаю трупики сигарет. Помнишь - а каждый вечер, как после бала, как я со всех страниц себя соскребала и оставляла рядом с тобой гореть.
Помнишь, или не помнишь, а было сколько теплых ночей, невыдержанных утрат. Как мы с тобой валились в чужую койку, между симфоний, между дневных осколков и засыпали в позе "сестра и брат".
Как я ждала осеннего ледостава, как я в ночи молилась за наш союз...

Господи, кто бы понял, как я устала,
Господи, кто бы понял, как я боюсь.


Алька Кудряшова

Он каждое утро встаёт в семь часов по местному ,
выходит на кухню и курит в окно одну.
Он видит, что осень проводит метлой по Невскому,
и чувствует, что упрямо идет ко дну.

Он выучил много разительной силы умностей
в студенчестве, вроде бы - пользуйся не хочу...
Но он возвращается в памяти к дивной юности –
изысканной виртуозности палачу…

Он был несказанно женатым. Но счастья ленточка,
ладонь обжигая, выскальзывает из рук.
Была в его жизни Марина, осталась – Леночка,
а значит, возможны внучка ещё и внук.

Он был уважаем и ценен пока НИИ-ствовал,
потом перестройка, безденежье и развод.
Не каждая женщина может любить неистово,
иные желают в Сочи летать раз в год…

А Леночке скоро семнадцать, она красавишна.
Заходит нечасто, щебечет о том, о сём.
Когда её пальцы порхают по бледным клавишам
рояля, отцу мерещится: «всё, спасён!»

Но пьеса кончается быстро (чай, не симфония).
И снова удушье, и снова нельзя помочь…
И, как ни крути, жизнь - отборная дисгармония,
Которую иногда нарушает дочь.

Вероника Сенькина

Если деньги бы мне - не один голый понт,
я в душе бы устроила евроремонт
Всюду кафель, а в центре - где сердце как раз, -
я поставила бы голубой унитаз
и спускала бы воду раз тридцать на дню
и твердила: "Теперь никого не виню".

А пока что в душе у меня кавардак,
и в подпол закатился последний пятак,
и себя волочу, словно груду тряпья,
и завидую всем, кто не я.

Старушка Х

Опять вскинусь ночью... Да нет, показалось. Ни шага. Ни звука.
Сопит безмятежно в прихожей болонка по прозвищу Тряпка.
Седьмого апреля тебе восемнадцать. Рождённая в муках...
Мечтала о сыне, а тут вдруг девчонка. Держаться, не плакать.

Сама ещё бестолочь - еле на тройки закончила школу.
Такой своенравный худой головастик - оглохнешь от рёва...
Я кудри тебе раздирала расчёской и нам было больно...
Моё было счастье. Моё было горе. И первое слово -

Конечно же, "мама". В кудряжках упрямых кривляка, мартышка...
Кто гнал? От кого я бежала-спасалась мужьями, работой?
Молчишь... Не расскажешь. Всё стало не важно. Всё сделалось лишним.
Пожалуйста, доченька, самую малость - живой бы, не мёртвой...

От яблони яблоко близко б не дальше. И пусть бы дозрело.
Мечтала о свадьбе, как ты в подвенечном, с фатою на плечи...
Чьи жадные пальцы впиваются фальшью в юное тело?
Уж так со мной плохо? Зачем ты, дурёха, с первым-то встречным?

Уже третий год не звонка, ни записки, пропала... исчезла...
Ты знаешь мы с Тряпкой... Нам так одиноко, ты знаешь,так больно.
Ты можешь не прятать дневник - обещаю, читать не полезу.
И школа... Не важно. Я тоже на тройки закончила школу.

Вера Гузь

Он сжимает в руке обветшалый обрывок хоругви,
он глядит и глядит, как костёр превращается в угли,
в пораженьях своих ни за что не желая признаться, и
сам себя каждый вечер пытается выискать в гугле,
заряжая фамилию, ники и их комбинации.

Но не то возвращается. Снова не те результаты.
Википедия варит бульон, где и лица, и даты -
но не те, что хотелось. И он научился сутулиться
и глядеть, как в печи (от зарплаты до новой зарплаты)
микроволны ласкают бока замороженной курице.

Всё один да один. Не бандит, не изгнанник, не нищий.
Он как будто вернулся с войны и застал пепелище.
Уберёг он себя от тюрьмы, от сумы да от Кащенко.
А зачем? Пустота, как волчица голодная, рыщет
в наглотавшемся пыли пространстве почтового ящика.

Он сжимает руками виски, он одет не по моде;
вся прошедшая жизнь - пачка фото на старом комоде;
а на лампочке муха - вселенской печали разносчица...
Телефон всё молчит да молчит, а ООН всё не вводит,
всё не вводит никак моратория на одиночество.


Александр Габриэль

Уходят чудеса в сиреневый туман,
оставшись на века в легендах и подкорках.
И отошел от дел Гасан Абдурахман,
лишившись бороды в этнических разборках.

Забыв про штат Канзас и сбросив с сердца груз,
взглянула как-то раз Бастинда на Гингему...
Прекрасен с той поры лесбийский их союз,
и не желает знать про сказочную тему.

Нет умных Цокотух - есть глупые цеце;
Яга в кругу друзей читает "Тропик Рака"...
О том, что жизни нет ни в утке, ни в яйце,
витийствует Кощей на кафедре истфака.

Во всём теперь видна логическая связь:
разменены ферзи. Дерутся пешка с пешкой.
Слегка хлебнув пивка, с работы возвратясь,
сожительствует гном с печальной Белоснежкой.

Хоть Землю обойди - молочной нет реки.
Ленивый сонный кот не станет снежным барсом.
А Пеппи пропила последние чулки,
и колет инсулин себе в подвале Карлсон.

Спешит Иван-Дурак в МГИМО или ИнЯз;
Горынычу на днях в Минюсте пост поручен...


И гармоничен мир, как код на Си-Плас-Плас.
Серьёзен, как и он. И точно так же скучен.

Александр Габриэль

Кто строит дома, кто воздушные замки,
Кто строит людей под гортанность приказов,
Кто ловко из пешек перестроился в дамки,
Кто строит из слов витиеватую фразу

И произносит с прорабственным блеском
Тост за строительство башни пизанской.
Кто строит Ковчег, дюже мелкий и тесный,
И уплывает в нем по-партизански,

Тех оставляя, кто строить не может,
Не одаренных конструкторским пылом.
Кто строит здесь церковь (поклон тебе, Боже!)
И футбольное поле (а судью мы на мыло!)

Все строят, все заняты делом похвальным.
Завидую молча. И вслух уважаю.
Кто строит высотно, кто строит подвально.

А я лишь ломаю, ломаю, ломаю…

Перепетуя

Ей было сто лет. А ему сто три года.
Их встречи случались в любую погоду
и чаще всего почему-то по средам.
Он просто звонил, говорил: «Я приеду?»

Вот как-то по средам всегда приезжалось.
И даже когда вдруг она простужалась,
встречались они несмотря на простуду,
поскольку она обещала: «Не буду
дышать на тебя!», но, хоть это ужасно,
дышала. Никак не могла надышаться.
И даже – друг друга они целовали…
К ним мальчик в кафе выходил со словами:
«Садитесь, ваш столик сегодня свободен!»
И это случалось при всякой погоде,
и всё отступало – дела и болезни –
ведь каждая встреча могла быть последней:

сто лет и три года, конечно, не шутки.
Они не хотели терять ни минутки.
Объятия – много теплее, чем пледы.
Они были счастливы каждую среду.
В сто лет как-то глупо влюбляться, жениться.
Но годы бежали от них вереницей.
Объятия – много теплее, чем шали.
Встречались они. И дышали. Дышали

Её с работы выгнали,
В автобусе помяли,
Две пуговицы вырвали
С корнями.
С подругами поссорилась
Из-за фигни какой-то...
Пришла в конец расстроенной
И крикнула: «Плохой ты!»

Его с работы выгнали,
В автобусе помяли,
Две пуговицы вырвали
С корнями.
С друзьями перессорился,
Ушёл от них, стеная...
Пришёл, на шею бросился:
«Хорошая, родная!»

Маленькие девочки в моей голове танцуют польку и обожают клинья гусей.
Жгут костры, отдаются прохожим поскольку постольку, любят безбожников и царей,
Лепят из глины горшки для зелий, учат Коран и пускают ночи на самотек...
Чистят от копоти стены своих подземелий, а если их ловят - пускаются наутек.
Маленькие девочки в моей голове научились смеяться, но каждому не дают руки,
Любят раскаиваться, самобичеванием заниматься, прятать тоску в небесные лепестки,
Следовать морю, следовать небу, пить из холодных чашек остывший чай.
Предпочитают на ужин корочку хлеба, могут убить не нарочно. И ранить вас невзначай.
Маленькие девочки в моей голове не ходят поодиночке и делят рассвет на всех,
Вяжут носки распускают их в маленькие клубочки, прячут в ладошках счастливый смех,
В гробы дураков забивают гвозди, дабы покоиться с миром им, обезвреженным дуракам...
И собирают в котомку под утро звезды...
...Чтобы они не достались не тем рукам.

Катя Цойлик

Ангел-хранитель офиса номер пять
Скинул ботинки, повесил на стул пиджак
Он отдыхает, завтра аврал опять
Вот бы забыться - но не выходит никак

Аня забыла от дома в столе ключи
Ангелу их подкинуть ей- дважды два
Дома у Ани - кот, и Ангел ворчит,
Что без него капут, улыбаясь едва

Ева допишет сейчас новый отчёт
Там две ошибки, Ангел исправил уже
Славная девочка (муж у неё - жмот,
скоро уйдёт к соседке на этаже)

Ангел садится и пишет на завтра план:
Маше по капле храбрости трижды в день
Ей на свидание вечером, в ресторан
Надо бы к пункту два... но Ангелу лень

Ангел сегодня днём сильно устал
Оле-бухгалтеру он починил 1С
Шеф-скотина всех сегодня достал
Вроде мужик, но - классический ПМС

Ангел потрёт щетину, допьёт коньяк
Что оставался с Колиных именин
Ангел рисует домик с трубой... просто так
Ангел - такая работа, всегда один

Мальчик приходит домой, расшнуровывает ботинки,
Старенькое пальтишко вешает на крючок,
Бережно вынимает из рюкзака свой альбом с картинками,
Радостно убеждаясь - ни капельки не промок!

Ставит на плитку чайник со ржавым носиком,
Из холодильника сыр достает, колбасу, батон,
Шепчет себе: Вот я и взрослый...Ну ладно - взросленький...
Кошка выходит из комнаты, трется о стул хвостом.

Мальчик сидит у окна и глядит: вечереет, синь,
Тихий снег, дворник курит, ребята бегут куда-то...
Что-то тянет внутри: вечереет, а он у окна один,
И часы угрожающе движутся стрелками циферблата.

Мальчик щелкает светом, берет карандаш и листок альбомный
И рисует: вот рыцарь, вот солнце, а вот и принцесса в башне,
Когда просто сидишь и рисуешь - не холодно и не больно,
Даже если ты дома один, все равно - не страшно.

Мальчик слышит, как торопливо вращается ключ в замке,
В животе сотни радостных бабочек теплятся, рвут дыхание,
"Вот и мама пришла!", запах улицы, мягкий мех на его щеке,
Вот и кончились все волнения, все терзания.

- Ты поел? Как уроки? Что делал? Скучал? Замерз?
Мальчик радостно сыплет ответами, чайник опять горячий.
Каждый вечер понятен, вполне ожидаем, любим и прост,
И, казалось, что будет всегда так, и никогда иначе...

_____________________________________ __________________

Мальчик приходит домой, расшнуровывает ботинки,
Чуть задевает светильник нестриженой головой,
Вспархивают над абажуром оранжевым крошечные пылинки,
Мальчик принес с собой сыр, колбасу, Playboy.

Фоном на кухне включает телек, ставит на плитку чайник,
Тишь непривычную прочь изгоняя, как едкий дым.
Тишь до сих пор ему кажется страшной, чужой, случайной,
Не привыкает к ней, хоть и живет много лет один.


Можно бы было жениться, когда был в цене и спросе,
Но не срослось, не слюбилось, судьба не скрестила и не свела...
Входишь домой, тишина, пустота, и никто не спросит,
Где ты так долго, и с кем, и зачем, и вообще - как твои дела.


Так и сидит, дым пуская по кухне, на кромке ночи...
И, говорит вдруг скороговоркой, обнявши себя за плечи:
- Я поел, на работе завал, я замерз и скучаю очень... -
Говорит, говорит, говорит...И становится как-то легче.

Катя Цойлик

только стукнет тринадцать - сбегай от заученных истин, от воскресных, навязших в зубах карамельных основ. за фургонами цирка, по палым желтеющим листьям, на вечерний сеанс, где волшебное крутят кино. от учебников, где идеальные "леди" и "сэры" - в мир растрепанных книг, путешествий, дрожащих частот.

"- у меня есть два пенса! гуляем на них, Гекльберри?"
"- у меня есть полпенни. гуляем, конечно же, Том!"

в двадцать три все становится резче, отчаянней, злее. жизнь прорезана гранью на "до" и на "после войны". что горело в груди - не погасло, но словно бы тлеет, по ночам прорываются выстрелы в тихие сны. одноклассники хвастают: жены! детишки! а я-то... впрочем, верю, найдется работа и дело для рук.

"- говорят, что не выйдет... попытка не пытка, приятель."
"- ну и пусть говорят, ведь они нас не видели, друг."

время тикает, скачет, несется упряжной четверкой. у вчерашних мальчишек - гляди-ка!- уже борода, у вчерашних девчонок - прислуга, семья и уборка, почему, для чего, как успели, когда же, когда? вот тринадцать: кино про ковбоев и шпаги из палок, вот семнадцать: влюбленность, обиды, экзамены, страх. в девятнадцать смеялись, что мира, наверное, мало, в двадцать семь, не увидев и доли, решили - пора! время, время, дорожную пыль разбивают копыта, не вернуться назад, не увидеть, что там, за спиной. Венди пишет диплом, на работу устроился Питер...

просто жизнь остается игрой, раз играешь давно.

сколько б не было лет - их всегда слишком мало, не думай. не становятся старше солдаты картонных мечей. цирки, листья, рисунки; жирафы, пантеры и пумы; вера, дружба, серьезная правда, забытая честь. улыбайся, пока к приключениям тянется сердце, кувыркайся, свисти, крась заборы, валяйся в траве. пожилые профессоры после полуденных лекций исчертили маршрутами карты - идут в кругосвет.

... так сбегай от заученных истин - к далекому морю, к непокорным пиратам, к ковбоям, не бойся, живи.

"- как там ваши студенты, не сдали еще, мистер Сойер?"
"- бестолковы ужасно. вот мы в их года, мистер Финн..."

Wolfox

Джейн всегда была самой сильной и самой смелой. У нее был муж – однажды он надоел ей. Джейн брала от жизни то, что она хотела, избавляясь от того, что не по нутру. Джейн немного за тридцать – так, чтобы быть свободной, заниматься чем – и главное – с кем угодно, просыпаться к обеду, курить, одеваться модно, на вишневую Volvo ставить спортивный руль. Джейн уходит с фирмы раньше, чем будет вечер, у нее в ресторане сегодня четыре встречи – как положено: устрицы, лед, саксофон и свечи, как обычно: невероятный и быстрый секс. Тело Джейн лепили, пожалуй, с обложки глянца, она начинает медленно раздеваться и зачем-то просит парня предохраняться – бесполезный издевающийся рефлекс. Джейн привыкла считаться лучшей, прощаться первой, быть успешной, красивой, уверенной суперстервой. Только раз у Дженни отчаянно сдали нервы – в кабинете практикующего врача… Жизнь Дженни выглядит, в сущности, очень просто – каждый месяц тест, на котором одна полоска. Врач сказал, что надо быть сильной, спокойной, взрослой… Сукин сын, не мог как следует промолчать. В ее спальне на стенах – фото в стеклянных рамках: вот она на Бали или где-то в шотландском замке… А в глазах – глубоко - затаилась больная самка, обреченная на невыношенных детей. Дженни воет ночами – жутко и безнадежно, одиночество вводят медленно и подкожно… Утром Джейн надевает лучшие из сережек и короткое черное платье Jean-Paul Gaultier. Перед ланчем на перекрестке центральных улиц Джейн встречает бывших сереньких однокурсниц, у одной коляска – вот, за вторым вернулись! - у другой девчонка – осенью в первый класс. Джейн – прямая, как струнка, под этим огромным грузом – У меня? Да ну что вы! Дети – они обуза, и ходить девять месяцев с этим нелепым пузом… Я спешу. Поболтаем, только не в этот раз. Джейн сидит и пьет мате – безысходный стимул быть холодной, жесткой, просто невозмутимой, чтоб звонить на выбор – Марку, Максиму, Тиму и еще десятку тех, с кем она спала… За окном смеются дети – светло и чисто. Почему все так должно было получиться?..
Джейн ломает пару фирменных зубочисток и уходит – неприступная, как скала.

Кот Басё