У лучшего мужчины чёткий профиль,
Нахальный взгляд,
в котором беспредел,
Дурацкая
татушка, статус профи,
Нет времени
и очень много дел.
Он не похож на Кэтчера и Питта,
Не выглядит красивым подлецом,
Но безупречен
в дни, когда небритый,
И идеален с выбритым лицом.
В его
барсетке мятная жвачка,
Мобильный,
паспорт (а с заграном - два),
Визитки,
сигарет любимых пачка,
Моя душа,
кредитка и права.

Полы я мыла и белье стирала,
И чистила кастрюли без конца,
Но туфельки хрустальной не теряла
На лестнице волшебного дворца.

И юному наследнику в угоду
Четыре ночи и четыре дня
Не мчались по дорогам скороходы,
Чтоб непременно отыскать меня.

Наверно, фея нашего района
Нашла для сказки лучшую мишень,
И бой часов по правилам приема
Коней моих не превращал в мышей.

Часы, вы понапрасну полночь бьете:
Вам не прибрать коней моих к рукам,
И принц мой слишком занят на работе,
Чтоб придавать значенье пустякам.

Под звуки пасторального хорала
Я с ним не танцевала на балу.
Полы я мыла и белье стирала,
Но не попала к фее в кабалу!

Нина Воронель

Я просыпаюсь: "Какого черта?", мираж по каплям течет в ладонь.
По понедельникам два отчета, звонки, мартини, маршрутка, дом.
Последний поезд уходит в полдень, мне тридцать три, что почти закат.
Шар, отсеченный по сочной хорде, лимоном прячется в облаках,
Я прячусь в шарф, согреваюсь чаем, ловлю ноябрьский сезонный бред.
Мир, заслоненный Его плечами, лениво плавится в серебре.
Дурное сердце стучится в ребра, три, два, один, танцы на мысках.
Господь мой, Боже, большой и добрый, я начинаю тебя искать,
Я начинаю идти навстречу, любить, не помня, что грудь болит.
Но время, знаешь, увы, не лечит, а ты не слышишь моих молитв.
"Неправда", - полночь на понедельник, небрит, невыспан и невесом:
"Не плачь, ну, что ты на самом деле". В ладонь въедается каждый сон...
К врачу по четным, ресницы черным. Один, два, три, вдох, четыре, пять.
Я просыпаюсь: "Какого черта?", Он, улыбаясь, ложится спать.

Аксинья Александрова

После счастья - боль, после свадьбы - быт.
Вещи собирать, собирать грибы.
Сколько ни хотел выкинуть, забыть -
Все равно болит.
Волосы назад, руку на плечо.
Это не любовь, если не печет.
Я б остался, но слишком поздно. Черт,
Кажется, я влип.

До него - вся жизнь, до него - чуть-чуть.
Падала в глазах, падала без чувств.
Хватит, а теперь все, чего хочу -
Золото и шелк.
Перед ночью - день, перед миром - бой.
После свадьбы - быт, после счастья - боль.
Если не печет, это не любовь...
Поздно - он ушел.

Аксинья Александрова

И когда ты будешь плакать, что скоро двадцать, то есть четверть жизни вылетела в трубу, не умеешь ни общаться, ни одеваться, и не знаешь - а куда тебе вдруг деваться, только Богу плакаться на судьбу.


И когда тебя не возьмут ни в друзья, ни в жены, а оставят сувенирчиком на лотке, ускользнут, уйдут из жизни твоей лажовой - а тебя из печки вытащат обожженной и оставят остужаться на холодке.


И когда тебе скажут - хочется, так рискни же, докажи, что тоже тот еще человек, ты решишь, что вроде некуда падать ниже, и вдохнешь поглубже, выберешься из книжек - и тебя ударит мартом по голове.


И вода, и этот воздух горячий, блядский, разжиженье мозга, яблоки в куличе. И друзья, котрые все же смогли добраться, обнимают так дико трогательно, по-братски, утыкаются носом в ямочку на плече.


Ты уже такая уютная - в этих ямках от носов твоих женатых давно мужчин, несмеянка, синеглазая обезьянка, под мостом горит Нева нестерпимо ярко, и звенит трамвай, и сердце твое трещит.


А весна всегда отказывает в цензуре, разворачивает знамена, ломает лед, ветер хлещет по щекам золотым безумьем, на распахнутом ветру, на трехкратном зуме, обниматься на бегу, целоваться влет.


И тогда ты будешь буковками кидаться, как остатками несъеденного борща. Твой роман не пережил никаких редакций, вы вообще такие дружные - обрыдагься, то есть даже разбегаетесь сообща.


Ноль седьмое счастье, двадцать седьмое марта, голубое море, синие паруса. Ты заклеиваешь конверты и лижешь марки, солнце бьется наверху тяжело и марко, и густым желтком стекает по волосам.

Аля Кудряшева

ей двадцать девять. почти что тридцать. ему по паспорту двадцать два.
какая муха их укусила
делить продавленную кровать
в её квартире по воскресеньям? душа – потёмки. чужая – мрак.
по вечерам её замыкает - звонит... там занято...
водка? drugs?

ни то, ни это. ей несолидно. она ведь будто бы из принцесс...
“howzitgoing?”
“i’m fine. чудесно! люблю! любима! и all the best!” –
солжёт подруге. потом подушке расскажет правду. и до утра
не спать, а тупо глазеть в будильник. он в семь простонет
“wake up! пора!”

куда пора? и зачем? работа. содрать нелепые бигуди...
захлопнуть дверь.
отключить мобильник. глаза в асфальт и идти идти...
забыть про время. про фитнес-центр. стрельнуть у школьников папирос.
ей двадцать девять. почти что тридцать. и жизнь как будто бы
под откос...

Флёр-Де-Ирис

Ей нравится прыгать с разбега в холодный северный водоём.
Ей нравятся те, у кого тяжела рука.
Она не боится боли;
её болевой приём
бодрит, как глоток воды из чистого родника.

Где сыщешь того, кто хотел бы остаться с ней?
Спроси, что ей нравится – будешь и сам не рад.
Она не боится ни крыс, ни пиявок, ни пауков, ни змей,
ни стаи голодных собак посреди двора.

Она не боится быть замужем за никем:
ей нравятся перемены, и ветер, и дрожь огней.
Её одиночество бродит на поводке
из дома в дом, прирученное, за ней.

Она не боится силы, а силе метит в ученики;
не боится, что небо однажды разверзнется над головой.

А только того, что он просто придёт, и коснётся её руки,
и скажет:
«Ну ладно, хватит.
Пойдём домой».

Ракель Напрочь

Девочка, хватит себя жалеть - надо жить дальше, искать работу, пить от заката и до субботы, петь о любви и не помнить, кто ты, где ты, когда и с кем.

Девочка, лучше накинуть плед, выпить вина, никого не слышать, есть переспелую мякоть вишен, всех вспоминать, кто на сердце вышит, выдавлен на руке.

Девочка, полно уже грустить, слушая звон серебристых ложек, все, что пройдет, ощущая кожей. Каждый второй на него похожий, только вот что с того?

Девочка, просто его прости, как и всех прочих. Темнеет рано, кофе горчит, протекают краны, все хорошо, но смешная рана ноет который год.

Девочка, убрано на столе, сложены вещи, диван застелен, все точно так, как вы с ним хотели. Вечность от взгляда и до постели не вспоминать слабо?

Девочка, хватит себя жалеть, ночь на подушках чернильным шелком, россыпь надежд и желаний – желтым.

Если вернется, скажи не «пшел ты», а «Дай ему счастья....... Бог»

Аксинья Александрова

Девушки, девушки с курсов Бестужева…
Белые платьица вихрем закружены,
Чистые помыслы, смех звонко льётся…
Год восемнадцатый тихо крадётся…

Мальчики, мальчики корпуса Н-ского,
Кружит их, кружит их тур вальса Венского…
Век эполет ваших скоро промчится,
Год восемнадцатый крахом стучится…

"Вихри враждебные" вьются над вами
Шашками, пулями, злыми штыками…
Болью кровавою тех поколений
Топает в год восемнадцатый - Ленин…

Кровь Трубецких, Чаадаева, Пушкина,
Верность престолу, надежды на лучшее
Будут лаптями в портянках растоптаны,
Хамством унижены, попросту шлёпнуты…

Русские девочки, русские мальчики,
Нежные шейки и тонкие пальчики…
Не довелось вам Отчизне служить…
Боже, какою же Русь могла быть!...


Ирина Полонина

Мне сейчас уехать, как прыгнуть с крыши.
У моей печали не видно дна.
Я молчу и слушаю, как ты дышишь.
Я смотрю и думаю, что весна…
Что любовь бывает, как смерть, одна.
Да и той бывает порою слишком,
Если жизнь для неё тесна.

Что важней всего, то всегда некстати.
Что всего дороже, легко отнять.
По перрону снег размело, как скатерть.
От стены добраться бы до кровати –
Я не знаю, что здесь ещё менять.
И когда я думаю: «хватит, хватит», –
Обрывается что-то внутри меня.

На метро две станции до вокзала.
Твой язык на мой непереводим.
Хорошо, что главного не сказала,
Этих слов и так уже пруд пруди.
И волокна лопаются в груди
(ты попала, девочка, ты попала),
Посиди тихонечко, посиди.

Этот город за ночь в меня вмерзает,
И под белым небом ни птицы нет.
Здесь никто ничего о тебе не знает –
Если в целом доме погашен свет,
Мы почти совсем лишены примет.
Время нервно мечется, как борзая,
Потерявшая след.

Елена Касьян

Здравствуй, утро моё синеглазое,
Из-под век приоткрытых блеснувшее,
Протянувшее "Ну и зараза ты!"
И подушкой в меня метнувшее.

Здравствуй, утро моё дразнящее,
Нагишом сразу в душ убегающее,
От прохладной воды визжащее,
А потом что-то там распевающее.

Здравствуй, утро меня целующее,
В коридоре к стене прижавшее,
Мы с тобой, как всегда, рискующие
На работе вновь быть опоздавшими!

Заболела мать!И той же
ночью Телеграф не уставал кричать: - Дети, срочно… - Дети, очень
срочно…Выезжайте, заболела мать! Из Одессы, Таллина, Игарки, бросив все
заботы и дела, Дети собрались, но только жалко, - У кровати, а не у
стола. Гладили морщинистые руки, Мягкую серебряную прядь, Для чего же
дали вы разлуке Так надолго перед вами встать? Мать ждала вас в дождь и
в снегопады. Тягостной бессонницей ночей. Разве горя дожидаться надо,
Чтоб приехать к матери своей? Неужели только телеграммы Привели вас к
скорым поездам? Слушайте! Пока у вас есть мамы, Приезжайте к ним без
телеграмм...

Я девочкой с косицею тугою
Бежала к маме плакать от обид,
А ныне мама девочкой седою
Со мною рядом тихо семенит.
Как жизнь переменила наши роли,
Своим плечом, я маму заслоня,
Должна беречь её от холода, от боли,
Как в детстве берегла она меня.
Но как же быть, ведь снег волос не тает,
И старость горше всех земных обид.
Беспомощная девочка седая
Со мною тихо рядом семенит...

Привет, отец! Конечно - не пустой... Как обещал, привез ведерко с краской. Ах, ты об этом... Папка, боже мой - конечно взял и водки, и колбаски. А у тебя здесь тихо. Хорошо. Ни городского шума, ни заводов. Всю жизнь свою ты сетовал на то, что был Москвой оторван от природы.
Да, путь к тебе съедает много сил. Дай отдышусь и "накачу" с дороги; и то, что я тебе не говорил, скажу сегодня в пьяном монологе. Напомню без упрека НАШИ дни, когда встречались мы по воскресеньям; как ждали щеки пухлые мои колючих губ тепло прикосновенья. Поведаю про старенькую мать, про сына и московскую погоду, про то, как много раз хотел сказать, что я любил тебя все эти годы.
Я буду говорить под благовест про то, что шесть десятков - это мало, и чувствовать, подкрашивая крест, горячий взгляд с холодного овала.

Котельников А.

Я задыхаюсь в дурдомовской клетке.
Я вспоминаю колечки атоллов.
Доктор, меня усыпляют таблетки.
Доктор, меня оглушают уколы.

Доктор, поймите же, мне здесь не место.
Я не опасен, вот, честное слово.
Просто, я слеплен из странного теста.
Впрочем, я знаю, Вам это не ново.
Просто, мне нравится шлёпать по лужам.
Просто, мой дом – тридевятое царство.
Доктор, оставьте, диагноз не нужен.
Доктор, прошу, отмените лекарства.

Знаете, доктор, свобода дороже...
Нет, я спокоен, не нужно медбрата!
Ежели Вы не поймёте, то кто же?
Разве что, только сосед из палаты.
Он, мой сосед, замечательный малый –
Гай Юлий Цезарь, ни больше ни меньше.
В прошлом великий, а ныне усталый,
Добрый, неловкий и очень потешный
[Снова отвлёкся. Ведь речь не об этом!]
Доктор, поймите же, все эти люди,
Те, что в народе зовутся «с приветом»,
Те, что зачёркнуты пальцами судей,
Те, что живут в своем сказочном мире,
Эти ферзи в федерации пешек,
Все они стали мишенями в тире,
Где вместо пуль канонады насмешек.

[Что это я...] Ну простите, простите.
[Эх, разошёлся безумный философ!]
Доктор, я верю, что Вы – мой спаситель.
Я к Вам пришел по такому вопросу:
Доктор, я знаю, что Вы благородны.
Вы – поводырь нашей страждущей паствы.
Доктор, я сделаю все, что угодно,
Только прошу, отмените лекарства...

Яна Крылова

Ты стоишь на отвесном краю строфы, на запястье спящей змеей браслет, а в наушниках девочка из Уфы помнит все твои трещинки – 10 лет, мимо строем проходит твоя война, не попавшая в рифму, в контекст, в размер, ты стоишь над обрывом, не видя дна, как одна из парижских слепых химер, ты стоишь неподвижно, едва дыша, но не можешь сделать последний шаг – острие простого карандаша будет все – и всегда – за тебя решать, ты не можешь уйти – эта грань зовет, слишком манит, действует, как гипноз, но не будет сил, чтоб шагнуть вперед, чтобы сердце строчкой оборвалось, и не будет смелости отойти, сжечь бумаги, просто забыть слова, это кто-то сверху твои пути продолжает грифелем рисовать, это кто-то ноги спустил с софы, курит трубку, в дым превращая грусть… Ты стоишь на отвесном краю строфы, зная все свои трещинки наизусть.

Кот Басё

Алиса так долго живет в плену зеркальных чужих миров.
Она привыкает играть в войну, она укрепляет кров
Скелетами выдуманных врагов. Из скальпов – ее ковры.
Ей кажется - только лишь пять шагов до выхода из норы.
Ведь это немного – каких-то пять. Не десять. Никак не сто.
Но нет направления, где искать, Лишь стены, постель, и стол.
Куда ни посмотришь – везде тупик. И марево пустоты.
Алиса подушками душит крик и собственные мечты.
Она разбивает себя саму, чтоб вновь поутру собрать.
Но снова зрачки заливает муть, и больше и больше рать
Безудержных страхов, и каждый раз себя собирать трудней.
Она заучила десяток фраз, чтоб выкрасить серость дней
В иные оттенки. Но вот беда – оттенков почти что нет:
Кровавые кляксы, осколки льда, и яркий слепящий свет.
Ее ожидают кровать и ночь, ощерив безумный лик…
Ты девочке этой хотел помочь, да?
Запросто.
Пристрели.



Алина Марк

Да хоть пылью покройтесь,
Но дождётесь едва ли!

Эту женщину в гости
Слишком многие звали.
Но она исчезала,
Эта женщина-сволочь,
В направленье вокзала,
Как положено, в полночь.

То ли полная дура,
То ли что-то ей снится -
Может, плащ трубадура,
Может, мантия принца,
Или, может, ещё там
Какой-нибудь фуфел
Из коллекции тщетно
Потерянных туфель.