Олег Погудин - Всегда и везде за тобою

Музыка неизвестного автора, переложение С. Гердаля
 Слова Н. Дервиза

Всегда и везде за тобою,
Как призрак, я тихо брожу
И с тайною думой порою
Я в чудные очи гляжу.

Полны они неги и власти,
Они так приветно горят,
Ах, сколько любви, сколько счастья
Они мне порою сулят.

Быть может, и время настанет,
С тобою не будет меня,
И в очи те чудные станет
Глядеть уж другой, но не я.

Другому приветно заблещут
Твои огневые глаза,
Представлю, так сердце трепещет,
И тихо катится слеза.

 Запись с концерта памяти Юрия Визбора "Мы впереди планеты всей". 20 июня 2008 г. Музыка С. Никитин, слова М. Светлов, Ю. Визбор.

Ольга Берггольц
* * *

РОМАНС
Брожу по городу и ною
безвестной песенки напев...
Вот здесь простились мы с тобою,
здесь оглянулись, не стерпев.

Здесь оглянулись, оступились,
почуяв веянье беды.
А город полн цветочной пыли,
и нежных листьев, и воды.

Я всё отдам - пускай смеются,
пускай расплата нелегка -
за то, чтоб снова оглянуться
на уходящего дружка!

1937
 

АХ, ВОЙНА...

     Погнали немцев из наших мест, и мы спустились семьей в станицу. Мама стала работать председателем колхоза, если можно было назвать колхозом это "заведение", где буквально все было разграблено: скот угнали в Германию, как, впрочем, и многих людей.

     Значит, подумалось мне, какое же большое дело сделали мы, когда спасли скот! Ведь это основа основ любого хозяйства. А люди вернутся на эту землю, Не могут не вернуться.

     Дали нам две комнаты какого-то бывшего учреждения. Дом тут же заполнился людьми с разных концов страны. Селились они, правда, ненадолго: подработают на дорогу - и скорее, скорее туда, в разбитые войной города. Мама с подружками ходила по Отрадной, и они, как увидят людей с узлами, тут же тащат к нам в дом, да еще с каким-нибудь митинговым призывом:

     - А вы чего тут под забором расселись? А ну-ка вставайте. Айда за нами!

     И люди идут за мамой, оборванные и измученные, но улыбающиеся, с надеждой, что скоро все образуется. Эта добровольная комиссия по приюту переселенцев кричать-то кричала, звать-то звала, но, кроме как на свою жилплощадь, селить людей было некуда. Таким образом, у нас в двух комнатах разместились девять человек: трое из Ленинграда, трое из Сталинграда, трое из Днепропетровска. Спали покотом. Я целыми днями сидела верхом на искусственной мельничке, установленной на скамье. Крутишь ее, и оттуда медленно течет кукурузная мука. Да, накормить всех было нелегко: вместе с нами получалось шестнадцать человек. Меня, правда, иногда подменяли.

     С особым удовольствием лазили по вещам и узлам, как тараканы. Теснота, но прекрасно! Сколько мы в то тяжкое время смеялись, рассказывая друг другу всякие были и небылицы.

     Помню, одна девушка из Ленинграда пошла на свидание, а я ей лепешку дала. Она в темноте возвращается, ложится рядом и недовольно говорит:

     - Ну зачем, зачем ты затолкала в меня эту кашу?! Я кукурузу не привыкла есть. Стою на свидании, тишина кругом, красиво, луна светит, а у меня в животе бурчит так сильно, что, думаю, больше он ко мне не придет.

     Запомнился рассказ Жени Луневой о своей соседке-портнихе. Ее не любили все: и за то, что она варила на плите в маленьких кастрюльках; и за то, что была вся в бантиках, какая-то игривая. И было у той портнихи странное увлечение - варенье. Вместо книг у нее на полках стояло варенье. Даже из других городов ей приходили посылки с банками, рецепты. Да и сама она в общем-то охотно делилась новинками. Так у нее собралось несколько сотен банок. Узнав о голоде в Ленинграде, она вернулась домой.

       - Но как же она туда уехала? Там ведь была блокада?

     - Решила отдать свой склад варенья людям, и ничто не могло ее остановить.

     Когда я была спустя долгие годы у Жени Луневой, она закончила рассказ о портнихе: варенье раздать она успела, но сама погибла от голода, поскольку так и не смогла вернуться снова в эвакуацию.

     Работали все эти люди у мамы в колхозе, но мысленно всегда были в пути домой. Мама говорила им: "Куда вы спешите? Поработайте". Нет! Домой.

     Семья Чернявских из Сталинграда заявляла так: пусть руины, пусть пепел, но только в Сталинград. У них бабушка была, вредная такая. Ругалась, что мы вечером гулять ходим, и, пока все не соберутся, ни за что спать не ляжет. А мне она, помню, связала из катушечных ниток панаму с полями, чтобы я пофорсила в школе.

     Да, школа... Хорошо, конечно, что немцев погнали, но в феврале, а это, считай, середина учебного года, открыли школу и решили программу за весь год выполнить, чтоб мы год не теряли. У нас же дома жила учительница математики Лунева, мать Жени. В покинутом клубе на пианино, сохранившемся среди хлама бывшего немецкого продуктового склада, Женя самозабвенно играла, а я часами простаивала рядом. В школу ходить мне, как всегда, не хотелось, вот я и ныряла к Жене. Она не выдавала меня, но ее мама на уроках математики была беспощадной. Мне вроде и стыдновато было, что учительница у нас стирает, и ест, ведь учительница - это же что-то святое! И вот математичка как прилипла ко мне, так и не отстала, своего все-таки  добилась: единственный раздел, который я за всю мою школьную жизнь выучила - это были "Функции и их графики".

     - Вот ты когда-нибудь поймешь, - любила повторять она, - что математика - это та же музыка, которую исполняет Женя.

     Ну нет же! Математика, думаю, не музыка, а наказание Господне. Не убедила она меня, не успела. Да и когда? Конец блокады. В начале лета они, радостные, уезжали в Ленинград.

     И надо же такому случиться: через много лет я поехала в Чехословакию. И вдруг в военном гарнизоне на концерте выходит аккомпанировать певцу-офицеру Женя Лунева. Но первое, что она сделала, это поклонилась мне. А я едва удержалась, чтобы не крикнуть: "Женя!" - и не броситься к ней на шею. Но я только пальцами пошевелила - дескать, узнаЮ. На следующий день мы были у нее в гостях. Женя оставила меня ночевать, и мы всю ночь проговорили. Утром, когда за мной пришла из гарнизона машина, Женя как угорелая металась по квартире и все кидала в огромный красочный мешок всякие тряпки, вещи для кухни, пляжа, и я никак не могла остановить ее безумия. И плакала она горько, когда расставались.  

У МЕНЯ ТАКОЕ НАСТРОЕНИЕ:))))))))))))))))) 

Мои милые подружки - я вышла на балкон...

 Ура... - у нас наступила зима!:)))))))) 

Антон Павлович Чехов

ИДИЛЛИЯ - УВЫ И АХ!

- Дядя мой прекраснейший человек! - говорил мне не раз бедный племянник и единственный наследник капитана Насечкина, Гриша. - Я люблю его всей душой... Зайдемте к нему, голубчик! Он будет очень рад!

И слезы навертывались на глазах Гриши, когда он говорил о дядюшке. К чести его сказать, он не стыдился этих хороших слез и плакал публично! Я внял его просьбам и неделю тому назад зашел к капитану. Когда я вошел в переднюю и заглянул в залу, я увидел умилительную картину. В большом кресле среди залы сидел старенький, худенький капитан и кушал чай. Перед ним на одном колене стоял Гриша и с умилением мешал ложечкой его чай.

Вокруг коричневой шеи старичка обвивалась хорошенькая ручка Гришиной невесты... Бедный племянник и невеста спорили о том, кто из них скорей поцелует дядюшку, и не жалели поцелуев для старичка.

- А теперь вы сами поцелуйтесь, наследники! - лепетал Насечкин, захлебываясь от счастья...

Между этими тремя созданиями существовала завиднейшая связь. Я, жестокий человек, замирал от счастья и зависти, глядя на них...

- Да-с! - говорил Насечкин. - Могу сказать: пожил на своем веку! Дай бог всякому. Одних осетров сколько поел! Страсть! Например, взять бы хоть того осетра, что в Скопине съели... Гм! И теперь слюнки текут...

- Расскажите, расскажите! - говорит невеста.

- Приезжаю это я в Скопин со своими тысячами, детки, и прямо... гм... к Рыкову... господину Рыкову. Человек... уу! Золотой господин! Джентльмен! Как родного принял... Какая, кажись бы, надобность ему, а... как с родным! Ей-богу! Кофеем потчевал... После кофею закуска... Стол... На столе распивочно и на вынос... Осетр... от угла до угла... Омары... икорка. Ресторант!

Я вошел в залу и прервал Насечкина. Это было аккурат в тот день, когда в Москве было получено первое телеграфическое известие о том, что скопинский банк лопнул.

- Детками наслаждаюсь! - сказал мне Насечкин после первых приветствий и, обратись к деткам, продолжал хвастливым тоном: - И общество благородное... Чиноначальники, духовенство... иеромонахи, иереи... После каждой рюмочки под благословение подходишь... Сам весь в орденах... Генералу нос утрет... Скушали осетра... Подали другого... Съели... Потом уха с стерлядкой... фазаны...

- На вашем месте я теперь икал и страдал бы изжогой от этих осетров, а вы хвастаетесь... - сказал я. - Много у вас пропало за Рыковым?

- Зачем пропало?

- Как зачем? Да ведь банк лопнул!

- Шутки! Стара песня... И прежде пугали...

- Так вам еще неизвестно? Батенька! Серапион Егорыч! Да ведь это... это... это... Читайте!

Я полез в карман и вытащил оттуда газетину. Насечкин надел очки и, недоверчиво улыбаясь, принялся читать. Чем более он читал, тем бледнее и длиннее делалась его физиономия.

- Ло... ло... лллопнул! - заголосил он и затрясся всеми членами. - Бедная моя головушка!

Гриша покраснел, прочитал газету, побледнел... Дрожащая рука его потянулась за шапкой... Невеста зашаталась...

- Господа! Да неужели вы только теперь об этом узнали? Ведь уж об этом вся Москва говорит. Господа! Успокойтесь!

Час спустя стоял я один-одинешенек перед капитаном и утешал его:

- Полно, Серапион Егорыч! Ну что ж? Деньги пропали, зато детки остались.

- Это правда... Деньги суета... Детки... Это точно.

Но увы! Через неделю я встретился с Гришей.

- Сходите, батенька, к дядюшке! - обратился я к нему. - Отчего вы к нему не сходите? Совсем бросили старика!

- А ну его к чёрту! Очень он мне нужен, старый чёрт! Дурак! Не мог найти другого банка!

- Все-таки сходите. Ведь он ваш дядя!

- Он? Ха-ха!.. Вы смеетесь? Откуда вы это взяли? Он троюродный брат моей мачехи! Десятая вода на киселе! Нашему слесарю двоюродный кузнец!

- Ну хоть невесту пошлите к нему!

- Да! Чёрт вас дернул показывать газету до свадьбы! До свадьбы не могли подождать со своими новостями!.. Теперь она рожу воротит. Тоже ведь на дядюшкин каравай рот разевала! Дура чёртова... Разочарована теперь.

Так, сам того не желая, разрушил я теснейшее трио... завиднейшее трио!

Ибн Сина (Абу Али Хусейн ибн Абдаллах, латанизированное - Авиценна) - великий ученый, философ, врач, поэт, литературовед Х-Х1 вв.

Избранное (1037 г.)

Театр! Чем он так прельщает,

В  нем умереть иной готов,

Как милосердно Бог прощает

Артистов, клоунов, шутов.

Зачем в святое мы играем,

На душу принимая грех,

Зачем мы сердце разрываем

За деньги, радость, за успех?

Зачем кричим, зачем мы плачем,

Устраивая карнавал,

Кому-то говорим - удача,

Кому-то говорим - провал.

Что за профессия такая?

Уйдя со сцены, бывший маг,

Домой едва приковыляя,

Живет совсем, совсем не так.

Не стыдно ль жизнь, судьбу чужую,

Нам представлять в своем лице!

Я мертв, но видно, что дышу я,

Убит и кланяюсь в конце.

Но вымысел нас погружает

Туда, где прячутся мечты,

Иллюзия опережает

Все то, во что не веришь ты.

Жизнь коротка, как пьесы читка,

Но если веришь, будешь жить,

Театр - сладкая попытка

Вернутья, что-то изменить.

Остановить на миг мгновенье,

Потом увянуть, как цветок,

И возродиться  вдохновеньем.

Играем! Разрешает Бог!

Автор: Валентин Гафт

   Поет Павел Бабаков (1946-1994)

Музыка Б. Прозоровского
Слова Е. Руссат

В темном зале сейчас только плакал рояль,
Кто-то пел про весну, про любовь, про печаль.
Песня смолкла, а лунная ночь за окном
Разлилась голубым серебром.

Пахнет властно черемухой в спящем саду…
Я чего-то так робко, так трепетно жду.
И чего-то до слез и до боли мне жаль.
В темном зале смолкает рояль.

ИВАН СЕРГЕЕВИЧ ТУРГЕНЕВ 

                       Путь к любви

Все чувства могут привести к любви, к страсти, все: ненависть, сожаление, равнодушие, благоговение, дружба, страх, – даже презрение.

Да, все чувства… исключая одного: благодарности.

Благодарность – долг; всякий честный человек платит свои долги… но любовь – не деньги. 

Июнь,1881

                          Фраза  

Я боюсь, я избегаю фразы; но страх фразы – тоже претензия. 

Так, между этими двумя иностранными словами, между претензией и фразой, так и катится и колеблется наша сложная жизнь. 

Июнь, 1881

               Простота

Простота! простота! Тебя зовут святою… Но святость – не человеческое дело.

Смирение – вот это так. Оно попирает, оно побеждает гордыню. Но не забывай: в самом чувстве победы есть уже своя гордыня. 

Июнь, 1881

 Соколов Петр Федорович
(1791-1848)

Портрет неизвестной. 1830-ые гг

 Портрет графини О.А.Орловой.  1829г.

Портрет певицы Полины Виардо.  1830-е г.г.