Я и до Москвы. Вернее уже хочу. К своей свободе и к своему одиночеству. Уехать от бесконечных чумаданов и моего, как будто, уменьшившегося города. Но есть одно "но". Я поняла что теперь у меня фобия на Москву. С тех пресловутых торфяников, из- за которых я не могла дышать. Приступы удушья довольно быстро создают фобию. Вот и меня она накрыла.
Еду я туда по большому счету только к мужу, от которого совершенно отвыкла. Ну не могу я все время тосковать и страдать. Моя нежная психика не выдерживает и вычеркивает причину страданий. А так как мой муж идет по "пути Самурая" я никогда не узнаю ждет ли он меня. Все это немного ослабляет мою тягу в Москву и тормозит меня.
Открыла для себя прозу Бунина. Это нечто невообразимо потрясающее и совершенно "моё". Я насаждаюсь каждым словом, тонкой иронией и какой-то почти готичной неторопливостью и прохладой.
Бунина нужно читать осенью в Сибири. А вовсе не Достоевского, который в нашем славном городе провел наверное самое страшное время своей жизни и написал "записки из мертвого дома". У нас стоит памятник ему возле городских "тарских" ворот. Нависающая глыба. Такая болезненная и пугающая Фигура напоминающая библейских библейских отшельников.
Собственно Достоевского нужно читать в Москве в бесснежную, затянутую серой пеленой зиму.
Бунина кто захочит почитает сам, а про Достоевского (исключительно ради рекламы своего города) я тут скопирую. Вдруг кому интересного будет.
"23 января 1850 года Достоевский прибыл в Омскую крепость, окружённую рвами и валами. Построенная в начале XVII века для отражения степных кочевников, она вскоре превратилась в военный острог. «И никогда ещё человек, более преисполненный надежд, жажды жизни и веры не входил в тюрьму», — записал через тридцать лет в своих черновых тетрадях Достоевский, вспоминая, очевидно, эту трагическую минуту своей жизни. Первая встреча с главным тюремщиком плац-майором Кривцовым подтвердила его репутацию мелкого варвара и жестокого тирана. Достоевский увидел полупьяного человека с багрово-свирепым лицом под оранжевым околышем засаленной фуражки, в армейском мундире с грязными армейскими эполетами. «Угреватое и злое лицо его производило на нас чрезвычайно тоскливое впечатление: точно злой паук выбежал на бедную муху, попавшую в его паутину». По своему обычаю, он жестоко обругал прибывшего арестанта и пригрозил ему поркой за малейший проступок. Достоевского отвели в кордегардию, или караульную, где ему немедленно же придали новое обличие арестанта. Ему обрили голову, он был облачён в двухцветную куртку с жёлтым тузом на спине и покрыт мягкой бескозыркой. В таком виде он вступил в каторжный каземат. Это было ветхое деревянное здание, намеченное к слому, с прогнившим полом, протекающей крышей, угарными печами. Голые нары. Общий ушат с сумерек до рассвета, духота нестерпимая. А вокруг несмолкаемый крик, шум, ругань, бряцание цепей. «Это был ад, тьма кромешная», — вспоминал впоследствии Достоевский. Он увидел здесь в действии и на практике древний грозный устав о наказаниях: клейменые лица «для вечного свидетельства об их отвержении», истерзанные спины наказанных шпицрутенами, распухшие, багрово синего цвета, с застрявшими в них занозами. Омские каторжники были неумолимо окутаны железом. В оковах люди мылись в бане, в кандалах играли комедию, в цепях лежали больными в госпитале. Достоевского поразила ненависть арестантской массы к приговорённым дворянам. Бывшие крепостные выражали свою вражду к недавним помещикам, утратившим безграничную власть над ними. «Вы, дворяне, железные носы, нас заклевали. Прежде господином был, народ мучил, а теперь хуже последнего наш брат стал». Но обычно сословная вражда между заключёнными не проявлялась столь бурно. Днём, вечером вечные драки, кражи налёты и обыски со стороны начальства, постоянные побудки ночью. Всё угнетало, всё было направлено на то, чтобы человек забыл что он человек. Особой жестокостью отличался конечно же Кривцов. В его привычке было придираться попусту. Даже если не на том боку спит арестант, и из-за этого одного уже наказание.
О своей жизни в остроге он писал брату Андрею: «...те 4 года считаю я за время, в которое я был похоронен живой и зарыт в гробу... Это было страдание невыразимое, бесконечное, потому что всякий час, всякая минута тяготела как камень у меня на душе». Но одновременно Достоевский с воодушевлением писал: «И в каторге между разбойниками я отличил наконец людей. Есть характеры глубокие, сильные, прекрасные, и как весело было под грубой корой отыскать золото ... Сколько я вынес из каторги народных типов, характеров! ... На целые томы достанет». По рассказу самого Достоевского, он имел среди арестантов «много друзей приятелей», интересовался их «историями», их песнями, их нравственными запросами. В пёстром разнообразии острожной толпы, где были представлены все виды преступлений, Достоевский мог наблюдать едва ли не все типы уголовного мира — от контрабандистов и фальшивомонетчиков до истязателей малолетних и грабителей на большой дороге.
С января 1850 по 1854 Достоевский вместе с Дуровым отбывал каторгу «чернорабочим». Четыре года Достоевский читает на каторге одну книгу — Евангелие, подаренную ему в Тобольске женами декабристов — единственную книгу разрешенную в остроге. Постепенно рождается «новый человек», начинается «перерождение убеждений». Четыре года страданий невыразимого, бесконечного явились поворотным моментом в духовной биографии. «Перерождение убеждений» началось с беспощадного суда над самим собой и над всей прошлой жизнью. «Помню, что во время, — писал впоследствии Достоевский о своей каторге, — несмотря на сотни товарищей, я был в страшном уединении, и я полюбил, наконец, это уединение. Одинокий душевно, я пересматривал всю прошлую жизнь, перебирал всё до последних мелочей, вдумывался в моё прошлое, судил себя неумолимо и строго и даже в иной час благословлял судьбу за то, что она послала мне это уединение, без которого не состоялся ни этот суд над собой, ни этот суд над самим собой, ни этот строгий пересмотр прежней жизни. И какими надеждами забилось тогда моё сердце! Я думал, я решил, я клялся себе, что уже не будет в моей будущей жизни тех ошибок, ни тех падений, которые были прежде… Я ждал, я звал поскорее свободу, я хотел испробовать себя вновь на новой борьбе… Свобода, новая жизнь, воскресенье из мёртвых. Экая славная минута!»
23 января 1854 года заканчивался срок каторжных работ Достоевского. 15 февраля того же года писатель навсегда покинул Омский острог."
