Сикстинская Капелла в Риме была построена в 1473—1481 годах архитектором Джордже де Дольчи по заказу папы римского Сикста IV, отсюда и получила своё название.

Ныне  это музей. В 1481—1483 годах  в капелле были выполнены настенные росписи выдающимися художниками Сандро Боттичелли, Пинтуриккьо и другими мастерами по заказу Сикста IV. В 1508—1512 годах Микеланджело расписывал свод с люнетами и распалубками, по заказу папы Юлия II. А в 1536—1541 годах Микеланджело расписал алтарную стену на тему  «Страшного суда», по заказу папы Павла III. С конца XV века в Капелле проходят Конклавы. Первым Конклавом, прошедшим в Капелле, был Конклав 1492 года, на котором был избран Александр VI.

Когда по требованию папы Юлия II Микеланджело поручили роспись плафона Сикстинской капеллы, он был очень расстроен, ибо понимал, что это результат происков его соперника архитектора Донато Браманте, интриговавшего в пользу своего друга Рафаэля и стремившегося доказать, что как живописец Микеланджело несравнимо ниже божественного Санцио.

Микеланджело и сам не очень был уверен в своих силах: кисти он предпочитал резец скульптора, мечтая воздвигнуть грандиозное сооружение со множеством статуй, в которое задумал превратить давно заказанную ему Юлием гробницу, а его заставляли переключаться на живопись, призванную скрыть архитектурные изъяны капеллы. Но чем сильнее он упорствовал, тем настойчивее становился папа, опиравшийся на непререкаемость своей власти. Пришлось Микеланджело приступить к работе.

Соорудив по собственному проекту леса, он пригласил из Флоренции соучеников по мастерской Гирландайо в свою боттегу (так в Италии называлось содружество художников), чтобы по написанным им картонам поскорее заполнить росписями потолок площадью в 600 квадратных метров. Но первые же месяцы показали, что традиции совместной работы ему не поддходят, и что сделанное товарищами его совершенно не удовлетворяет.

Распустив друзей художников, он в одиночку, на высоте 18 метров, то лежа, то скрючившись на лесах, в течение четырех с половиной лет работал  над монументальными росписями сцен из Ветхого Завета. Говорят, что потом Микеланджело долго не мог ни читать, ни писать иначе, чем задрав голову кверху. В то время он написал стихотворный автопортрет:

  Я нажил зоб усердьем и трудом
 (Такою хворью от воды стоячей
 В Ломбардии страдает род кошачий);
 Мой подбородок сросся с животом.
 Лежу я на лесах под потолком.
 От краски брызжущей почти незрячий;
 Как гарпия, на жердочке висячей -
 Макушка вниз, а борода торчком.

 Бока сдавили  брюхо с потрохами.
 Пошевелить ногами не могу -
 Противовесом зад на шатком ложе,
 И не сподручно мне водить кистями.
 Я согнут, как сирийский луг, в дугу:
 С натуги вздулись волдыри на коже.

 Быть скрюченным негоже.
 Как цель разить, коль кругом голова?
 Не ко двору я здесь - молва права,
 И живопись мертва.
 Тлетворен дух для фресок в Ватикане.
 Спаси от злопыхателей, Джованни!

Решив самостоятельно выполнить работу, Микеланджело никого не принимал, чтобы не показывать ее незаконченной. Но именно потому, что он ее прятал, нетерпеливый Юлий особенно сильно желал взглянуть на фрески. «И вот однажды папа подкупил помощников Микеланджело деньгами, чтобы они впустили его в капеллу Сикста, но Микеланджело спрятался, подозревая предательство прислужников, и стал бросать с подмостков доски при входе папы, который, не думая, что застанет его здесь, удалился в бешенстве».

В другой раз Юлий, разъяренный ответами художника, не желавшего устанавливать точный срок окончания работы, ударил его посохом. Микеланджело тут же отправился паковать вещи, чтобы уехать во Флоренцию. Едва ли не на пороге его застал посланец папы, извиняясь и прося принять случившееся за «милостивую шутку».

Из-за нетерпения папы, желавшего поскорее открыть плафон для публики и грозившего, что скинет художника с помоста, если тот будет еще медлить, леса начали разбирать до того, как Микеланджело успел тронуть золотом кое-какие места росписи. И хотя Юлию живопись очень понравилась, он, поддавшись влиянию недоброжелателей художника, стал сетовать, что капелла получилась «бедноватой». На что живописец заметил: «Святой отец, в те времена люди золота на себе не носили, а те, кого я здесь изобразил, и вовсе были небогатыми; они были святые люди и богатство презирали».