Павел Редькин видный мужик, и об этом он в уме держит. Прохаживается по улице не просто так, а чтобы женские взгляды обласкали его статную фигуру, глядишь, и позвонки разгладятся и живинкой глаза засветятся.
И в этот раз он вышел на прогулку, чтобы отвлечься от пещерной коммуналки, от этого кирпичного кишащего тараканника, где всё что-то стучит и ползает. Где вначале всё делают, а уж потом, только опомнившись, царапая голову, изумляются наделанному. Где каждый не прочь подсунуть эдакую каверзу другому, и чем солонее, тем лучше, И где не жилище это вовсе, а пристанище мыкающихся недругов, и горестно тому, кто не может забыться там, в дикой пляске.
В кожаном пальто и шляпе Редькин в полном приличии, чувствует себя гордо и независимо, свободен от всей этой мирской суеты. Природа не поскупилась на творчество, изваяла Редькина складным мужиком. Холодно и брезгливо глядит он на мерзкий мир, который сгорбился в вечных заботах. Семья хомутом сжимает его свободу. А в прогулке глотнёшь свежих впечатлений и развеешься, а ежели, ещё и через магазин пойдёшь, то и совсем в забытье откинешься, уйдёшь далеко-далеко, где не тревожат тебя звуки, не волнуют краски, где только единственная глухонемота, твоя ласковая любовница. И на сей раз, он пошёл через магазин.
Выпивохи быстро подобрали к нему ключик. Этот народец на изобретения горазд. И гут Редькин был замечен и приглашён в общество.
- Редькин, ты кашу - косорыловку кушал? - Обратился Тараскин к Редькину.
- А что за каша?
- Что за каша. А вот така каша. Берёшь варёной картошки, мелко её нарезать, потом туда кефира наливать и винцом сдабривать. Перемешал всё и кушаешь, и,
понимать, от этого месива аж пасть кособочит. А ежели туда ещё и водки опрокинешь, то тогда совсем с ног сшибает. Хошь с ног сшибиться?
- Ну, ты бы сразу так бы и брал быка за рога. А то сдалека начал. А нам где такой
кашей угощаться, мы не просвещённые, где нам до такого образования, да нам неучам
ладно и по-русски, кашу из топора, не до хорошего. Страдать, так страдать,
сорокоградусной осветишься, слюной закусишь, рукавом утрёшься, и смотришь, в
праздник влетел.
После этакого красноречия они сбросились на троих, чтобы выпить да щекотку-стерв / угомонить. За углом магазина первым взял в руки бутылку мужик - эпилептик. Перед тем как пить он произнёс стишок.
Эх, да страна наша могучая.
В гопаке кипучая.
Осиною заквашена.
Дубиною уважена.
И поболтав бутылку, подняв, он опрокинул её, открыв рот, чтобы выпить свою долю из горлышка, как тут с ним случилась трясучка. Водка в бутылке заиграла штормом. В припадке он повалился по стенке навзничь, и родимая, с такой натяжкой оплаченная, вырвалась на простор мимо ртов. Тараскин, изловчившись, выхватил из трясущихся рук бутылку и мигом заглотил драгоценные остатки. Утершись, он сердито бросил пустую бутылку возле бьющегося и реверансом пошёл прочь.
Паша смотрит то на припадочного, то на пустую бутылку. От растерянности он на какое-то то время окаменел. Но, собравшись с духом, кинулся вдогонку Тараскину.
- Ну, ты чё в галоп погнал? Мать вашу! Артисты! Комедь взметнули и убегать! Я даже в ладошки не успел похлопать. Мне чё, теперь, ангелом порхать прикажешь? Во рту не росинки!
- Зачем порхать, мышью ползай. Вот, отгадай загадку. Кто такой торговец паром?
- Ну, парторг!
- О, молодец! Точно! Вот тебе и карты в руки, напусти парку густенько, да погоречей. чем: жарче, тем игра будет сладше. Счас пойдём тогда ко мне, и с моей бабой комедь будешь ломать. Ты мужик приличный, далеко заметный, и при шляпе, и в кожаном полые. Ну, вылитый парторг. Вот и расфуфырься им. И раскрутим мы её на выпивку. У неё бражонка где-то завсегда прячется. Как порог переступнем, я тебя сразу парторгом и отрапортую. Только ты в бога мать-перемать не круши, а по ихнему, по партожьему трепись.
- Но, а как без матушки-то?
- Как, как? Никак! В три господа не горлань, а тюльку гони и всё. Вон он, товарищ парторг, как слюнями брызжет. Враки поёт про райские гущи коммунизма и не морщится. Глаза округлит, не моргая, словно лик на иконе истину пророчит. Вдохновенно отрабатывает свой кусок с маслом. Вот и ты вдохни искусства, отработай свою рюмку. Общим, в этом манере и пляши. Да, смотри, крендель какой не выкинь. Лады?
- Лады-то, лады, да только я не соловей и в политике ни бу, ни му, ни кукареку.
- Ничё, чё-нибудь накукарекашь. Главно, громче голоси, горластый петух завсегда слышнее. Смотришь, пирушка у нас с тобой и закрутится.
Как только заговорщики захлопнули за собой дверь, Тараскин сразу взял быка за рога, стал окручивать жену, не давая ей опомниться, и пока она не пришла в себя, представил ей скоро испечённого парторга. Редькин, сняв шляпу, схватил обеими руками руку Тарасихи и стал её трясти, сдавливая по-шахтёрски, как сдавливал лопату. Так сильно руку Тараскиной никто не тряс и не жал. «Здоровый парторг» -заключила она. Паша - парторг, потирая руки, стал осматриваться. «Вроде должно дело закрутиться», - мозгует он.
Тарасиха - баба проворная, быстро сообразила на стол. Тараскин даже не успел уловить, хотя и следил. Как? Из какого угла? Из какого тайника выскочила брага на стол? Чёрт, проморгал, всёш -таки!
- Садитесь, люди добрые - добродушно широко заулыбалась жена.
«Ну, слава богу, кажись, клюнула», - взбодрился Редькин, и как бы нехотя, не спеша, не обнаруживая своего желания, как делают порядочные люди, сел. Стали выпивать. Пьют, а на ум Редькину ни что не идёт. Молчит, пьёт и закусывает, закусывает и пьёт, посматривая на Тарасиху, для приличия улыбаясь. Тараскин под столом пинает Редькина, намекая о политике. А у того, как назло, язык тяжёлый стал, как свинец. Тужится он, тужится, а слова не лезут, хоть тресни. Смотрит он на Тарасиху боязливо, глазами бы всё разъяснил, а язык как чужой, не слушается и всё. Тараскин сильней стал пинать Редькина, до боли. Разваливается компания.
- Чёрт, парторг хренов - не вытерпел Тараскин, и сам пошёл.
- Ну, чё там про политику слышно?
Больно стало Редькину, что-то даже хрустнуло. И тут сразу ему пришёл в голову Хрущёв
- Ну чё, чё!? Никитка, нашенский мужик, ясно дело. Да и кузькиной матери корешок тоже.
- И всё?
- Почему, всё. Кажись на перёд всё проглядывает. Звонкий лапоток. Вон как дуру гонит под фанфары. Навернось под какой - нибудь нас финт то и подгонит. Раз так пудрой мозги порошит.
- И всё?
- Как всё, нет, скоро коммунизм будет, японский бох, - вспомнил Редькин - будем, как сыр в масле купаться. Водка рекой будет течь, а закусывать будем кукурузой, мать твою, закукурузимся в лепёшку. И, наконец, объявится, кажись, мечта наша: «златые горы и реки полные вина». Лежмя будем пить, да прикусывать сладкими кисельными берегами. Не житуха будет, а сказка! Пей - не хочу! Ешь от пуза, не жалей! Пускай лучше брюхо лопнет от счастья свалившегося!
Расковало, наконец, Редькина, вышел он из оцепенения и даже запел.
- Улица, улица, ты брат пьяна.
А, наливай, брат,
На-ли-ва-ай, на-ли-ва-ай.
Всё до капли
Вы-пи-ва-ай, вы-пи-ва-ай. Вино, вино,
Вино, вино,
Оно на радость
Нам дано.
По рюмочке, по маленькой
Налей, браток, налей.
По рюмочке, по маленькой,
Чем поят лошаде-е-е-ей.
Тут заглянул сосед, Тарасиха к нему.
- Кольша, весёлый у вас парторг.
- Этот-то? Да, какой он парторг! У него, кроме лопаты, в руках ничего не бывает.
- А кто это?
Да это, Пашка Редькин, проходчик.
Тарасиха молча подошла и размашисто смазала мужу по морде.
- Пройдохи, а! Говоришь, лошадей поят, улица пьяная? - повернулась она к Редькину.
- Ну ладно, пожалуй, пошёл я, - засобирался Редькин.
- Нет, сиди, товарищ парторг, - положила она руку на плечо Редькина,- ты настоящий парторг. - Редькин гордо молчал. - Парторг, парторг, я вижу, вы литый парторг. Эх, пировать, так пировать! Пой парторг - плясать будем!