Хорошее слово – соседи. Сидеть – вместе, седеть – тоже вместе. Только вот сидеть – хоть на берегу у костра, хоть на нарах – что-то с моими не хотелось...
Я дерево. Сосна или береза – не вижу, но на самой макушке примостились дятлы, то ли их три, то ли четыре. Если деревья живые, значит должны «реагировать на раздражители»: свет, холод, тепло, звук. Звук! Барабанная дробь у помоста виселицы, племя чинчипосов, радостно приветствующее придурка-миссионера, бегемот, в любовном экстазе сдирающий мою девственную кору. Кору головного мозга! Все! Не могу больше! С трудом передвигая ноги-корни, тащусь на пятый этаж. Звоню. Открывают. Дети. Пацаны-погодки таращатся: чего, мол, приперся? Родителей нет – на работе.
« Ребятки, можно не шуметь? У вас тут что, Мамай воев…» А-а, лихо! У всех на ногах – башмаки. Деревянные! Сабо-тажники. За-ши-бись… «Это нам папка состругал, и нас научил. Мы теперь тоже умеем, нигде не пропадем!» Ну, думаю, тут надо со старшим дятлом говорить, народным умельцем.
Видать, рассказали птенчики папаньке про злого дядьку снизу, дня два тихо было. А на третий дерево спилили. Падало долго, сучьями-пальцами воздух цепляло. Все. Бревно. Вот его в землю воткнули, чинчипосы вокруг хороводы водят. Кора на сувениры пошла, а из сока, чую, брагу варят.
Звонок. Сам пришел, гад!
- !!!
- Ты… это, сосед, не кричи. Понимаешь, какое дело… Пацанов своих обучаю…чеканке. Потерпи, друг, пару дней, а?
Так познакомился с соседом сверху. Мужик оказался хороший. Стал захаживать. То туесок какой притащит, то чеканку подарит, то за пивом сходит.
Вот уж сколько лет прошло: и пацаны его из гнезда выпорхнули, и жену успел схоронить. Никто уж самого Витьком не назовет. Виктор Васильевич! А только до сих пор, бывает, меня Фомой Недобитым кличет. Фома – это от фамилии – Фомин. Не обижаюсь. Недобитый и есть.
А потом нас стало трое. Сосед новый с третьего этажа, Славка, как-то сам собой прибился. Он учителем работает, то свою книжицу принесет, то в моих развалах копается. Говорим, спорим. Иной раз до хрипоты. Василич, тот больше слушает, но уж скажет - припечатает. И вот с тоски ли, с плохой водки ли, а только пристрастились мы втроем к рыбалке. Вячеслав заманил. Сначала-то Василич сомневался. Он-то и представления об этом не имел. Это ж самоубийство – на лед, в снег. Ничего. Понравилось. Рыбаки – народ забавный, иной раз такое услышишь, что и Далю не снилось.
Василич после третьей совместной рыбалки изрек: «Вот оно, спасение. Я там и один, и нет, я там здесь и нигде. Славка, где ты раньше был?» Закрутилось: леска флюорокарбон, крючки, балансиры, «электрические» блесны, автобусные маршруты, карты глубин. Окуни нам быстро надоели, уже и на щуку навострились. Напрасно не верят в чудеса родной природы!
Рыбалка по последнему, дышащему льду в апреле – прелесть холода под ногами, золото ресниц, глаза незамерзающих лунок, мгновенно исчезающие капли воды на дымящейся резине химзащиты и тот особый загар, которого никогда не увидишь у «штатских». Воскресный первый автобус, три старухи, опаздывающие на утреннюю службу в поселковую церквушку, - к ним привыкли, им уступают места. Суетливо поправляя платки, уже в дверях, сползая по скользкой подножке, оглядывают салон: «Помогай вам Петр-апостол, соколики, ловить – не переловить!..»
В Сосновке полно народа: от берега до берега группами - «кучами» и порознь сидят мужички, перекликаются, хохочут, снаряжая «в лавку» гонца. Принявший «для сугреву» рыбак – самый умный, самый удачливый, он готов по доброте своей клюнутой души давать мудрые советы, отечески поучать, раздаривать самые уловистые мормышки, вязать узлы немыслимым, изобретенным тут же по наитию, норвежским способом…
Осколочными бьет солнце: то вспыхнет консервная банка в руках оголодавшего добытчика, то уколет далекий золоченый крест. От очередной проводки отвлек явно приближающийся звук – звук, знакомый каждому сызмальства – лезвие по льду, струна на ветру. Летела пара гусей. Бело- розовые в бирюзе, синие стремительные тени – врубелевская сказка.
Славка с Василичем, забыв о снастях, забыв, что их спортивные шапки мокнут на волглом льду, зачарованно смотрят в апрельское небо.
«Эй, Саня, где твое ружье? Смотри, какой закусь летит!» - из ближней кучи плеснули сивухой вслед. Подняв свои мокрые шапки, соседи мои засобирались домой. Да и я с ними.
В автобусе пахнет рыбьей слизью, мокрым брезентом. Довольный самим собою, жизнью, стоящей рядом доступно-хохотливой бабенкой, поблескивая золотом коронок, рослый мужик в коричневом кожане вещает: «Рыбаки, мать вашу…Дома вам делать нечего? Лучше у горячей кунки, чем у холодной лунки!» Последнее свое остроумное высказывание он повторяет, под похотливый смешок бабенки заглядывая в лица посуровевших пассажиров.
Меня опередили: Славка с Василичем выпихнули красавца на остановке. До конечной ехали молча…
Мы и летом, конечно. на рыбалку хаживали. Какие колоритные деды – «пятидесятники», реплики вскользь, знакомства!
Июнь. Штиль полнейший. Ряд поплавков, мокнущих в облаках, ленивый табачный дым, теплые ноздреватые камни. Ни поклевки: июнь – на рыбу плюнь.
- Приезжает, значит, уполномоченный в колхоз. Вдохновлять на трудовые подвиги. Ведут его, значит, на постой к солдатке. Ночью та намекает, что, мол, неплохо за постой-то заплатить. « Не могу, - говорит уполномоченный, - я ж партийный…» На следующий день ведет его председатель на птичник. «А чего это у вас куры какие-то квелые, яйца не несут?» Птичница ему и отвечает: «А у нас, вишь, все петухи партейные!» – не сводя глаз с поплавка, травит мой сосед справа. Посмеялись, покурили. Теперь другой сосед, слева, - Василич, проверяя насадку, вполголоса отвечает анекдотом:
- Приехала в колхоз комиссия, а в правлении – одна секретарша.
- Где председатель?
- Сеет!
Комиссия по полям, по полям – нет председателя! Опять в правление.
- Где председатель, говори!
- Да сеет он!
Тут заходит председатель – к нему с претензиями.
- Вот сказала секретутка твоя, что сеешь ты, а в поле тебя мы не нашли!
- А-а! Так ить Зинка-то «р» не выговаривает!
Еще слышалось чье-то хлюпанье, еще кто-то покашливал сквозь смех, когда я чуть не прозевал поклевку. Подошел чебак, разговоры стихли…

И вот пропал Василич. Наверху тихо, в гости не заходит, Славка уж все подаренные блесны («старший товарищ» смастерил) пообрывал. Нет Василича!
Через три месяца объявился. Встал в дверях: «Водка есть?» А у самого в руке бутылка полная. Дернулся подбородок: не хватит…
- Заходи, найдем… Витя, да что с тобой?.. Женщина?
- Мечта…
Мужчина срывается - сбегает с похорон, где он покойник и пономарь. Где уже отмерили-рассчитали все сантиметры траура. Где у каждого из гостей в кармане стук последней сигареты. Где визитки улыбок или слез и как-то все мимо. Где нет Со-седей, одни За или Против… Где плачет Женщина…он был когда-то с нею…
Молча наливаю. Я теперь знаю, как хоронят мечту…