Философия развития России
© Гринько Валентин Сергеевич 2004

Философия в России: парадигмы, проблемы, решения

 Введение

Раздел 1. Проблема институциональной парадигмы философии вообще и философии в России (Таблица 1)

Глава 1. Возникновение философии: некоторые проблемы интерпретации процесса

§ 1. Мифология как предпосылка развития философии, как ее основной, аборигенный (исконный) пласт (Схема 1)

§ 2. Структурно-антропологическая концепция мифологии: роль мифа в бытии человека

Глава 2. Эндогенный пласт философии вообще

§ 1. Основные проблемы философии российской национальной отечественной духовной традиции (ФРОНДТ) (Схема 2)

Глава 3. Экзогенный (оккупационный) пласт философии, его основные черты вообще и в России в частности

Глава 4. Диалектика бытия в современной «единой» парадигме философии

§ 1. «Я есмь путь и истина и жизнь…» Онтологизация эпистемологии и  - vice versa?

§ 2. Обыденный аспект философской картины универсума

§ 3. Научно-концептуальные аспекты философской картины универсума (Схема 3)

1. Конкретно-онтологический структурный аспект философской картины универсума

2. Конкретно-онтологический субстанциальный аспект философской картины универсума

3. Координационный конкретно-онтологический подход

4. Основные направления социально-исторического аспекта философской картины универсума

5. Основные направления аксиологического подхода: к вопросу об онтологических корнях морали

Раздел 2. Философия в России и социальный универсум: актуальные  проблемы социальной онтологии (Схема 4)

Глава 1. Человек, общество, универсум в пространстве и времени

Глава 2. Общественное бытие – центральная категория современной социальной философии

§ 1. Материальное производство

§ 2. Духовное производство

§ 3. Функциональные ниши

Глава 3.  Философия истории. Социальная революция (общая теория социального конфликта) (Таблица 2)

Глава 4. Борьба и мир: к вопросу о месте России в глобальных (геополитических) процессах

Выводы и рекомендации

Библиография

Приложение: Альбом пояснительных схем и таблиц

Введение                                              

В силу ряда особенностей, в России поиски национально-политической духовной идентичности на самом высоком уровне абстракции – философском – не прекращались и,   скорее всего, не прекратятся никогда. Запечатленная разнообразными памятниками, история этих поисков впечатляет[1]. Однако чем больше находится находок и предложенных решений, тем больше взрастает и множество новых проблем, предстающих то грубо, зримо, то очень неявно.  И есть ли этому предел?

Антонио Грамши, авторитетный на Западе марксист и глубокий мыслитель вообще, подвергая умственному взору геополитические процессы в универсуме, как они ему представлялись в средине ХХ век из фашистских застенков в Италии, о происхождении национально-политической идентичности России в сравнении с некоторыми иными видными геополитическими силами писал: «В России совершенно иные отправные начала: политическая и хозяйственно-торговая организация была создана норманнами (варягами); религиозная – византийскими греками; в последующее время немцы и французы несут европейский опыт в Россию и придают новый плотный костяк русскому историческому "студню". Национальные силы инертны, пассивны и восприимчивы, но, может быть, именно поэтому они полностью ассимилируют иностранные влияния и самих иностранцев, русифицируя их. В более близкий исторический период происходит обратное явление: элита, состоящая из наиболее активных лиц, энергичных, предприимчивых и образованных, выезжает за границу, усваивает культуру и исторический опыт более передовых стран Запада, не теряя при этом и наиболее существенных черт собственной национальной культуры, то есть, не порывая духовных и исторических связей со своим народом; завершив таким образом свою интеллектуальную подготовку, они возвращаются на родину, принуждая (! – В.Г.) народ к насильственному пробуждению, к ускоренному движению вперед, перескакивая через этапы (другой перевод: "сжигая за собой мосты"[2]). Различие между этой элитой и импортированной немецкой (Петром Великим, например) состоит в том, что она носит, по существу, народностно-национальный характер: ее не может захлестнуть инертная пассивность русского народа, поскольку она сама является энергичной русской реакцией именно на эту историческую инертность»[3].

Из этой широко на всех языках известной в узких кругах цитаты проглядывала вначале неявно, а потом все более отчетливо проблема: так ли это? Была ли вообще некая «инертная пассивность русского народа» как таковая вообще? Действительно ли во благо «инертную пассивность русского народа», российский студень (в английских переводах – protoplasm, протоплазма), некая элита конфессионально-политических сталкеров-возвращенцев, сжигая за собой мосты, цементировала варяжской (норманнской и византийской) духовной арматурой, таща за собой в светлое будущее по сценариям, созданным вовне? В современной ситуации в России факторы византиецентризма в становлении духовной идентичности и варяжского воздействия в государственном строительстве с попытками придать им славянско-русский окрас de facto полагаются за благо. Философия так же партийна, как и две тысячи лет тому назад, можно добавить, пристрастна и личностно заужена. Наука о наиболее общих законах, скажем так, познания универсума?

Важным аспектом философского осмысления универсума и места в нем России представляется и проблема соотношения языка и реальности. Наверное, в любом обществе существуют табуизация, функционализация, ограничения в употреблении  определенного стиля речи, например, так называемого мата в русском языке, но так называемый мат (аллегорическое интенционирование определенных табуизированных высказываний) в ненаучных вариантах стилей русской речи применяется для приближенно адекватного, эскизного, описания неадекватных ситуаций.

Заведомо функционализированое, а тем более табуизированое речевое воздействие – инструмент порчи, сглаза, каковым могут быть не только ругательства, но и комплименты. То есть – инструмент манипуляции сознанием, иногда рассчитанной на долговременное действие, на самообслуживание.

Нам представляется существенным то обстоятельство, что язык описания действительности, применяемый субъектом речевого и есть наиболее адекватное отражение действительности субъектом. Ограничения на стили речевой  (языковой) деятельности, соответственно, ограничивают адекватность отражения и самой действительности, что относится и к деятельности научной, в том числе и в сферах философского обобщения при описании реальных картин универсума.

В ходе изучения таких проблем возникла мысль теоретически разобраться со студнем, историей России, ее духовными источниками и ресурсами и прочими аналогичными вопросами, например, с народным героем, костромским крестьянином Иваном Осиповичем Сусаниным, заведшим в гибельное болото отдельных представителей цивилизованного Запада, благородно шедших к нам с очередным спасением. Нет ответа, откуда взялся и кому служил создатель учения о просвещенно-абсолютистской державе Феофан Прокопович, который возглавлял «ученую дружину» Петра I[4]. Идеалы, ведшие Наполеона Бонапарта в Россию – еще более благородны цивилизатором, двести лет спустя шедшим в Россию с образцовой, самой демократической,  пожалуй,  конституцией гражданского общества.

Попытки сводить философию в России к одной единственно верной доктрине или к чему-то такому, «чтобы не хуже, чем на Западе», напоминают составителю прочитанный в юности рассказ лауреата Сталинской премии писателя Виктора Некрасова[5], изданный в его редком сборнике во времена уже хрущевские, если не брежневские.

Творческий стиль Виктора Некрасова известен тем, что автор знаменитой книги «В окопах Сталинграда» как бы не любил сочинять вымышленные сюжеты и писал в основном только правдивые рассказы о “себе”.

Во вспомнившейся зарисовке речь идет о том, как в Киев к Некрасову в гости приехал нормальный и какой-то знаменитый итальянский писатель, да еще и коммунист.

На киевских базарах итальянцу очень понравились дешевенькие «малюнкы»[6] с, казалось бы, примитивными сюжетами. Козакы, дивчата, русалкы, зэлэни гайи (рощи), кони, ставкы (пруды), лэбэди, – исполненные наивных, казалось бы, идиллий пастельные пасторали, как считалось, в украинском народном вкусе. Точь-в-точь такая художественная продукция, как в дооперац-Ы-онном бизнесе знаменитой троицы (конкретно этим бизнесом занимался, кажется, Трус) из фильма «Операция “Ы” и другие приключения Шурика».

Восхищенный итальянец настойчиво намеревался купить некоторые из них. Признав в покупателе иностранца, продавцы в страшном испуге сразу куда-то прятались с товаром, наотрез отказываясь продать свои шедевры.

Удалось, однако, приобрести отдельные произведения и, насколько помнится сюжет, после покупки довольный итальянец тут же стал выказывать бурную итальянскую радость своему русскому другу-писателю.

Поняв свою ошибку, продавцы в ужасе обратились к сопровождающему итальянца Виктору Некрасову с просьбой помочь им уговорить иностранца вернуть купленные картины. Одним из аргументов был примерно такой: «Да мы ему нарисуем настоящие картины, пусть он нам вернет этот базарно-криминальный ширпотреб».

Вот они, наглядные признаки тоталитарного государства! Уж с точки зрения иностранца, даже западного коммуниста, явные, наверное.

Эта притча к тому, что, может, самое ценное в нас для всего мира – наша, казалось бы, примитивная, простота. В ней, может, и есть вся высшая экзотика, а, глядишь, и вселенская глубина. И только иногда наши гости, непредвзятые  иностранцы, видят в ней символ безмерной сложности универсума. Настоящую стоящую философию. Потому что со стороны виднее.

Поэтому, на наш взгляд, философия в России действительно уникальна и действительно универсальна. Универсальный – от слова универсум. «Универсум (лат. universum, summa rerum) – философский термин, обозначающий “мир как целое” или “всё сущее”»[7]. Можно только добавить, что universum – наверное, слово составное: uni versum, то есть: единства разнообразие. Такой диалектический – универсальный и уникальный – характер понимания российской отечественной национальной парадигмы институциональной философии может быть подчеркнут и в конкретном определении ее как философии российской отечественной национальной духовной традиции (сокращенно – ФРОНДТ).

Таким образом, предлагаемое исследование представляет подчас в именительном, но достаточно наглядном виде основные проблемные и содержательные пункты состояния и развития одного из ярчайших духовных феноменов универсума – философии (и непосредственно связанных с ней явлений) в России. Тем не менее в рамках представленного мнения наше исследование имеет своей целью рассмотреть определенные возможности обновления понимания философии в рамках парадигмы «философия в России»[8], которая в значительной части своего содержания отождествлялась с парадигмой «русская философия» и понималась как таковая. Поскольку парадигма «философия в России» как термин заранее прямо охватывает не только аспект парадигмы «русская философия», постольку в рамках рассмотрения оказались вопросы, напрямую связанные с рассмотрением содержания основных структур философии в России вообще как таковой в некотором сравнении с аналогичными образцами в других краях мира.

Раздел 1

Проблема институциональной парадигмы философии вообще и философии в России

Глава 1

Возникновение философии: некоторые проблемы интерпретации процесса

Философия – термин многозначный. Все мы теперь немножко инженеры, химики, биологи... Некоторые гуманитарии уже даже от компьютера не шарахаются, как от чумы. На бытовом уровне подчас глубоко вникаем в сложные вопросы пользования холодильником, микроволновкой, лазерным проигрывателем, коммуникациями мегаполиса. Но есть и профессионалы.

Есть и профессиональная, институциональная философия, философия как таковая, со своей сложной разветвленной парадигмой. В чем ее суть? Генезис?

Любая техника приходит и уходит, а философия остается как вечное исследование непреходящего. В известном смысле «все люди — философы»[9], – писал тот же А. Грамши, авторитетный на Западе мыслитель-марксист, представитель страны, где господствующей конфессией является католицизм. При­том, по мнению проницательного в вопросах информационных процессов А.Грамши, весьма существенным является вопрос о том, какое же мировоззрение будет подлинно: «то, которое утверждается логически, как интеллектуальный акт, или то, которое вытекает из реальной деятельности каждого, которое заключено в его делах?»[10]. Решение этого вопроса переходит к философии и основывается на особенностях ее как особого рода интеллектуальной деятельности и на отношении к ней ее сознательных или невольных носителей. Кстати, в старом, 1957-1959 годов издания, русском трехтомном переводе текстов Грамши в соответствующем месте вместо термина “конформизм” (conformismo) стояло “система соответствия”. Тоже верно.

 Философия, сообщает Грамши, во-первых, может выступать как такая «интеллектуальная деятельность, которая свойственна лишь определенной категории ученых-специалистов или профессиональных философов»[11].

Во-вторых, она может обнаруживать себя как «стихийная» философия, свойственная всему миру, «в самом минимальном проявлении любой интеллектуальной деятельности», «в житейском здравом смысле, во всем комплексе народ­ных верований, суеверий воззрений, образов жизни и действий» уже заключено определенное мировоззрение. «По своему мировоззрению человек всегда принадлежит к определенной группировке, и именно к той, в которую входят все социальные элементы, разделяющие тот же, что и он, образ мысли и действий. Люди являются конформистами, им свойствен тот или иной конформизм; это всегда люди-масса, или люди-коллективы. Вопрос в следующем: к какому исто­рическому типу относится данный конформизм, данные люди-масса, элементом которой человек является?»[12]. Следовательно, какую бы мы суперфилософию извне ни позаимствовали, мировоззрение у нас будет зависеть от коренной местной массы, менталитет которой определяется локальными социально-географическими условиями, прописанными в генофонде поколений и поколений аборигенов. Не отсюда ли во многом и обломовщина у аборигенов и только Штольц, русский, но немец, несет на себе черты житейской пассионарности? Другое дело, действительно ли так называемая обломовщина (может, не совсем в гончаровском представлении) – это национальное бедствие? Может быть, литераторы, мыслители не разглядели в ней конструктивных черт, и просто шли на поводу у заряженной бродячими призраками иных, внешних, идеалов элиты, сжигающей за собой родимые мосты? Соответственно, в предлагаемой работе нами представлена попытка разобраться и в этих ситуациях.

Во многих странах[13] под институционализированной (институциональной, общей, национальной в широком смысле) философией вообще как действительной учебной или научной дисциплиной понимается конвенционально систематизированная парадигма, содержащая явные и неявные установки по поводу концепции конкретного национального духовного богатства, унаследованного народом данной страны от предков, переработанного в ходе исторического опыта народа в соответствии с результатами этого опыта и принимаемого как нечто не подлежащее существенной ревизии, а то и как святое, заветное.

Все остальные философские системы называются с уточнением. Так, в Англии, (генеральная) философия, вообще, (general philosophy) – это прежде всего институционализированная философия, разработанная англичанами, в том числе профессиональными философами (в особенности, почему-то котируется меркантилист Иеремия Бентам, которого в наших даже подробных курсах иногда не так-то легко найти); континентальная философия – это философские системы стран континентальной Европы (исключая её славянские и некоторые другие течения); (древне) восточная (orient philosophy) философия – философия Востока с древности и до наших дней, древняя философия – это философия Греции и Рима; или просто по названию: средневековая философия; лингвистическая философия; «философия жизни»; Фейерабенд; и т.п.; примерно такой же принцип разделения философии действует в США.

У нас в России все не совсем так. Пример тому, скажем, – международный русскоязычный современный, как подчеркнуто в названии, объемистый философский словарь[14], где действительно современные, особенно западные, философские течения представлены избирательно, видимо, по пристрастиям авторов, а восточные, в том числе и древневосточные – вполне обстоятельно. Значит, древневосточная философская мудрость современна всегда даже в Лондоне и в Париже? Значит, значит. Даже мандала - которая, исходя из определения, данного в словаре, «в своей основе является зрительной конструкцией… символизирует психику, в частности, принцип самости, стремление к целостности, гармонии и мира и сознания»[15], и т.п.? Но почему только восточная философия современна вечно, тем и хороша, (несмотря на?) зрительность конструкций, а западная хороша тем, что вся из себя передовая? Чем хуже философия отечественная, имеющая не менее древнюю истории и не менее зрительные многозначные конструкции[16]? Не хуже, пишут, например, в своих трудах В.М. Кандыба, Д.В. Кандыба[17] и др., и многие из авторов почти с ломоносовской настойчивостью пытаются доказать.

Ричард Рорти описал путь западных интеллектуалов: «От религии через философию к литературе» (так и называется публикация)[18]. В блестящем  эссе блестящего мыслителя тем не менее никак не упоминается: ни русским именем, ни эпизодом Россия. Разве что Маркс один раз. Но этот замечательный мудрец иудейского происхождения (крещен в возрасте 7-и лет) вообще родился в политически офранцуженой Наполеоном области немецкого государства, основную часть жизни прожил в Лондоне, хотя бывал и в Марокко, и еще кое-где, и все это впитывал и осмысливал. А его глубокое, но искаженное в горячечных мозгах левых радикалов русской секции социалистического интернационала  (и не только в них!) учение наконец-то пытаются постичь адекватно и у нас, ища, где бы найти его изложение размером максимум в аспирантскую шпаргалку для кандминимума по философии. Так многие философы из-за рубежа знают населенный мир, в котором живут: без России. А в России постичь искупительную (по Рорти, у нас ее чаще называют абсолютной) истину[19] через философию как самодовлеющую интеллектуальную тенденцию практически не получилось уже почти в первой половине 19 века. Пушкин – уже наше всё, включая философию. Гениальный, тем и достающий всех иной раз до печенок, Евгений Евтушенко, еще будучи гражданином только СССР, комаров по лысине размазав, подытожил в прелюдии к поэме «Братская ГЭС»: «Поэт в России – больше, чем поэт»… Такие, как Евтушенко – всяко!!! Но, разумеется, не все поэты России – одинаково «больше, чем». И не только на Украине. Великий Кобзарь, светоч украинского народа[20] Тарас Шевченко в своих гениальных поэтических прозрениях признавался: «Я так, я так ее люблю, Украину, мой край убогий, что прокляну святого бога и душу за нее сгублю!»[21]. Есть над чем задуматься.

В России во все времена стремились познать искупительную истину исторически доступными средствами, особенно старались литераторы, чем и прославились, но люди больше познавали ее через свою деятельность и жизнь, свой практический и житейский опыт миссионерски стремились передать другим, чтоб те меньше мучились, воспользовавшись готовеньким результатом. Что, в принципе, Рорти вообще осуждает в завершении: да не смеет брать на себя сие сложное занятие добывания искупительных истин просто человек хоть немножко мыслящий, но не компетентный в философии, потому, что сапоги должен тачать сапожник. В Европе. А в России на бескрайние до сих пор тысячи километров человек сам себе и сапожник, и пирожник, и биндюжник. А то мы потом опять до слез наудивляемся, почему опять что-то не так получилось. Нечему удивляться: ИХ пирожник НАМ сапоги тачал. Увы, нас чьи-то истории мало трогают. У советских собственная гордость. Пока гром не грянет, нам всякие Гекубы, или, там, Кассандры – не авторитет. А гроза пройдет – тем более чего суетиться?… «Любить свой родной край, свою республику – это значит, между прочим, знать и ценить народные песни, былинный эпос, танцы. – писал Ю.В. Андропов еще на заре своей политической картеры, и не отказался от высказанного на больших постах, дважды перепечатывая свои партизанские заметки в сборниках избранных произведений. – … Замечательные песни народов нашей страны, воспевающие ратные подвиги богатырей, прославляющие народную стойкость в борьбе против иноземных захватчиков, подчас молодежи вовсе неизвестны[22].»

Нам представляется своевременной и актуальной постановка вопроса об основаниях национальной институциональной философии на мудрости, обычаях и образовательных, методологических, научных традициях многонационального по происхождению, этническому и культурному составу народа нашего российского отечества.

М.Н. Громов считает, что «изучение философского процесса с самых ранних форм, в максимальной полноте охвата и предельно адекватно подлинному бытованию мысли в разнообразии жанров, интенций, способов выражения, объективизации идейного содержания в разнообразии памятников культуры» должно стать нормой истории отечественной философии (См.: История философии: Запад, Россия, Восток. Кн.1. М.: ГЛКШ, 1995. С.446). И на самом деле. Что можно иметь в виду? Многочисленные предания, поверья, орнаменты, мелодии, ритмы, обычаи, нравы, храмы, памятники, деревни и прочие способы устройства поселений, методы выбора места и обустройства жительства, одежда, пища, добыча средств существования, традиционная и сакральная кулинария, традиционная и сакральная медицина и много всего всякого интересного остального. Наша постоянная, повседневная мандала.

Ведь в их основе всегда есть определенная, может, невербальная концепция, а, следовательно, философия.

Лирический вождь России Сергей Есенин в своем философском, к сожалению, мало известном и малодоступном широкой публике, манифесте «Ключи Марии» (здесь Мария означает архетип, душу как пневму) пишет: «Орнамент – это музыка. Ряды его линий в чудеснейших и весьма тонких распределениях похожи на мелодию какой-то одной вечной песни перед мирозданием. Его образы и фигуры какое-то одно непрерывное богослужение живущих во всякий час и на всяком месте. Но никто так прекрасно не слился с ним, вкладывая в него всю жизнь, всё сердце и весь разум, как наша древняя Русь, где почти каждая вещь через каждый свой звук говорит нам, знаками о том, что здесь мы только в пути, что здесь мы только «избяной образ», что где-то вдали, подо льдом наших мускульных ощущений, поет нам райская сирена и что за шквалом наших земных событий недалёк уже берег.

Прежде чем подойти к открывшимся нам тайнам орнамента в слове, мы коснемся его линий под углами разбросанной жизни обихода. За орнамент брались давно. Значение и пути его объясняли в трудах своих Стасов и Буслаев, много других, но никто к нему не подошел так как надо, никто не постиг, что ….на кровле конек – есть знак молчаливый, что путь наш далек (Н.Клюев)»[23]. По существу, Есенин всегда всем нутром глубоко чует, сердцем берет мысль, что конек на крыше русской избы символизирует, заменяет объединяющую категории вечного становления бытия целую теоретическую вербальную систему академичной философии. Но философски прямо выражаться он не берется, а, скорее, хочет ее выразить сам, в ареале собственного национального лиричного менталитета. Чувствуется, что его тянет на мысль, на теоретические споры, в защиту, хотя бы, позиций собственных и позиций своих имажинистских собратьев, окруженных пролеткультом или другими некрестьянско-кулацкого происхождения изысками, но он, наверное, по-расейски стыдится абстрактного теоретизирования, может быть, еще и потому, что она, мысль, на языке тупой науки тут же профанируется и теряет всю свою полновесную метафизичность, трансцендентность. «Правда, – пишет великий классик русской литературы, а, следовательно, и философии века, – любой, на моржовом клыке нацарапанный миф является равноправным уравненьем с тем еще преимуществом, что алгебраическая абракадабра заменена там наглядной символикой простонародного мышленья»[24]. Наверное, поэтому Есенин – поэт: и как великий поэт он глубоко и национально мыслит образами, символами, мифами. Он пользуется прекрасным видением этой мысли в стихотворении своего друга и соратника Н.Клюева.

Было (и есть) такое многотомное издание: История философии народов СССР. В таком случае русская философия должна быть и философией, и историей философии русского народа. А там есть русские философы – и многие юродствующие – с философскими системами внешнего происхождения или случайного житейского дуновения, а народа как такового – нет. Что, русский народ – не народ, что ли, то есть не исторический субъект? И что это за народ?

Может, эта проблема станет яснее, если мы рассмотрим, что такое русская философия в натуре, то есть именно что такое то, что каким либо способом включалось в состав очерков русской философии, или интуитивно в ней предполагалось. Многим иностранцам иногда приходится объяснять, что русский и российский – слова со своим отличным значением каждое. Не доходит. Оба слова у них – Russian, и всё тут.

Один из выдающихся представителей отечественной политической философии А.С.Панарин, говоря о судьбе «русской духовной традиции как великого суперэтнического текста» призывает: «Защитникам нашей большой традиции – а без нее нет и не может быть самостоятельной большой России – предстоит выработать адекватную стратегию. Она состоит не в том, чтобы заниматься национальным самовосхвалением, призывать к духовно-политической изоляции и пестовать “исконное”. По существу, она состоит в том, чтобы заново переосмыслить современные проблемы глобализирующегося универсума с позиций нашей большой духовной традиции, сформулировать альтернативные варианты ответа на мироустроительные вопросы нашей эпохи, не сверяясь с западными “мэтрами”, помня их партийно-цивилизационную пристрастность и ограниченность, их новый “цивилизационный расизм”»[25].

Разумеется, объективный исследователь большой традиции большой России может оставаться и конфессионально и политически пристрастным приверженцем одного из потоков, составляюших масштабный спектр интенсивной духовной активности в России. Как нам представляется, в рамках представленной им талантливой работы русский народ, мистически убежденный в высшей справе