Как все далеки, как всё далеко! Как всё надоело. Можно сказать, что даже осточертело. Ничто не волнует. Как все равнодушны! А что роптать-то? Я тоже великолепно  равнодушная эгоистка. Знаю ведь, знаю, но ничего с собой поделать не могу.  Равнодушие – смерти подобно. Равнодушными стелется дорога в Ад. Самое страшное, когда в сердце поселится равнодушие, отчуждённость от мира сего. Когда вдруг обнаруживаешь, что тебя уже ничто  не интересует, ничто не волнует.  И в людском муравейнике ты не что иное, как  просто созерцатель.  Даже красота  не воодушевляет. Только работа оккупировала каждую клеточку твоего холодного  мозга. Да и слава Богу. Дал отдушину. Уж если не талантом наградил, то уж способностью работать с лихвой  наделил.

 Всегда любила только работу. Её родную.  Только она меня поглощала целиком. А ведь это ненормально, когда любишь только работу.  Лучше бы кашеварила и вязала теплые носки и шарфы. Можно было бы кому-нибудь на шею шарф повесить. А всё потому, что шёл  человечище по жизни в розовых очках: мир розовый: и жизнь хороша, и жить хорошо.  И ты на розовом коне, и Фортуна к тебе благосклонна. И в нашей буче, боевой, кипучей и того лучше.

И вдруг «бац!» - видишь целое стадо баранов,  розовых  козлов  и розовых козликов.  Откуда их столько? Какая козочка их расплодила. Они, блеать,  блеять только могут . И вонючие аж жуть. И никакой дезодорант не помогает, даже в  розовых  очках мир кажется бардаком для козлов - бурелом для  дураков.  

Вспомнилось стихотворение Александра Блока в «Плясках смерти»:

Как тяжко мертвецу среди людей
Живым и страстным притворяться!
Но надо, надо в общество втираться,
Скрывая для карьеры лязг костей...

Живые спят. Мертвец встает из гроба,
И в банк идет, и в суд идет, в сенат...
Чем ночь белее, тем чернее злоба,
И перья торжествующе скрипят.

Мертвец весь день труди́тся над докладом.
Присутствие кончается. И вот —
Нашептывает он, виляя задом,
Сенатору скабрезный анекдот...

Уж вечер. Мелкий дождь зашлепал грязью
Прохожих, и дома, и прочий вздор...
А мертвеца — к другому безобразью
Скрежещущий несет таксомотор.

В зал многолюдный и многоколонный
Спешит мертвец. На нем — изящный фрак.
Его дарят улыбкой благосклонной
Хозяйка — дура и супруг — дурак.

Он изнемог от дня чиновной скуки,
Но лязг костей музы́кой заглушон...
Он крепко жмет приятельские руки —
Живым, живым казаться должен он!

Лишь у колонны встретится очами
С подругою — она, как он, мертва.
За их условно-светскими речами
Ты слышишь настоящие слова:

«Усталый друг, мне странно в этом зале». —
«Усталый друг, могила холодна». —
«Уж полночь». — «Да, но вы не приглашали
На вальс NN. Она в вас влюблена…»

А там — NN уж ищет взором страстным
Его, его — с волнением в крови...
В её лице, девически прекрасном,
Бессмысленный восторг живой любви...

Он шепчет ей незначащие речи,
Пленительные для живых слова,
И смотрит он, как розовеют плечи,
Как на плечо склонилась голова...

И острый яд привычно-светской злости
С нездешней злостью расточает он...
«Как он умён! Как он в меня влюблён!»

В её ушах — нездешний, странный звон:
То кости лязгают о кости.

Ему тоже всё надоело. Поэтому и сердце решило не биться больше положенного. Всё, что нужно было ему сделать в этом мире, он сделал.  А потом жизнь потеряла смысл. «Прекрасная дама" так и осталась в тереме на небесах. А рядом была  толстая обрюзгшая Любаша в грязном халате.

По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух.

Вдали над пылью переулочной,
Над скукой загородных дач,
Чуть золотится крендель булочной,
И раздается детский плач.

И каждый вечер, за шлагбаумами,
Заламывая котелки,
Среди канав гуляют с дамами
Испытанные остряки.

Над озером скрипят уключины
И раздается женский визг,
А в небе, ко всему приученный
Бесмысленно кривится диск.

И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной
Как я, смирен и оглушен.

А рядом у соседних столиков
Лакеи сонные торчат,
И пьяницы с глазами кроликов
«In vino veritas!»* кричат.

Но есть рецепт от бабушки: когда все надоело,  делай так: