-Метки

"а на меньшее я не согласен" - николай носков "гений поведения" "международный день кошек" "роза" мятлева тургенева и северянина "янки при дворе «короля roshen’a» - 2" ... почему путин медлит с заменой элиты а здесь какая-то свирель поет надрывно а пофигизм лечится? актёр на троне александра - саша - шура алла пугачёва и максим галкин с детьми в зоопарке аллегория глупости англосаксы в борьбе за щастье россии бедная и бесперспективная бесогонtv. «кого растим?» битва за русские земли которая нам предстоит боярский пир в живописи в. авагян: в.авагян: "они грызут человечество!" валькирии весна в картинах русских художников волшебные тени впервые россия ведёт войну все нити сирийского конфликта собраны в россии вы к нам сюда с каким же интересом? ганс христиан андерсен. цветы маленькой иды. грядущая «жатва 2018»: отделение плевел от зерен если бог хочет наказать еще только собираются «встати» и «добувати» жалко забытое чудо художника василия поленова заклятые друзья закон и порядок зачем рф покупает американские облигации зачем сивке бурка зинаида гиппиус. "шёл" иван грозный. мать ивана грозного интересные факты о мужском теле как менялась политическая система россии каков истинный лик западной демократии? катастрофа западной цивилизации константин паустовский. «исаак левитан» край одичалых кто станет следующим lehman brothers? либералы леваки фрики жулики бесноватые... любовь как черная кошка в тёмной комнате миф об "отце русской демократии" андрее сахарове мифология мезоамерики многие тайны мозга уже не тайны музальбом. песня. невероятный самарканд немецкие свиньи нытики об украинском землячестве в российском инфополе однако до дна ещё далеко и «дали будэ»… одностишия анатоля мухтиярова олимпийский ловелас оон - площадка для грязных политических игр остров невезения в океане есть от чего умер ленин офорты и живопись и.и. шишкина памятка для боевых троллей госдепа песни. дежавю. плато путорана – край тысячи озёр и водопадов плейлист "jazazamor" поклонение солнцу рождённым хаосом полифем акид и галатея поляки строго предупреждают помните женщину попытка натянуть сову на глобус посол россии о вассалах почему весь мир бежит от доллара радио. классика. разгильдяйство по-европейски реванш "первого управления" революционер ленин и контрреволюционер сталин релакс ретротанго россия русские в париже самый вменяемый текст про ход сво свет всегда торжествует над мраком свободы и воли еще нет смерть святогора сотрудничество россии и ирана: страхи запада стадо – тоже общество. только баранье. сюрреализм. владимир куш. сядь рядком потолкуем ладком. тайны «азовстали» танго танго. 1-2-3 татьяна кабанова. белое танго. тонко трамп три фронта россии и наше одиночество на них уходя гасите всех художник caitlin hackett. сюр. шакалы над свиньёй шансон татьяны кабановой ярость эрдогана великолепного

 -Я - фотограф

К сказке Льюиса Кэрролла "Алиса в Стране Чудес"

 -Подписка по e-mail

 

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Алевтина_Князева

 -Рубрики

 -Интересы

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 06.08.2009
Записей:
Комментариев:
Написано: 113628





Заголовок

Вторник, 01 Сентября 2009 г. 07:51 + в цитатник

Мифические существа

 

                                                                     

 

В скандинавской мифологии Фенрир — это гигантский волк, сын Локи и великанши Ангрбоды. Фенрира связали боги, но в итоге он вырос из своих пут и уничтожил Одина во время преследования в Рагнарёке. По легенде, в то время Фернир становится таким большим, что когда он зевает, его верхняя челюсть касается неба, а нижняя земли. Он был сражён сыном Одина, Видаром, который нанёс ему удар в сердце и разорвал пасть для отмщения.

По валлийской легенде о псе Гелерте, Лливелин Великий, принц Гвинеда, вернувшись с охоты нашёл опрокинутую детскую колыбель, ребёнок пропал без вести, а собака, благородных кровей, была с окровавленной пастью. Вообразив, что это она напала на ребёнка, принц вытаскивает свой меч и убивает собаку, слыша её предсмертный визг. Затем он слышит плач ребёнка и находит его под опрокинутой колыбелью рядом с мёртвым волком, который напал на младенца и был убит Гелертом. Лливелин, в ушах которого всё ещё стоит предсмертный визг собаки, сильно раскаивается и хоронит пса с большими почестями.
Путы Фенрира
Шесть странных и чудесных вещей пошли на изготовлении волшебной цепи для Фенрира.
*Следы кошки
*Корни горы
*Бородо женщины
*Медвежьи сухожилия
*Птичья слюна
*Дыхание рыбы

                                                                                      Феникс

 

  Китайский феникс (, фэнхуан) — в китайской мифологии чудо-птица, в противовес китайскому дракону воплощающая женское начало (инь). Её явление людям — великое знамение, которое может свидетельствовать о могуществе императора или предвещать значительное событие.
В составленном при Ханьской династии словаре �Шоувэнь� о фэнхуане сказано, что у этой птицы �клюв петуха, зоб ласточки, шея змеи, на туловище узоры, как у дракона, хвост рыбы, спереди как лебедь, сзади как единорог-цилинь, спина черепахи�. Рост её достигает трёх метров.
Согласно китайским поверьям, фэнхуан видели перед смертью Жёлтого императора. Последний раз её наблюдали на могиле отца основателя династии Мин в 1368 году

                                           

                                                                                      Грифон

Грифо́ны (Сухорь фон Грифон) (грифы) — вымышленные крылатые существа, наполовину львы, наполовину орлы. С острыми когтями и с белоснежными крыльями. По одной из гипотез, название от др.-евр. �керуб� (см. херувим). В частности их связывают с некоторыми образами скифского �звериного стиля�.
Считалось, что родом они из Индии, где они охраняли огромные сокровищницы с золотом.
Эти мистические существа символизируют власть над небом и землей, силу, бдительность и гордыню. Грифон также стал атрибутом богини возмездия — емезиды: он вращал её колесо фортуны.
Первоначально в образе грифона изображали сатану, завлекающего людские души в ловушку, в дальнейшем это животное стало символом двойной (божественной и человеческой) природы Иисуса Христа. Таким образом грифон стал ещё и врагом змей и василисков.

                                                                                         

                                                                                  Оборотень

 

 

 

Тануки (яп. 狸) или (яп. タヌキ) — традиционные японские звери-оборотни, символизирующие счастье и благополучие. На русский традиционно переводится как �барсук-оборотень�, но с биологической точки зрения тануки — это енотовидная собака. Тануки обитают в Японии и на Дальнем Востоке России.
Стилизованные скульптуры тануки можно встретить в Японии у домов, магазинов и ресторанов — пузатые фигурки с ярко выраженными первичными половыми признаками мужских особей. Считается, что чем ярче выражены эти признаки (чем больше размер мошонки), тем больше тануки приносит счастья. Количество счастья прямо пропорционально размерам его мошонки. Тануки может раздувать её до невероятных размеров — спать под ней, укрывшись, как одеялом, или даже превратить в дом. Единственный способ проверить, настоящий ли он — уронить на пол уголек. Правда, после этого на счастье можно не рассчитывать.

                                                                                 Гуль.

 

 Гуль (араб. миф) _ злой дух - обитает по поверью в Средней и Малой Азии, в пустыне, подстерегая одиноких  путников, убивая и пожирая их, потому как питается только свежей мертвечиной, а в пустыне согласитесь такой пищи не особо много; имеет вид страшного чудовища, но иногда является путникам в   образе женщины, что говорит о его гермофродизме. Представления о Гули восходят к домусульманским мифологическим представлениям древних арабов; они упоминаются, в частности, в поэме Тааббаты Шаррана (6 в. н. э.). Образ Гули получил широкое распространение в фольклоре. Мужской аналог Гули носит название "кутруб".  

 

                                                                                           Сирены .

 

Сире́ны — (греч. Σειρῆνες, лат. Sirenes) — в греческой мифологии [1] морские существа, олицетворявшие собой обманчивую, но очаровательную морскую поверхность, под которой скрываются острые утёсы или мели. Сирены миксантропичны по природе, это полуптицы-полуженщины (в некоторых источниках полурыбы-полуженщины), унаследовавшие от отца дикую стихийность, а от матери-музы — божественный голос. В микенских текстах есть слово se-re-mo-ka-ra-a-pi, которое может означать «украшенный головами сирен»

Рубрики:  Легенды и мифы

Метки:  


Процитировано 6 раз

Francois Boucher (Франсуа Буше)

Понедельник, 31 Августа 2009 г. 23:09 + в цитатник
Francois Boucher (Франсуа Буше)

 (700x561, 65Kb)
 (525x700, 117Kb)
 (700x591, 76Kb)
 (557x699, 55Kb)
 (699x490, 66Kb)
 (560x698, 66Kb)
 (700x583, 49Kb)
 (554x695, 74Kb)
 (700x555, 54Kb)
 (578x699, 75Kb)
 (699x464, 72Kb)
 (511x698, 60Kb)
 (699x586, 89Kb)
 (590x700, 133Kb)
 (700x489, 118Kb)
 (501x700, 55Kb)
 (692x699, 101Kb)
 (484x699, 46Kb)
 (683x699, 92Kb)
Маркиза де Помпадур
 (527x699, 48Kb)
 (699x509, 76Kb)
 (555x699, 56Kb)
 (558x700, 109Kb)
 (591x699, 161Kb)
 (570x700, 110Kb)
 (606x699, 150Kb)
 (343x700, 116Kb)
 (563x699, 65Kb)
 (477x698, 120Kb)
 (461x602, 41Kb)
 (699x434, 72Kb)
 (700x525, 48Kb)
   
Рубрики:  Живопись

Метки:  

Варлам Шаламов

Понедельник, 31 Августа 2009 г. 21:24 + в цитатник

 (306x600, 34Kb)


Биография и творчество Варлама Шаламова

Понедельник, 31 Августа 2009 г. 20:49 + в цитатник

Рассказ Варлама Шаламова

ПО СНЕГУ

Как топчут дорогу по снежной целине? Впереди идет человек, потея и ругаясь, едва переставляя ноги, поминутно увязая в рыхлом глубоком снегу. Человек уходит далеко, отмечая свой путь неровными черными ямами. Он устает, ложится на снег, закуривает, и махорочный дым стелется синим облачком над белым блестящим снегом. Человек уже ушел дальше, а облачко все еще висит там, где он отдыхал, - воздух почти неподвижен. Дороги всегда прокладывают в тихие дни, чтоб ветры не замели людских трудов. Человек сам намечает себе ориентиры в бескрайности снежной: скалу, высокое дерево, - человек ведет свое тело по снегу так, как рулевой ведет лодку по реке с мыса на мыс.
По проложенному узкому и неверному следу двигаются пять-шесть человек в ряд плечом к плечу. Они ступают около следа, но не в след. Дойдя до намеченного заранее места, они поворачивают обратно и снова идут так, чтобы растоптать снежную целину, то место, куда еще не ступала нога человека. Дорога пробита. По ней могут идти люди, санные обозы, тракторы. Если идти по пути первого след в след, будет заметная, но едва проходимая узкая тропка, стежка, а не дорога. - ямы, по которым пробираться труднее, чем по целине. Первому тяжелее всех, и когда он выбивается из сил, вперед выходит другой из той же головной пятерки. Из идущих по следу каждый, даже самый маленький, самый слабый, должен ступить на кусочек снежной целины, а не в чужой след. А на тракторах и лошадях ездят не писатели, а читатели.

1956

Биография Варлама Шаламова

Работу над «Колымскими рассказами» - главной своей книгой - Ш. начал в 1954, когда жил в Калининской области, работая мастером на торфоразработках, он продолжил ее, переехав в Москву после реабилитации (1956), а закончил в 1973. «Колымские рассказы» - панорама жизни, страданий и смерти людей в Дальстрое – лагерной империи на Северо-Востоке СССР, занимавшей территорию свыше 2 миллионов квадратных километров. Писатель провел там в лагерях и ссылках более 16 лет, работая на золотых приисках и угольных шахтах, а последние годы – фельдшером в больницах для заключенных. Они состоят из шести книг (включающих более 100 рассказов и очерков): «Колымские рассказы», «Левый берег», «Артист лопаты», «Очерки преступного мира», «Воскрешение лиственницы» и «Перчатка». Тему своей книги Ш. определил так: «художественное исследование страшной реальности», «новое в поведении человека, низведенного до уровня животного», «судьба мучеников, не бывших и не умевших стать героями». Он характеризовал «Колымские рассказы» как «новую прозу, прозу живой жизни, которая в то же время – преображенная действительность, преображенный документ». Себя Ш. сравнивал с «Плутоном, поднявшимся из ада». С начала 1960-х Ш. предлагал «Колымские рассказы» советским журналам и издательствам, однако даже во время пика хрущевской десталинизации (1962-1963) ни один из них не смог пройти советскую цензуру. Рассказы получили широчайшее хождение в самиздате (как правило, они перепечатывались на машинке небольшими порциями – по 2-3) и сразу же поставили Ш. как разоблачителя сталинской тирании в неофициальном общественном мнении рядом с Александром Солженицыным - автором «Одного дня Ивана Денисовича» (сам Солженицын в 1965 предлагал Ш. работать вместе над книгой «Архипелаг ГУЛаг», но Ш. отказался). Редкие публичные выступления Ш. с чтением «Колымских рассказов» становились общественным событием (так, в мае 1965 писатель прочел рассказ «Шерри-бренди» на вечере памяти поэта Осипа Мандельштама, состоявшемся в здании МГУ на Ленинских горах).
С 1966 «Колымские рассказы», попав за границу, начинают систематически печататься в эмигрантских журналах и газетах (всего в 1966-1973 в журналах «Грани», «Посев», «Вестник Русского студенческого христианского движения», «Новом журнале» и газете «Новое русское слово» прошло 33 публикации рассказов и очерков из книги). Сам Ш. к этому факту относился отрицательно (он мечтал увидеть «Колымские рассказы» изданными в одном томе и считал, что разрозненные публикации не дают полного впечатления о книге, к тому же делая их автора невольным постоянным сотрудником эмигрантской периодики). В 1972 писатель на страницах московской «Литературной газеты» публично протестовал против этих публикаций. Однако когда в 1978 в лондонском издательстве OPI «Колымские рассказы» были наконец изданы вместе (том составил 896 стр.), тяжело больной Ш. был этому очень рад.
Только через 6 лет после смерти писателя, в разгар горбачевской перестройки, стала возможна публикация «Колымских рассказов» в СССР (впервые – в журнале «Новый мир», №6 за 1988). Хлынувшие на страницы множества литературных журналов, они сыграли роль в изменении общественного сознания в стране, став одним из наиболее авторитетных свидетельств о преступлениях сталинской эпохи.
С 1989 «Колымские рассказы» неоднократно издавались на родине в различных авторских сборниках Ш. и в составе его собрания сочинений.
Авторы справки - Дмитрий Зубарев и Геннадий Кузовкин

 

Григорий Померанц. Статья, присланная для конференции в Горбачев Фонде «1937 – 2007: память и ответственность». 26 сентября 2007 г.

Могила неизвестного зэка

Творчество Шаламова – один из ответов на вопрос, чем может быть искусство после Аушвица, Воркуты, Колымы? Ответ этот не изгладится ни из истории русской литературы, ни из мировой истории. Это свидетельство, которое до сих пор не до конца прочтено, свидетельство, адресованное каждому человеку на земле, на одном уровне с книгой «Ночь» – об Аушвице (Освенциме). И прежде всего – каждому гражданину России, не лишенному гордости и стыда за свою родину. Ибо патриотизм – это единство гордости и стыда.  

Гордость нашей страны – неслыханное напряжение сил народа, выдержавшего на своих плечах тяжесть четырех лет войны. И стыд – то, что почти все население страны закрывало глаза на аресты и расстрелы ни в чем не повинных людей, на разрушения, вызванные террором в гражданском и военном управлении – и послушно повторяло сказки о врагах народа. Стыд нашей страны, что она поверила в Сталина, чуть не впустившего немцев в Москву, как в архитектора победы, поверила со страху, боясь подумать, сопоставить факты, поверила в чудовище, питавшееся ароматом человеческих страданий, поверила как в бога, обожествила одно из самых полных и подлых воплощений дьявольского в человеческом образе. И до сих пор половина народа считает, что победа все оправдала, победа все списала и нам нужен новый Сталин. Стыд, великий стыд и великий грех. Стыд, что мы не учимся на опыте немцев, не хотим вдуматься в процесс нравственного возрождения Германии, начавшегося с методического разрушения авторитета Гитлера, с настойчивого, многолетнего, ежедневного и еженедельного рассказа о гитлеровских зверствах и переключения немецкой гордости с военных побед на радость от простого доброго дела. Стыд, что дьявольский соблазн не разрушается в школах, с первого до последнего класса. 
Сталин и его соучастники мертвы, но пока мы сами миримся с тенью Сталина, с величием его подлости, коварства и массовых убийств, наша страна остается нравственно больной и экономически неустойчивой, лишенной доверия к партнеру в хозяйственных соглашениях, страной, где вор у вора дубинку крадет.
Один из путей к выздоровлению – память о жертвах сталинских застенков, разворачивание пружин страшного опыта в сердцах людей, обреченных Сталиным на многолетнее умирание, на подобие средневековой «тысячекратной казни». Но можно ли писать о чудовищном, не нарушая литературных канонов?
Об этом спорили между собой два колымчанина – Шаламов и Демидов. Демидов считал возможным выбирать случаи, когда гибель заключенного становилась трагическим апофеозом. Шаламов возражал, что опыт Колымы не допускает катарсиса, очищения души страхом и состраданием. Духовная смерть заключенных, мозг которых был иссушен голодом, часто опережал физическую смерть; люди в мессе своей умирали сломленными, без сил подняться, с одной мыслью о куске хлеба.
     Демидов доказал свою правоту делом. Уцелела пара его рассказов, где люди успевали что-то крикнуть перед смертью. Но Шаламов тоже доказал свою правоту. Его новеллы похожи на показания свидетелей обвинения в процессе, который до сих пор не доведен до конца. Но свидетельства эти нетленны, и они еще будут выслушаны. Они остались в искусстве слова как стиль, достойный эпохи. Пусть поэтика Шаламова не укладывается в канон Аристотеля. Есть и другие поэтики. Шаламов иногда очень близок к Беккету. Шаламов сам мог бы написать: пустое небо, каменная земля, сжавшийся человек.
     Совершенство слова незримо веет здесь над отчаяньем. Шаламов убирает все, похожее на литературность, она вымерзла в холодном Освенциме, она невозможна в разговоре об Аушвице, Воркуте, Колыме. Внешние приметы художественности доведены почти до нуля. Метафоры шаламовской прозы – естественная образность языка. Они не производят впечатления украшенной речи, не задерживают внимание на эффектном обороте. Целое полностью господствует над частностями, и каждое слово просто ставится на свое место, – так, как Ахматова объясняла тайну своего стиля. Люди гибнут без поэтического взлета, но дух поэзии остается в суровом лаконизме языка, в классическом языке новеллы, где чувство всегда скрыто за фактами и искусство – за расположением фактов. У Демидова иногда заметно, что ему хочется что-то сказать, а повествование Шаламова как бы само собой сказывается. Это искусство особого жанра, жанра новеллы-свидетельства. Каждый рассказ – юридический документ, и каждый документ – образец новеллы. Их сдержанность в разговоре о неслыханном и чудовищном делает свидетельство еще сильнее. И когда автор тетяет свою сдержанность и кричит – этот крик тоже свидетельство.
     Русская литература на вершинах своих, в XIX веке, не единожды отходила уже от эпического беспристрастия. А в XX веке литература вся вырывается за рамки классики… Закричал Мандельштам. Закричала Цветаева:

Пора, пора, пора
Творцу вернуть билет!
Закричала и Ахматова, которую всегда противопоставляли Цветаевой:
Это было, когда улыбался
Только мертвый, спокойствию рад,
И ненужным привеском болтался
Возле тюрем своих Ленинград…

И когда Шаламов пишет, что хотел бы быть обрубком и плюнуть в красоту, – это смотрится в рамках эпохи, когда были написаны «Шерри-Бренди», «Квартира тиха, как бумага» и другие, совсем безумные стихи Мандельштама.
Проклятия не могли не вырваться из уст Иова. Проклятия приводили и будут приводить в ужас богословов, знающих умом все, что следует. Но Бог осудил не Иова, а его друзей, не сумевших разделить муку Иова и по Писанию возложивших на Бога ответственность за каждый волос, упавший с человеческой головы. Именно это богословие встало стеной между Шаламовым и Богом; богословие, которое после Освенцима и Колымы обязано было измениться. Между отрицанием богословия и утверждением культуры (где низбежно всплывали библейские и евангельские образы) возникло поле напряжения, и какие-то огоньки веры могли там вспыхивать. Вспыхивать и гаснуть. Ибо маленький огонь ветер гасит и только большой огонь раздувает. А колымский лагерь смерти задувал почти все огни.
Шаламов чувствовал Божий след в кусте стланика, поднявшемся к свету, но не мог найти его в оборотнях, называемых людьми, в существах без человеческого сердца, охотно, со вкусом топтавших «врагов народа», отданных им на расправу. Их он ненавидит, им он не прощает.
Я немного знал Шаламова в жизни, помню его облик, не очень похожий на артистов, но шапочное знакомство не дало мне никакого знания его внутренней жизни. И сейчас я вижу Шаламова именно таким, каким он сыгран в фильме «Завещание Ленина». И этот образ встает передо мной, как ожившая память сотен тысяч, медленно угасавших на Колыме. Фильм сотворил им вечную память. И до нас дошла их воля – возжечь вечный огонь над могилой неизвестного зэка, одного из многих и многих, просто падавших на пути,  как в стихах, которые я запомнил из самиздата, не зная имени автора – и цитирую по памяти:

Я поднял стакан за лесную дорогу,
За падающих в пути,
За тех, кто идти по дороге не может,
Но их заставляют идти.
За их помертвелые, синие губы,
За одинаковость лиц,
За рваные, инеем крытые шубы,
За руки без рукавиц.
За чарку воды, за консервную банку,
Цингу, что навязла в зубах,
За зубы будящих их всех спозаранку
Раскормленных ражах собак.
За пайку сырого, липучего хлеба,
Проглоченную второпях,
За бледное, слишком высокое небо,
За речку Али-Урях.

Умер на Владивостокской пересылке Мандельштам. Расстрелян Клюев. Умер в тюрьме Вавилов. Едва не умер от пеллагры Тимофеев-Ресовский, только в последний миг нашел его, в недрах собственного ведомства Завенягин, два года искавший всемирно известного ученого для продолжения его научных работ. Едва не погиб академик Конрад, тянувший срок дневальным в Каргопольлаге, пока не понадобился в институт военных переводчиков – после конференции в Ялте, обязавшей Советский Союз выступить против Японии. Это короткий список, сходу пришедший мне в голову. Другие, менее крупные имена, и имена молодых, не успевших развернуться, никто не помнит. Они просто падали по дороге, и их пристреливали, как выбившуюся из сил собаку.
Демидов уцелел на Колыме, но архив его был изъят, и только немногое опубликовано. Расхождения его с Шаламовым не очень велики. У них гораздо больше общего – в судьбе и в осмыслении ее. Эта общность связана с чертами того культурного слоя, который в 20-е годы еще не был полностью разрушен: подавленное, но внезапно прорывающееся чувство собственного достоинства, отсутствие самого вопроса о хороших и плохих народах, который ставится, хотя очень мягко, уже в «Одном дне из жизни Ивана Денисовича» и далее – во всем творчестве Солженицына.
Россия для Шаламова – культура, а не племя. Одна из редких радостей на Колыме – встреча с человеком, который помнит стихи Пастернака, прозу Бунина. Это его духовные земляки. И горечью на долгожданной воле были встречи с молодежью, усвоившей сталинскую антикультуру, сталинское деление на народ (трепетавший от любви к вождю) и врагов народа. Единственный народ, который Шаламов ненавидел , – это воры, ставшие союзниками плачей.
Некоторые интеллигенты, отбывавшие срок в других лагерях и в другое время, идеализировали воров, дружили с ними (об этом – в воспоминаниях Копелева). Но на Колыме воров сознательно использовали, чтобы унижать и уничтожать людей, сохранивших честь и достоинство. Можно считать неразумным напряженную ненависть к орудиям сталинского садизма. Ненависти скорее достойны те, кто этими орудиями ворочал. Но так рассуждать удобнее в кабинете. Палач всегда ненавистнее, чем судья, вынесший приговор. Месть вообще нелепа, она только продолжает и увековечивает зло. Но сова Минервы вылетает в сумерках, а не в миг, когда тебя топчут ногами.
Разум бывает хитер. Сталин умер, а дело его живет. Блатной мир, раскормленный в лагерях, вышел сегодня за зону, разлился по всей стране. Он достиг небывалой власти и влияния. Блатные нравы, вкусы, словечки усваиваются журналистами, банкирами, депутатами. Черное слово, которого Шаламов избегал, засорило язык. И страницы Шаламова, окрашенные ненавистью к ворам, звучат сегодня с неожиданной силой. Это не только вопль больного человека. Это пророчество, опередившее свое время.

 

Рубрики:  Рефераты. Конспекты по литературе

Метки:  

Заголовок

Понедельник, 31 Августа 2009 г. 20:04 + в цитатник

Успение Пресвятой Богородицы

Надеюсь, содержание самого события известно достаточно хорошо. Следует отметить, что в западной традиции Успение иногда сопровождается Вознесением и Коронованием Богоматери.
1. Успение и погребение Богоматери. Фрагмент алтарного образа («Маэсты») Дуччо (1311). Показан эпизод с первосвященником Афонией, который попытался опрокинуть гроб, но его руки были отсечены невидимой силой. Раскаявшись, Афония получил исцеление. Интересно, что двое из двенадцати апостолов внешне походят на Христа – второй слева в верхнем ряду и третий слева в нижнем.
2. Успение Богородицы. Икона Феофана Грека (1392), оборотная сторона Донской иконы Божией Матери. Христос держит в руках душу Своей Матери, которую символизирует маленькая фигурка в белых пеленах, с нимбом. Горюющие апостолы и святители не видят Христа в окружающей Его мандорле. Фигура Спасителя в желтых одеждах по форме напоминает свечу, горящую у подножия гроба Марии.
3. Успение Богоматери. Картина Петруса Кристуса (1460). Апостолы прибывают поочередно. Обращает на себя внимание их будничное поведение. Один из них беззаботно пялится в окно, другой… спит.
4. Успение Богоматери. Картина Андреа Мантеньи (1461). Присутствуют одиннадцать апостолов, так как, по одному из апокрифов, Фома не успел к погребению. Вид из окна великолепен.
5. Успение Богоматери. Картина Гуго ван дер Гуса (1480).
6. Успение и Коронация Богоматери. Картина Рафаэля (1504). Коронование – сугубо католический сюжет, однако встречается во множестве православных храмов.
7. Успение Девы Марии. Картина Тициана (1516). Фактически – Вознесение. Застывшие позы апостолов дали, среди прочего, основание некоторым исследователям отнести Тициана к родоначальникам… маньеризма.
8. Успение Богоматери. Картина Андреа дель Сарто (1530). На переднем плане – не апостол, а исцеленный первосвященник Афония.
9. Вознесение Марии. Картина Эль Греко (1578).
10. Успение Богоматери. Картина Караваджо (1606). Проигнорировать это полотно нельзя, но комментировать его я не стану.
11. Успение Богоматери. Картина Питера Пауля Рубенса (1626). Кроме массы ангелочков, Рубенс добавил всех тех женщин, которых можно почерпнуть из апокрифов по Успению.
12. Успение Богоматери. Картина Аннибале Карраччи (1683). Традиционная круговерть в стиле зарождающегося маньеризма – с ангельскими головками и стандартными жестами.
Рубрики:  Живопись

Метки:  


Процитировано 1 раз

Заголовок

Понедельник, 31 Августа 2009 г. 19:44 + в цитатник

Варлам Шаламов

Варлам Шаламов. Warlam Shalamov 

Шаламов Варлам Тихонович [18 июня (1 июля) 1907, Вологда — 17 января 1982, Москва], прозаик, поэт, автор знаменитых «Колымских рассказов», одного из самых поразительных художественных документов 20 века, ставших обвинительным актом советскому тоталитарному режиму, один из первооткрывателей лагерной темы. Уникальный голос Шаламова прозвучал как свидетельство трагического опыта послереволюционной советской истории и краха гуманистических идей прошлого столетия, завещанных классической русской литературой. Был репрессирован. В документально-философской прозе («Колымские рассказы», 1979; в СССР в основном опубликованы в 1988-90) и стихах (сборник «Огниво», 1961, «Дорога и судьба», 1967, «Московские облака», 1972) выразил многострадальный опыт сверхчеловеческих испытаний в сталинских лагерях строгого режима.

Поэту


В моём, ещё недавнем прошлом, 
На солнце камни раскаля, 
Босые, пыльные подошвы 
Палила мне моя земля. 

И я стонал в клещах мороза, 
Что ногти с мясом вырвал мне, 
Рукой обламывал я слёзы, 
И это было не во сне. 

дальше... 

Там я в сравнениях избитых Искал избитых правоту, Там самый день был средством пыток, Что применяются в аду. Я мял в ладонях, полных страха, Седые потные виски, Моя солёная рубаха Легко ломалась на куски. Я ел, как зверь, рыча над пищей. Казался чудом из чудес Листок простой бумаги писчей, С небес слетевший в тёмный лес. Я пил, как зверь, лакая воду, Мочил отросшие усы. Я жил не месяцем, не годом, Я жить решался на часы. И каждый вечер, в удивленье, Что до сих пор ещё живой, Я повторял стихотворенья И снова слышал голос твой. И я шептал их, как молитвы, Их почитал живой водой, И образком, хранящим в битве, И путеводною звездой. Они единственною связью С иною жизнью были там, Где мир душил житейской грязью И смерть ходила по пятам. И средь магического хода Сравнений, образов и слов Взыскующая нас природа Кричала изо всех углов, Что, отродясь не быв жестокой, Успокоенью моему Она ещё назначит сроки, Когда всю правду я пойму. И я хвалил себя за память, Что пронесла через года Сквозь жгучий камень, вьюги заметь И власть всевидящего льда Твоё спасительное слово, Простор душевной чистоты, Где строчка каждая – основа, Опора жизни и мечты. Вот потому-то средь притворства И растлевающего зла И сердце всё ещё не чёрство, И кровь моя ещё тепла.

?

***


Поэзия — дело седых, 
Не мальчиков, а мужчин, 
Израненных, немолодых, 
Покрытых рубцами морщин. 

Сто жизней проживших сполна 
Не мальчиков, а мужчин, 
Поднявшихся с самого дна 
К заоблачной дали вершин. 

Познание горных высот, 
Подводных душевных глубин, 
Поэзия — вызревший плод 
И белое пламя седин. 

1962

Сестре


Ты — связь времён, судеб и рода, 
Ты простодушна и щедра 
И равнодушна, как природа, 
Моя последняя сестра. 

И встреча наша — только средство, 
Предлог на миг, предлог на час 
Вернуться вновь к залогам детства - 
Игрушкам, спрятанным от нас. 

Мы оба сделались моложе. 
Что время? Дым! И горе — дым! 
И ты помолодела тоже, 
И мне не страшно быть седым. 

У костра


Всё людское — мимо, мимо, 
Всё, что было, — было зря. 
Здесь едино, неделимо 
Птичье пенье и заря. 

Острый запах гретой мяты, 
Дальний шум большой реки. 
Все отрады, все утраты 
Равноценны и легки. 

Ветер тёплым полотенцем 
Вытирает щёки мне. 
Мотыльки-самосожженцы 
В костровом горят огне... 

(1937-1956)

***


Я разорву кустов кольцо, 
Уйду с поляны. 
Слепые ветки бьют в лицо, 
Наносят раны. 

Роса холодная течёт 
По жаркой коже, 
Но остудить горячий рот 
Она не может. 

Всю жизнь шагал я без тропы, 
Почти без света. 
В лесу пути мои слепы 
И неприметны. 

Заплакать? Но такой вопрос 
Решать не надо. 
Текут потоком горьких слёз 
Все реки ада. 

(1937-1956)

***


Не старость, нет, — всё та же юность 
Кидает лодку в валуны 
И кружит в кружеве бурунов 
На гребне выгнутой волны. 

И развевающийся парус, 
Как крылья чайки, волны бьёт, 
И прежней молодости ярость 
Меня бросает всё вперёд. 

Огонь, а не окаменелость 
В рисунке моего герба, — 
Такой сейчас вступает в зрелость 
Моя горящая судьба. 

Её и годы не остудят, 
И не остудят горы льда, 
У ней и старости не будет, 
По-видимому, никогда... 

(1937-1956)

***


Память скрыла столько зла - 
Без числа и меры. 
Всю-то жизнь лгала, лгала, 
Нет ей больше веры. 

Может, нет ни городов, 
Ни садов зелёных, 
И жива лишь сила льдов 
И морей солёных. 

Может, мир — одни снега — 
Звёздная дорога. 
Может, мир — одна тайга 
В пониманье бога. 

(1937-1956)

Рубрики:  Рефераты. Конспекты по литературе

Метки:  

Заголовок

Понедельник, 31 Августа 2009 г. 18:58 + в цитатник

ШТУДИИИллюстрация художника Сергея Лемехова из новой книги: М.Е. Салтыков-Щедрин. История одного города. Господа Головлёвы. Сказки. М.: Дрофа–Плюс, 2004

Андрей РАНЧИН


Как один Пятница двух Робинзонов прокормил

О литературных подтекстах «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил» М.Е. Салтыкова-Щедрина

Цикл сказок М.Е. Салтыкова-Щедрина предназначен, по ироническому замечанию сочинителя, “для детей изрядного возраста”. Даже не особенно искушённый читатель сразу понимает: щедринские сказки — сатирические произведения, как правило, аллегорической природы, в которых горько и беспощадно осмеивается то, что в учебниках и официозных научных трудах советского времени именовалось “социальным строем и политической системой царской России”. И в общем это определение, несмотря на кисловатый привкус идеологического штампа, справедливо.

Но комическое в сказках Салтыкова-Щедрина не ограничивается сатирой. Так, в одной из них, в «Повести о том, как один мужик двух генералов прокормил», присутствуют черты своеобразной пародии, травестийного переиначивания одного классического текста. Текста, хорошо известного детям отнюдь не только “изрядного возраста”, но и среднего школьного. Это знаменитый роман Д.Дефо «Робинзон Крузо».

Напомним в самых общих чертах фабулу щедринской «Повести…».

Два генерала, служившие “в какой-то регистратуре”, “по щучьему велению, по моему хотению очутились на необитаемом острове”. На остров генералы попали во сне: заснули, а на острове пробудились. Из всех благ цивилизации у них оказалось по ночной рубашке, по ордену да по одеялу.

Острое чувство голода заставило отправиться их на поиски пищи. “Пошёл один генерал направо и видит — растут деревья, а на деревьях всякие плоды. Хочет генерал достать хоть одно яблоко, да все так высоко висят, что надобно лезть. Попробовал полезть — ничего не вышло, только рубашку изорвал. Пришёл генерал к ручью, видит: рыба там, словно в садке на Фонтанке, так и кишит, и кишит.

<…>

Зашёл генерал в лес — а там рябчики свищут, тетерева токуют, зайцы бегают.

— Господи! еды-то! еды-то! — сказал генерал, почувствовав, что его уже начинает тошнить”.

Генералы словно оказываются в утраченном людьми земном Раю, в Эдеме: так изобилен всяческой живностью и плодами этот остров. Но — увы! — генералы столь невинны, столь девственны в практических знаниях о жизни, столь не приспособлены к ней, что не могут ни вкусить яблока, ни полакомиться аппетитной рыбкой…

Между генералами завязывается печальный разговор.

“— Кто бы мог подумать, ваше превосходительство, что человеческая пища, в первоначальном виде, летает, плавает и на деревьях растёт? — сказал один генерал.

— Да, — отвечал другой генерал, — признаться, и я до сих пор думал, что булки в том самом виде родятся, как их утром к кофею подают!

— Стало быть, если, например, кто хочет куропатку съесть, то должен сначала её изловить, убить, ощипать, изжарить… Только как всё это сделать?”

Предметы из мира цивилизации, детали одежды, отличающей человека от животного и от “дикаря”, превращаются в их сознании в вожделенные блюда: один невзначай роняет, что съел бы от голода собственный сапог; другой уже совершенно всерьёз пускается в рассуждение о питательных свойствах перчаток.

Наконец голод доводит генералов до озверения: “Вдруг два генерала взглянули друг на друга: в глазах их светился зловещий огонь, зубы стучали, из груди вылетало глухое рычание. Они начали медленно подползать друг к другу и в одно мгновение ока остервенились. Полетели клочья, раздался визг и оханье; генерал, который был учителем каллиграфии, откусил у своего товарища орден и немедленно проглотил. Но вид текущей крови как будто образумил их”.

Орден, который один из генералов откусил у другого, — деталь гротескная. Откусить можно часть тела (палец, ухо…). Нарушение смысловой сочетаемости слов рождает ассоциации между наградой и частью тела: орден как бы стал принадлежностью плоти генерала. Находящаяся сразу вслед за известием об откушенном ордене фраза о потёкшей крови эти ассоциации словно бы подкрепляет: можно понять так, что кровь потекла из раны, оставшейся именно на месте откушенного ордена.

Но в естественном мире необитаемого острова знаки отличия, указания на место в иерархии власти теряют всякий смысл, а откушенным орденом сыт не будешь…

Спасает положение на первый взгляд совершенно нелепая мысль одного из генералов: нужно отыскать мужика, он поможет, он накормит. Как ни странно, мужик на необитаемом острове и впрямь оказывается. Он-то генералов накормил (и даже “до того изловчился, что стал <…> в пригоршне суп варить”), корабль им построил и в милый Петербург, на родную Большую Подьяческую доставил.

Комизм и пародийность фигуры чудесного мужика очевидны. С одной стороны, Салтыков-Щедрин пародийно переиначивает мотив обретения героем чудесного помощника, характерный для народных волшебных сказок. Щедринский “мужичина” наделён таким же сверхъестественным даром, что и какой-нибудь Серый Волк или Баба-яга. Но в отличие от героя фольклорных сказок, которому помощник чем-то обязан (например, волк — жизнью), у мужика нет ни малейших оснований быть признательным генералам. За всё хорошее, для них сделанное, они его “тунеядцем” “потчуют”, велят свить верёвочку, которой его привязывают, чтоб не сбежал, да напоследок “щедро” одаривают рюмкой водки и пятаком серебра. По логике щедринской сказки, было бы не в пример лучше, если б генералы друг друга съели: толку от них обществу никакого, а вред немалый — большую пенсию получают.

С другой стороны, автор «Повести…» горько смеётся над долготерпением мужика (русского народа), раболепно служащего “господам”. С третьей — в сказке пародируются официальные и официозные представления о мужике (народе) как вечной и неколебимой опоре власти, государства: он верный, он вывезет, он сдюжит.

Но есть у сюжета «Повести…» ещё один пародийно осмысленный подтекст — уже упомянутый роман о Робинзоне Крузо. Сюжет книги Д.Дефо — история торжества человеческого разума, воли и трудолюбия, история победы человека над самим собою и над природой. Конечно, Робинзон Крузо очутился на необитаемом острове не с голыми руками. Но ведь двум генералам никакие орудия труда, никакие инструменты бы не помогли.

Один из исполненных смысла мотивов английского романа приключений — примирение человека из мира цивилизации (Робинзона Крузо) с дикарём, приобщение дикаря Пятницы к цивилизации, пусть и неглубокое. Это приобщение проявляется, в частности, в даровании аборигену имени.

В сказке Щедрина всё наоборот — кроме мотива попадания на необитаемый остров. (Кстати, и у Салтыкова-Щедрина, и у Дефо “необитаемость” его относительна — на “генеральском” острове где-то в кустах скрывается мужик, а “робинзоновский” остров регулярно навещают дикари.) Генералы не могут ничего. Очень скоро животное начало в них торжествует над человеческим, и они пытаются сожрать друг друга. Выручает их мужик, который для двух отставных чиновников регистратуры — вылитый дикарь. Мужик, между прочим, и действует “по-дикарски”: по деревьям лазает, огонь добывает трением. Знаки цивилизации в щедринской сказке — это, прежде всего, ордена, и они на первый взгляд полностью дискредитированы. Одеяла, ночные рубашки, оказавшиеся у незадачливых “робинзонов”, — сами по себе вещи полезные, но на острове, кажется, тоже совершенно не нужные. Полезнее были бы, в силу их съедобных свойств, сапог и перчатки, но их-то у генералов как раз и нет. “Культурная” же беседа насытившихся генералов о происхождении языков (было ли причиной разделения языков Вавилонское столпотворение) и о реальности Всемирного потопа представлена как бестолковая болтовня, как пустопорожнее “философствование” в духе Кифы Мокиевича из «Мёртвых душ» Н.В. Гоголя (отчего птица родится в яйце, а зверь нет?).

В определённом смысле слова в сказке Салтыкова-Щедрина демонстрируется превосходство природного начала (мужик и его способности) над началом цивилизации. Ничего удивительного в этом нет: острая критика цивилизации (в частности, знаковости, семиотичности как её основы) и апелляция к естественности были присущи “нигилистам”, во многом родственным Салтыкову-Щедрину в культурном и идеологическом отношении. Сам автор «Повести…» представлял человеческую историю цепью нескончаемых вредных “глупостей” и “кровопролитиев” («История одного города», сказка «Медведь на воеводстве»). Считать такое изображение — пародирование истории — одной лишь сатирой на российскую власть, преимущественно современную писателю, не стоит. Это всё-таки ещё и сатира на цивилизацию — наподобие противопоставления порочных людей-йэху добродетельным лошадям-гуигнгнмам в «Путешествиях Гулливера» (часть четвёртая, «Путешествие в страну гуигнгнмов») Дж. Свифта — современника Дефо, выразившего скептически-пессимистический взгляд на цивилизацию.

Однако одновременно сказка Салтыкова-Щедрина оказывается ещё язвительнейшей пародией на представления о блаженном существовании “естественных людей” — дикарей, прежде всего на характеристику “естественного”, до-общественного и до-государственного состояния, содержащуюся в знаменитом трактате Ж.-Ж. Руссо «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми». Приведём достаточно пространную цитату — она необходима: “Одни будут господствовать с помощью насилия, другие будут изнемогать, будучи вынуждены подчиняться всем прихотям первых. Вот как раз то, что наблюдаю я среди нас, но я не вижу, как можно говорить это же о дикарях, которым было бы совсем даже нелегко втолковать, что такое порабощение и господство. Человек, конечно, может завладеть плодами, которые собрал другой, дичью, которую тот убил, пещерою, что служила ему убежищем, но как сможет он достигнуть того, чтобы заставить другого повиноваться себе? и какие могут быть узды зависимости между людьми, которые ничем не обладают? Если меня прогонят с одного дерева, то мне достаточно перейти на другое; если меня будут тревожить в одном месте, кто помешает мне пойти в другое? Если найдётся человек, столь превосходящий меня силою и, сверх того, столь развращённый, столь ленивый и столь жестокий, чтобы заставить меня добывать для него пищу, тогда как он будет пребывать в праздности, ему придётся поставить себе задачей ни на один миг не терять меня из виду и, ложась спать, с превеликою тщательностью связывать меня из страха, чтобы я не убежал и не убил его, то есть ему придётся добровольно обречь себя на труд гораздо более тяжкий, чем тот труд, которого он захотел бы избежать, и чем тот труд, который он взвалил бы на меня. Если же, несмотря на всё это, бдительность его ослабнет хоть на минуту? Если внезапный шум заставит его повернуть голову? я пробегу двадцать шагов по лесу — и вот уже оковы мои разбиты, и он не увидит меня больше никогда в жизни”.

Эти рассуждения Руссо резюмирует так: “Даже если не вдаваться более в эти ненужные подробности, каждому должно быть ясно, что узы рабства образуются лишь из взаимной зависимости людей и объединяющих их потребностей друг в друге, и потому невозможно поработить какого-либо человека, не поставив его предварительно в такое положение, чтобы он не мог обойтись без другого: положение это не имеет места в естественном состоянии, и потому каждый свободен в этом состоянии от ярма, а закон более сильного там не действителен” (Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре. Трактаты / Пер. с франц. А.Д. Хаютина. М., 1998. С. 103–104).

В «Повести…» Салтыкова-Щедрина всё не так. С точностью “до наоборот”. Генералы физически слабее мужика, но он безропотно им подчиняется. “Дикарь” сам вьёт для себя верёвку, которой его привязывают два отставных крупных чиновника. “Мужичина” мог бы убежать или взобраться на дерево, но никогда не сделает этого. Генералы всецело зависят от мужика, а он никак не зависит от них. Но “дикарь” подчиняется, а господа господствуют. Генералы — они и на необитаемом острове генералы.

Таков невесёлый смысл этой сказки, заключающей в себе, возможно, больше правды, чем и приключенческий роман, чем и философский и социальный трактат.

Рубрики:  Рефераты. Конспекты по литературе

Метки:  

Заголовок

Понедельник, 31 Августа 2009 г. 18:53 + в цитатник

М. Е. Салтыков-Щедрин (1826-1889)

Великий русский писатель-сатирик Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин родился в семье помещика-крепостника в селе Спас-Угол Тверской губернии (Калининская область). По словам самого писателя, он «воспитан крепостными мамками», «обучен грамоте крепостным грамотеем». «Все ужасы вековой кабалы... видел в их наготе».

Уже в это время у наблюдательного и чуткого подростка пробуждается протест против жестокости и бесчеловечности, процветавших в самодержавно-крепостнической России.

Учился Салтыков сначала в Москве, а затем в Петербурге, в Царскосельском лицее, где готовили царских чиновников. В лицее он встретил будущего революционера и социалиста М. В. Петрашевского, который стал впоследствии его «незабвенным другом и учителем».

В своих первых произведениях Салтыков выступил против социального неравенства. Герою его повести «Запутанное дело» (1848) общественный строй России представлялся в виде огромной пирамиды из людей, в самом основании которой бедняки, задавленные непосильными тяготами жизни.

Николай I нашел в повести «стремление к распространению революционных идей, потрясших уже всю Западную Европу». Он сослал в 1848 г. молодого писателя в Вятку. Только после смерти царя, в 1855 г., Салтыков смог возвратиться в Петербург.

В 1857 г. вышла новая книга Салтыкова — «Губернские очерки» под псевдонимом — Щедрин. «Губернские очерки», направленные против помещичьего гнета и чиновничьего произвола, читала вся грамотная Россия. Книга показала, что годы ссылки не сломили волю писателя. В этой книге он создал сатирические образы дворян, купцов, чиновников. Жгучая насмешка над угнетателями сочеталась у Щедрина с болью за страдания народа. Автора «Губернских очерков» Чернышевский назвал писателем «скорбным и негодующим».

В 60-е годы великий сатирик решительно выступил против самодержавия в своей знаменитой книге «История одного города» (1869 — 1870), в которой стремился разрушить веру народа в «доброго царя». Вымышленный провинциальный город Глупов — это как бы царская Россия в миниатюре.

1660-1.jpg

М. Е. Салтыков-Щедрин. Портрет работы И. Н. Крамского. 1879 г.

В глуповских градоначальниках сатирик показал характерные черты русской самодержавной власти: грабеж и беззаконие, прикрытые законом; враждебное отношение к прогрессу, просвещению, свободе. При этом Салтыков-Щедрин смело использовал выдумку, преувеличение, фантастику. Градоначальника Брудастого, например, он наделил головой, которая снималась, как шляпа, а внутри имела «органчик», выкрикивавший слова: «Не потерплю!», «Разорю!» Этих слов было достаточно Брудастому для управления Глуповым. Брудастому все человеческое чуждо, ибо он сам не человек, а машина. При нем в Глупове «хватают и ловят, секут и порют, описывают и продают». Это и происходило в России, как до реформы 1861 г., так и после нее.

Враждебность самодержавия историческому прогрессу и благополучию народа Щедрин наиболее ярко выразил в гиперболическом образе градоначальника Угрюм-Бурчеева. Этот тупой правитель хотел превратить Глупов в большую казарму, глуповцев — в рабов: они должны были вставать, ложиться спать по сигналу, ходить на работу в строю, пахать и боронить по команде. Праздников не полагалось. Не полагалось радостей, песен, веселья. «Зачем?» — спрашивал угрюмый деспот.

Стремясь пробудить у читателя презрение к самодержавному строю, писатель показал глуповских правителей не только жестокими, но и смешными. Уже фамилии градоначальников указывают на их ничтожность: Прыщ, Бородавкин.

В «Истории одного города» Щедрин нарисовал ужасающую картину народного бесправия, горя и нищеты.

1660-2.jpg

Иллюстрация В. Милашевского к «Пошехонской старине» М. Е. Салтыкова-Щедрина.

1660-3.jpg

«Он шел впереди, сметая с лица земли все, что не успевало посторониться с дороги». Иллюстрация Л. Ройтера к роману М. Е. Салтыкова- Щедрина «История одного города».

Писатель прекрасно понимал, что самодержавный строй опирается на буржуазию и помещиков. В «Благонамеренных речах» (1872 — 1876), «Убежище Монрепо» (1878 — 1879) сатирик создал типы буржуазных хищников: Дерунова, Колупаева, Разуваева. Они приобретают богатства мошенничеством, преступлениями. Все это, однако, не мешает им быть в глазах властей опорой самодержавия.

Глазами русского передового человека видит Салтыков-Щедрин европейское общество. В его книге «За рубежом» (1880 — 1881) перед читателем проходит буржуазная Германия с чванливой военщиной, наглой проповедью презрения к другим народам; Франция — с парламентом-говорильней.

Ленин назвал классической сатирическую характеристику буржуазной Франции у Щедрина: «Щедрин классически высмеял когда-то Францию, расстрелявшую коммунаров, Францию пресмыкающихся перед русскими тиранами банкиров, как республику без республиканцев».

Щедрин всю жизнь вел борьбу с помещичьим строем. Среди произведений великого сатирика, обличающих барский эгоизм, жадность и бессердечие помещиков-дворян, их высокомерно-жестокое отношение к народу, романы «Господа Головлевы» (1875 — 1880) и «Пошехонская старина» (1887 — 1889) занимают особое место.

С особенной психологической глубиной раскрыт писателем процесс вырождения дворянства и распада барской семьи в романе «Господа Головлевы». В нем отразились дореформенная и пореформенная эпохи. Три поколения семьи Головлевых проходят перед читателем — люди, непригодные к труду, душевно опустошенные, кончающие одни пьянством, другие самоубийством. Головлевы прежде всего собственники. Они ненавидят и боятся друг друга. Идет непрестанная семейная война. Здесь не жалеют ни больных, ни слабых, ни умирающих.

1660-4.jpg

«Порфирий Владимирович берет лист бумаги, вооружается счетами, а костяшки так и прыгают под его проворными руками». Иллюстрация В. Милашевского к роману М. Е. Салтыкова-Щедрина «Господа Голов левы».

В образе Иудушки Салтыков-Щедрин особенно полно и глубоко раскрыл социально-психологический процесс разрущения личности помещика-собственника. Иудушка — лицемер, он не живет, а играет роль то любящего сына, то нежного отца, то заботливого брата и всегда честного и бескорыстного человека. В действительности для него нет ничего святого, дорогого. Он обкрадывает мать, глумится над умирающим братом, одного сына доводит до самоубийства, другого — до ссылки, а от третьего отказывается. Блестящий мастер психологического анализа, Щедрин показывает нарастающее душевное опустошение Иудушки, которое приводит его к позднему и бесплодному, а потому особенно мучительному раскаянию. Опустошенность Иудушки, его лицемерие раскрываются в романе и в великолепной по мастерству речевой характеристике героя: Иудушка необычайно многословен, сладкоречив. «Словами-то он сгноить человека может», — говорит об Иудушке староста. Образ Иудушки имеет мировое значение, потому что в нем воплощено лицемерие и жестокость не только русского помещика, но и человека-собственника вообще.

В 80-х годах, когда царизм стал особенно жестоко преследовать передовую литературу, был закрыт редактируемый Щедриным демократический журнал «Отечественные записки». Нужно было найти новые формы общения с широким читателем и обойти цензуру. Щедрин обращается к сатирической сказке. Он использовал отдельные образы и приемы народной сказки (образ Волка — дворянина, Льва — царя; прием троекратного повторения), но его сказка не была подражанием. Сатира в ней приобрела политический характер. Щедрин обличает царя в образе злого и глупого Орла, который не способен одолеть даже азбуку («Орел-меценат»). Не лучше царя и столпы царской власти: министр Осел, тупой губернатор Медведь («Медведь на воеводстве»). Грабителя-помещика и хищника-буржуа сатирик заклеймил в образе кровожадного Волка («Бедный Волк»). Трагедию народных масс писатель передал в сказке «Коняга». Сказки Щедрина изумляют умением писателя в небольшом по размерам произведении выразить важные идеи и наблюдения.

В 80-е годы Щедрин написал роман «Современная идиллия», где высмеял и разоблачил всякого рода негодяев на службе у царизма, тех, кто осуществлял политический гнет в стране, трусость либеральной интеллигенции, продажность прессы. В книге «Мелочи жизни» (1886) писатель показал трагедию жизни «маленьких», рядовых людей. Творческий путь Щедрина завершился замечательным автобиографическим романом «Пошехонская старина» (1887 — 1889), в котором он нарисовал страшные картины крепостного быта.

Художественный гений Салтыкова-Щедрина многогранен, но высочайших вершин он достиг именно в сатире. Он сумел в гиперболизированных образах своих сатир передать бесчеловечность, тупость и историческую обреченность господствующих классов. Фантастическое у Щедрина — художественный прием, в его основе всегда лежат реальные факты. Когда Щедрин, например, рассказывал, как градоначальник Брудастый по ночам пил кровь у сонных обывателей, то читатель понимал, что речь идет о кровопийце-самодержце.

Щедрин неистощим и изобретателен в средствах обличения и насмешки над угнетателями народа. Своим персонажам он дает комические фамилии (Дыба, Удав, Перехват-Залихватский, Толстолобов), клички и прозвища (продажную газету называет «Чего изволите?», буржуазного репортера — Подхалимов). Он блестящий мастер пародии; царские законы, указы, правительственные газеты становятся объектом его пародий. В борьбе с цензурой Щедрин выработал иносказательную манеру повествования, так называемую эзопову речь, насыщенную намеками, словечками, смысл которых легко разгадывался читателем.

Голос Щедрина дошел до народа. «Мы узнали и полюбили сочинения... Михаила Евграфовича, — писали тифлисские рабочие в 1889 г. — Дух его всегда будет жить между нами, в его бессмертных рассказах: будет ободрять нас на хорошее, общее дело, на борьбу против зла, угнетения и на поиски правды и света».

Сатира Щедрина оказала благотворное влияние на творчество советских писателей: В. В. Маяковского, И. А. Ильфа, Е. П. Петрова и других.

Рубрики:  Произведения и иллюстрации к ним

Метки:  

"Как один мужик двух генералов прокормил"

Понедельник, 31 Августа 2009 г. 18:33 + в цитатник

http://rutube.ru/tracks/tag.html?t=%CD%D5%CC%D8%D4%C6%C9%CC%D8%CD

Мультфильм по сказке "Салтыкова -Щедрина "Как один мужик двух генералов прокормил". Салтыков - Щедрин.


Без заголовка

Понедельник, 31 Августа 2009 г. 18:21 + в цитатник

Drazenka Kimpel - Галерея работ замечательного иллюстратора, 2d художницы из Флориды. Drazenka Kimpel родилась и выросла в Хорватии. Еще с детства учителя заметили и развивали в ней любовь к искусству и талант в живописи. Эмигрировав в Соединенные Штаты, молодая художница оценила возможности компьютерных технологий и превнесла их в свое творчество, начав эксперементировать с различными программами и техниками.На данный момент художница живет во Флориде, работая иллюстратором и дизайнером в компании своего мужа Magicgate Software Inc

 

 

 
 
 
 
 
 
 
Рубрики:  Жанр фэнтези



Процитировано 2 раз

Поиск сообщений в Алевтина_Князева
Страницы: 2510 ... 26 25 [24] 23 22 ..
.. 1 Календарь