-Метки

"а на меньшее я не согласен" - николай носков "гений поведения" "международный день кошек" "роза" мятлева тургенева и северянина "янки при дворе «короля roshen’a» - 2" ... почему путин медлит с заменой элиты а здесь какая-то свирель поет надрывно а пофигизм лечится? актёр на троне александра - саша - шура алла пугачёва и максим галкин с детьми в зоопарке аллегория глупости англосаксы в борьбе за щастье россии бедная и бесперспективная бесогонtv. «кого растим?» битва за русские земли которая нам предстоит боярский пир в живописи в. авагян: в.авагян: "они грызут человечество!" валькирии весна в картинах русских художников волшебные тени впервые россия ведёт войну все нити сирийского конфликта собраны в россии вы к нам сюда с каким же интересом? ганс христиан андерсен. цветы маленькой иды. грядущая «жатва 2018»: отделение плевел от зерен если бог хочет наказать еще только собираются «встати» и «добувати» жалко забытое чудо художника василия поленова заклятые друзья закон и порядок зачем рф покупает американские облигации зачем сивке бурка зинаида гиппиус. "шёл" иван грозный. мать ивана грозного интересные факты о мужском теле как менялась политическая система россии каков истинный лик западной демократии? катастрофа западной цивилизации константин паустовский. «исаак левитан» край одичалых кто станет следующим lehman brothers? либералы леваки фрики жулики бесноватые... любовь как черная кошка в тёмной комнате миф об "отце русской демократии" андрее сахарове мифология мезоамерики многие тайны мозга уже не тайны музальбом. песня. невероятный самарканд немецкие свиньи нытики об украинском землячестве в российском инфополе однако до дна ещё далеко и «дали будэ»… одностишия анатоля мухтиярова олимпийский ловелас оон - площадка для грязных политических игр остров невезения в океане есть от чего умер ленин офорты и живопись и.и. шишкина памятка для боевых троллей госдепа песни. дежавю. плато путорана – край тысячи озёр и водопадов плейлист "jazazamor" поклонение солнцу рождённым хаосом полифем акид и галатея поляки строго предупреждают помните женщину попытка натянуть сову на глобус посол россии о вассалах почему весь мир бежит от доллара радио. классика. разгильдяйство по-европейски реванш "первого управления" революционер ленин и контрреволюционер сталин релакс ретротанго россия русские в париже самый вменяемый текст про ход сво свет всегда торжествует над мраком свободы и воли еще нет смерть святогора сотрудничество россии и ирана: страхи запада стадо – тоже общество. только баранье. сюрреализм. владимир куш. сядь рядком потолкуем ладком. тайны «азовстали» танго танго. 1-2-3 татьяна кабанова. белое танго. тонко трамп три фронта россии и наше одиночество на них уходя гасите всех художник caitlin hackett. сюр. шакалы над свиньёй шансон татьяны кабановой ярость эрдогана великолепного

 -Я - фотограф

К сказке Льюиса Кэрролла "Алиса в Стране Чудес"

 -Подписка по e-mail

 

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Алевтина_Князева

 -Рубрики

 -Интересы

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 06.08.2009
Записей:
Комментариев:
Написано: 113628





Позвони мне, позвони...

Воскресенье, 30 Августа 2009 г. 07:20 + в цитатник

      Почему мужчины скрывают свои чувства и изображают полное безразличие? Зачем они вечно изображают из себя крутых парней и пытаются показаться суровее, чем есть на самом деле? Оказалось, что они ведут себя подобным образом потому, что чувствуют, что должны это делать, особенно в общении с женщинами.
      Женщины часто удивляются, почему мужчины так долго не звонят. К примеру, парень берет у девушки номер телефона, а звонит только через шесть дней. Потом он приглашает ее на свидание и не звонит еще пять дней. А несчастная девушка тем временем чешет в затылке и спрашивает себя: «Что бы это значило?»

Женщины часто подавляют мужчин, поэтому те используют оборонительную тактику выжидания. В начале отношений он все рассчитывает. Мужчина хочет быть рациональным, а не эмоциональным, поскольку для него очевидно, что эмоциональность — это признак слабости. Во вторник он говорит себе: «Думаю, я позвоню ей в четверг». Большинство мужчин даже не догадывается, что женщины предпочли бы услышать их звонок во вторник.

Почему же мужчины так поступают? Они ведут себя подобным образом, чтобы «сохранить лицо» и создать у себя впечатление, что именно он контролируют ситуацию. Симпатичный парень по имени Стивен поразил меня своей мудростью. Он сказал: «Пока ты ведешь себя с женщиной спокойно, так, словно тебе нет до нее особого дела, все нормально. Но стоит тебе показать, что женщина важна для тебя, она немедленно чует это и начинает относиться к тебе совершенно иначе». Вот почему мужчины выжидают и не звонят. Им кажется, что женщины не уважают мужчин, которые проявляют слабость или уязвимость.

Вы не должны воспринимать такое поведение на личном уровне. Пускай мужчина не звонит день-другой. Очень часто, когда вам кажется, что ему нет до вас дела, на самом деле мужчина делает вам неявный комплимент: он так сильно вас хочет, что не хочет этого демонстрировать. В других случаях мужчины отступают намеренно, чтобы посмотреть на вашу реакцию. Им хочется узнать, насколько они важны для вас. Если вы мне не верите, читайте дальше.

 

Вот что придумали эти хитрые дьяволы:

1. «Мужчины хотят, чтобы женщины думали, что у них масса подружек, хотя на самом деле это может быть совершенно не так. Мужчины преувеличивают. Они считают, что так будут более привлекательными для женщин».
2. «Да, мужчины часто строят из себя крутых. Им кажется, что так они будут для женщин более привлекательными. Я знаю некоторых парней, которые встречаются не с самыми красивыми женщинами только для того, чтобы заставить своих настоящих подружек понервничать».
3. «Мужчины не хотят признаваться в том, что женщина их контролирует. Им обидно думать, что женщина так много для них значит. Мы не хотим терять контроль над самими собой».

Принцип привлекательности:

В начале отношений вы должны обращать внимание только на то, как часто мужчина с вами общается, так как он может скрывать своп эмоции довольно долго.

4. «В начале отношении я могу довольно долго не звонить девушке, потому что не хочу казаться слишком влюбленным».
5. «Мужчины точно так же эмоциональны, как и женщины. Они просто не показывают своих чувств, потому что общество не поощряет их к этому. Мужчина должен всегда держать себя в руках».
6. «Когда женщина ведет себя независимо и спокойно, это пугает мужчину. Женщины могут сокрушить мужчин, хотя и не догадываются об этом. А что, если она просто уйдет? Это пугает мужчину до полусмерти».
7. «Если мужчина действительно влюблен в женщину, он изо всех сил будет делать вид, что она ему безразлична. Редкий мужчина упадет перед женщиной на колени и начнет рыдать».
8. «Разумеется, мужчины изображают из себя крутых... Им хочется, чтобы женщины больше ими заинтересовались. Мы хотим нравиться женщинам и не хотим казаться им слабыми и влюбленными. Если показать женщине, что ты в нее влюблен, она сразу же захочет загнать тебя под каблук».
9. «Иногда в начале отношений мужчина делает вид, что женщина мне безразлична. Долго не звонит, чтобы поддержать ее интерес. Ни один парень не хочет казаться безумно влюбленным».
10. «Мужчина гораздо зависимее в сексуальном плане. Женщина может контролировать свои сексуальные желания, мужчинами же они полностью владеют».
11. «Мужчины ведут себя так, чтобы заинтересовать женщин. Большинство мужчин полагает, что женщины предпочитают крутых, грубых, «плохих» парней».
12. «Если проявить слабость, то ею немедленно воспользуются. Некоторые мужчины считают, что стоит им раскрыться, как женщины немедленно используют полученную информацию против них».
13. «Если позволить женщине узнать, что в вашей жизни давно не было подружки, у нее сложится впечатление, что вы уже отчаялись и готовы встречаться с любой».
14. «Женщины контролируют отношения, потому что они могут контролировать свои сексуальные желания. На самом деле женщины обладают гораздо большей силой, чем им кажется. Многие мужчины считают себя под каблуком у женщин».
15. «Когда мужчина изображает из себя крутого парня, он хочет произвести на женщину впечатление своей силой и энергией. Он просто пытается играть по правилам. Ни один мужчина не хочет, чтобы его считали маменькиным сынком и слабаком».

Принцип привлекательности:

Мужчина относится к женщине точно так же, как к другим мужчинам. Он изображает из себя крутого парня, потому что не хочет показаться слабым или отчаявшимся.

 

Лукавый Ангел

 

Рубрики:  Сам себе психолог

Метки:  


Процитировано 3 раз

С любовью к животным. С любовью к животным. Пастельная живопись. Лесли Харрисон (Lesl

Суббота, 29 Августа 2009 г. 15:05 + в цитатник

 Пастельная живопись. Лесли Харрисон (Lesley Harrison)

 (500x375, 67Kb)

«Я родилась с любовью к животным. Кажется, она у меня в крови», - так говорит о себе американская художница Лесли Харрисон (Lesley Harrison). Лесли профессионально рисует вот уже в течение 33 лет. Она сумела объединить любовь к животным со страстью к живописи, результатом чего стала прекрасная серия картин животных, изображая которых, художнице удается не только поймать дух каждого из них, но и передать зрителю индивидуальность, грацию и силу каждого животного.

 (500x375, 78Kb)


 (500x374, 52Kb)


 (500x377, 49Kb)

Лесли Харрисон - один из лучших мастер пастельной живописи. Ее живые и красочные работы часто путают с картинами, написанными масляными красками, или даже с фотографиями. Чтобы достичь наибольшей степени реалистичности, Харрисон работает на велюровой бумаге, которая сглаживает линии и цвет, но также использует и песчаную бумагу, где заостряются самые важные детали.
В 1975 году, когда Лесли Харрисон взяла в руки пастельный карандаш, она поняла, что это любовь на всю жизнь. К 1983 году она продала достаточно картин, чтобы уволиться с работы и жить, полностью отдаваясь творчеству.
Овладеть мастерством рисования пастелью достаточно сложно, но американская художница в этом преуспела и заслужила несколько профессиональных наград за превосходную технику исполнения. Она также является членом Общества пастельной живописи в Америке.

 (500x375, 65Kb)


 (500x374, 47Kb)


 (500x375, 63Kb)


 (500x374, 54Kb)

Рассказывая о себе, Лесли Харрисон признается, что ей очень повезло, потому что людям нравится то, что она рисует, и они покупают ее работы. Пару раз она наблюдала, как зрители просто стояли пред ее картинами и плакали под наплывом эмоций. Чего же больше может желать художник? Ведь это самый большой подарок. Ее работы ценят и любят по одной простой причине: все, что создано от души затрагивает души и сердца других. Каждого животного Лесли изображает как личность, не важно, кот это, волк или лошадь. Она хочет передать зрителю тот дух и эмоции, которые животные пробуждают в ней.
 (500x374, 59Kb)


 (500x375, 78Kb)


mapo HoliMerodu

Рубрики:  Живопись



Процитировано 2 раз
Понравилось: 2 пользователям

Autumn landscape. В ажуре.

Суббота, 29 Августа 2009 г. 14:33 + в цитатник
Рубрики:  Живопись

Метки:  

Картины Johanna Harmon Site. Импрессионизм.

Суббота, 29 Августа 2009 г. 12:50 + в цитатник

Johanna Harmon Site, родилась в 1968 году в Milwaukee,Wisconsin. К 20 годам она стала брать уроки живописи в Scottsdale Artists' School, принимала участие в семинарах Denver Art Students League and the Fechin Art Institute in Taos. В конце 90-х она переехала с мужем в Колорадо и в 30 лет она создала студию у себя дома, чтобы посвящать свое время живописи.

Навыки Johanna Harmon точны и красивы. Рисунок всегда был ее страстью, и в течение прошлого десятилетия, она преуспела в том, чтобы повернуть власть цвета, света и тени в эффективные инструменты, которые оживляют истории на ее холсте. Ее сложная живописная манера добавляет движение и энергию картинам и образам которые она рисует.











































































































Импрессионизм

Написано

Gallery_Nikole Прочитать цитируемое сообщение
Рубрики:  Живопись

Метки:  

Понравилось: 1 пользователю

Маркиза де Помпадур - любовница короля

Суббота, 29 Августа 2009 г. 09:56 + в цитатник

ДЕТСТВО: СЧАСТЬЕ В ЖИЗНИ ПРЕДСКАЖЕТ ГАДАНЬЕ
Жанна Антуанетта Пуассон родилась в 1721 году. До сих пор не вполне ясно, кто был настоящим отцом девочки: лакей, выбившийся в интенданты, на новой должности проворовавшийся и сбежавший от правосудия, бросив семью; или дворянин Норман де Турнэм, регулярно дававший деньги на содержание и обучение маленькой Жанны.
Когда девочке исполнилось 9 лет, мать решила отвести ее к одной из самых знаменитых гадалок того времени - госпоже Лебон. Гадалка внимательно посмотрела на хрупкую, некрасивую девочку и произнесла пророчество: "Эта малютка в один прекрасный день станет фавориткой короля!"

 

Маркиза де Помпадур

ОТРОЧЕСТВО: СТАВКА БОЛЬШЕ ЧЕМ ЖИЗНЬ
Итак, Жанне Антуанетте 19 лет, она не красива, не богата, не отличается крепким здоровьем. Каковы ее шансы составить приличную партию? Как ни странно, но жених для Жанны нашелся достаточно быстро - некий Шарль де Этиоль, племянник Нормана де Турнэма. Шарль, конечно, не сказочный принц, но он из хорошей семьи, к тому же богат. Другая бы руками и ногами ухватилась за такое предложение, другая, но не Жанна Антуанетта. Она тянет и тянет с окончательным ответом. Причина? Предсказание, сделанное мадам Лебон 10 лет назад. Какой Шарль, если в перспективе может быть король?

 

Маркиза де Помпадур

ДИАНА-ОХОТНИЦА: ПЕРВАЯ ПОПЫТКА
Чтобы стать любовницей короля нужно для начала, чтобы король тебя увидел. Юная Жанна начинает регулярно ездить в Сенарский лес, где имел обыкновение охотиться король. Первый раз король проехал мимо, второй раз остановился и внимательно посмотрел на мадемуазель Пуассон... После чего к ее матери пришел человек, передавший "просьбу" маркизы де Шатору (тогдашней фаворитки Людовика) "избавить короля от назойливого внимания мадемуазель Пуассон".
Это был крах ее надежд. Жанна выходит замуж за Шарля де Этиоля, но короля из списков не вычеркивает. Ведь гадалка не сказала, что она будет королевой, она будет фавориткой, значит, нужно быть как можно ближе к двору.

ДИАНА-ОХОТНИЦА: ВТОРАЯ ПОПЫТКА
В 1744 году неожиданно умирает маркиза де Шатору. Двор начинает лихорадить, сколачиваются "партии" в поддержку той или иной кандидатуры на роль фаворитки.
В марте 1745 года на балу внимание короля привлекает молодая дама в костюме Дианы-Охотницы. Прелестная маска интригует его и... скрывается в толпе, предварительно уронив надушенный платочек.
Король, будучи галантным кавалером, поднимает платок, но, не имея возможности отдать его даме лично, бросает его через толпу. Конкурентки в трауре - платок брошен...

Людовик XV

Пару слов о характере мужчины, за которого велась столь упорная борьба: Людовик XV стал королем в пятилетнем возрасте. К моменту знакомства с Жанной де Этиоль 35-летний Людовик перепробовал все возможные наслаждения и потому... дико скучал. Жанна Ануанетта интуитивно угадала, чем зацепить пресыщенного короля.

ДИАНА-ОХОТНИЦА: ТРЕТЬЯ ПОПЫТКА, ЧУТЬ НЕ СТАВШАЯ РОКОВОЙ
О, женщины, просиживающие вечерами в ожидании телефонного звонка от "единственного и неповторимого", берите пример с маркизы де Помпадур: если обстоятельства к вам не благоволят, сами создайте благоприятные обстоятельства.
Что стоило Жанне получить место рядом с королевской ложей - история умалчивает. Но сколько бы она за это ни заплатила, дивиденды были получены почти мгновенно - король пригласил ее на ужин... В этот вечер Жанна допустила единственную ошибку, которая, впрочем, могла оказаться фатальной. В этот вечер она отдалась королю.

На следующий день Людовик, привыкший к определенной манере поведения "осчастливленных" им дам, приготовил несколько любезных фраз, чтобы раз и навсегда отбить охоту у претендентки. Наивный, он еще не знал, с кем связался.
Предусмотрительная Жанна подкупила одного из доверенных лиц короля. "Лицо" сообщило мадам, что король считает ее "не совсем бескорыстной", к тому же наследный принц, видевший Жанну в театре, нашел ее "несколько вульгарной".
Шли дни, а Диана-охотница так и не появлялась. Людовика стали посещать нормальные мужские сомнения - может быть, он не понравился ей в постели?

О, МОЙ КОРОЛЬ, Я ВСЯ ВАША
Наверное, родись Жанна Пуассон в другое время, она стала бы великой актрисой.
Следующая встреча короля и будущей фаворитки проходила в традициях крепкой мелодрамы. Жанна тайно (с помощью подкупленных лиц) пробралась во дворец и пала к ногам короля. Заламывая руки, она поведала Его Величеству о безумной страсти, которую она давно к нему питает, о той опасности, которая подстерегает ее в лице ревнивца-мужа (посмотрел бы Людовик на чахлого Шарля де Этиоля в роли ревнивого Отелло).
Это был гениальный ход - при таком раскладе скуки как не бывало. Король пообещал Жанне, что после возвращения из Фландрии, произведет ее в официальные фаворитки.

РОЖДЕНИЕ МАДАМ ДЕ ПОМПАДУР
14 сентября 1745 года Людовик официально представил двору свою новую подругу. Двор принял ее в штыки: она была не знатного рода, поэтому получила прозвище Гризетка (этим приближенные короля явно давали понять Жанне, что не видят разницы между ней и уличными девками). Чтобы положить конец кривотолкам, король присваивает своей фаворитке титул маркиза де Помпадур.

Как ни странно, но лучше всех к новой фаворитке отнеслась... супруга короля, урожденная Мария Лещинская. Очень набожная, очень правильная и совершенно равнодушная к сексуальным утехам королева (не удивительно - за первые 12 лет брака она родила королю 10 детей) почувствовала в Жанне родственную душу. Она не ошибалась - интимная сторона труднее всего давалась Жанне. Какие только афродизиаки она не перепробовала, чтобы соответствовать аппетитам своего любовника.

 

1001 НОЧЬ МАДАМ ДЕ ПОМПАДУР
О том, что у новой фаворитки "проблемы с темпераментом" очень скоро стало известно всем. Естественно, многие дамы сочли это знаком свыше и попытались оттеснить маркизу от царственного ложа. Но, "даже самая красивая девушка не может дать больше того, что имеет". А в арсенале маркизы был тысяча и один способ удержать короля - достаточно было развеселить его.
Она начинает покровительствовать талантливым людям, в ее гостиной король знакомится с выдающимися умами того времени. Изысканные беседы, прекрасное общество... Его Величеству не бывает скучно.

Именно при содействии маркизы Помпадур Вольтер обрел славу и достойное место академика и главного историка Франции, получив к тому же звание придворного камергера.
Именно с подачи маркизы в Париже создается Военная школа для сыновей ветеранов войны и обедневших дворян. Когда заканчиваются отпущенные на строительство деньги, маркиза вносит недостающую сумму. В октябре 1781 года в школу прибудет для обучения студент Наполеон Бонапарт.
В 1756 году в имении Севр маркиза закладывает завод по производству фарфора. Она принимала активное участие в работе над созданием севрского фарфора. Редкий розовый цвет, полученный в результате многочисленных экспериментов, назван в ее честь - Rose Pompadour.

УЖЕ НЕ ЛЮБОВНИЦА, НО ДРУГ
К 1751 году маркиза поняла, что не сможет долго удерживать внимание короля - рано или поздно он обратит свой взор на более молодых женщин - мадам де Помпадур берет это дело в свои руки.
Многочисленные любовницы отбираются под личным руководством маркизы. Но ни одна из них не задерживается дольше, чем на год.
Маркиза же познакомит Людовика с Луизон Морфи. Связь продлится два года, но однажды, решив, что теперь она может все, Луизон спросит Его Величество: "Как там поживает старая кокетка?" Через три дня Луизон вместе с дочерью, которую она родила от Людовика, навсегда покидает знаменитый домик в Оленьем парке.

ПОСЛЕ НАС ХОТЬ ПОТОП
Маркиза была женщиной весьма циничной, во всех сборниках афоризмов содержится ее знаменитое: "После нас? Хоть потоп".
Но этим не ограничивается ее «вклад» в культурное наследие человечества... Бриллианты, огранка которых называется "маркиз" (овальные камни), своей формой напоминают рот фаворитки. Шампанское разливается либо в узкие бокалы-тюльпаны, либо в конусообразные бокалы, появившиеся в эпоху правления Людовика XV - именно такой формы была грудь мадам де Помпадур. Маленькая сумочка ридикюль из мягкой кожа - тоже ее изобретение. Она ввела в моду высокие каблуки и высокие прически, потому что была маленького роста.
Наконец, она раскрыла секрет, над которым ломают голову все женщины мира - как удержать около себя мужчину в течение 20 лет, если он даже не муж, и у вас давно нет интимных отношений. К сожалению, эту тайну она унесла с собой в могилу.

Текст: Ирина Шанина

Источник: РОЛ
Рубрики:  Великие и просто знаменитые женщины мира

Метки:  


Процитировано 2 раз

Андрей Платонов (Климентов Андрей Платонович) (1899–1951)

Пятница, 28 Августа 2009 г. 22:00 + в цитатник

 

Андрей Платонов
(Климентов
Андрей Платонович)
(1899–1951)

Писатель, журналист.

Родился в Ямской слободе близ Воронежа. С 13 лет, после окончания церковноприходской, а затем городской 4-х классной школы работал поденщиком, мальчиком на складе, конторщиком, помощником машиниста. В 1918 г. поступает в Воронежский политехникум. В это время появляются в печати его первые стихи, рассказы и критические статьи. Участвует в Гражданской войне в отряде Особого назначения, вступает в РКП (б). После яркого дебюта – выхода в Москве в 1927 г. книги рассказов «Епифанские шлюзы»  – завоевывает известность в литературных кругах. Однако уже через два года, после появления в печати сатирических рассказов «Государственный житель»  и «Усомнившийся Макар», раскрывающих перспективы бюрократизации советского общества, был ошельмован рапповским руководством (Л. Авербах, А. Фадеев) как выразитель кулацких настроений, и все творчество Платонова было объявлено вражеским.

С этого времени до начала войны в печати появился лишь один сборник рассказов. Писатель буквально находится на грани нищеты, работая дворником в Литературном институте. После войны положение не изменилось. Лишь в начале 60-х годов появляются первые публикации рассказов и повестей писателя.

Однако, самые крупные произведения Платонова: «Ювенильное море», «Котлован», «Чевенгур»  остаются неизвестными широкому читателю, зато широко распространены в Самиздате. Парадоксально, но факт: в вышедшей в 1982 (!) году первой монографии, посвященной творчеству Платонова (В. Васильев, Андрей Платонов. Очерки жизни и творчества. М.: «Современник», 1982) о «Чевенгуре»  говорится только один раз в связи с отклонением литературным отделом МХАТа инсценировки романа, а «Котлован»  и «Ювенильное море»  даже не упоминаются.

Лишь в 1986 г. в «Знамени»  опубликовано «Ювенильное море», в 1987 г. – в «Новом мире»  «Котлован», и в 1989 г. в «Дружбе народов»  — «Чевенгур».

ЧЕВЕНГУР

 

<...>

Утром Саша и Захар Павлович отправились в город. Захар Павлович искал самую серьезную партию, чтобы сразу записаться в нее. Все партии помещались в одном казенном доме, и каждая считала себя лучше всех. Захар Павлович проверял партии на свой разум – он искал ту, в которой не было бы непонятной программы, а все было бы ясно и верно на словах. Нигде ему точно ни сказали про тот день, когда наступит земное блаженство. Одни отвечали, что счастье – это сложное изделие, и не в нем цель человека, а в исполнении исторических законов. А другие говорили, что счастье состоит в сплошной борьбе, которая будет длиться вечно.

– Вот это так! – резонно удивлялся Захар Павлович. – Значит, работай без жалованья. Тогда это не партия, а эксплуатация. Идем, Саш, с этого места. У религии и то было торжество православия...

В следующей партии сказали, что человек настолько великолепное и жадное существо, что даже странно думать о насыщении его счастьем – это был бы конец света.

– Его-то нам и надо! – сказал Захар Павлович.

За крайней дверью коридора помещалась самая последняя партия, с самым длинным названием. Там сидел всего один мрачный человек, а остальные отлучились властвовать.

– Ты что? – спросил он Захара Павловича.

– Хочем записаться вдвоем. Скоро конец всему наступит?

– Социализм, что ль? – не понял человек. – Через год. Сегодня только учреждения занимаем.

– Тогда пиши нас, – обрадовался Захар Павлович.

Человек дал им по пачке мелких книжек и по одному вполовину напечатанному листу.

– Программа, устав, резолюция, анкета, – сказал он. – Пишите и давайте двух поручителей на каждого.

Захар Павлович похолодел от предчувствия обмана.

– А устно нельзя?

– Нет. На память я регистрировать не могу, а партия вас забудет.

– А мы являться будем.

– Невозможно: по чем же я вам билеты выпишу? Ясное дело – по анкете, если вас утвердит собрание.

Захар Павлович заметил: человек говорит ясно, четко, справедливо, без всякого доверия – наверно, будет умнейшей властью, которая либо через год весь мир окончательно построит, либо поднимет такую суету, что даже детское сердце устанет.

– Ты запишись, Саш, для пробы, – сказал Захар Павлович. – А я годок обожду.

– Для пробы не записываем, – отказал человек. – Или навсегда и полностью наш, или – стучите в другие двери.

– Ну, всурьез, – согласился Захар Павлович.

– А это другое дело, – не возражал человек.

Саша сел писать анкету. Захар Павлович начал расспрашивать партийного человека о революции. Тот отвечал между делом, озабоченный чем-то более серьезным.

– Рабочие патронного завода вчера забастовали, а в казармах произошел бунт. Понял? А в Москве уже вторую неделю у власти стоят рабочие и беднейшие крестьяне.

– Ну?

Партийный человек отвлекся телефоном. «Нет, не могу, – сказал он в трубку. – Сюда приходят представители массы, надо же кому-нибудь информацией заниматься!»

– Что – ну? – вспомнил он. – Партия туда послала представителей оформить движение, и ночью же нами были захвачены жизненные центры города.

Захар Павлович ничего не понимал.

– Да ведь это солдаты и рабочие взбунтовались, а вы-то здесь при чем? Пускай бы они своей силой и дальше шли!

Захар Павлович даже раздражался.

– Ну, товарищ рабочий, – спокойно сказал член партии, – если так рассуждать, то у нас сегодня буржуазия уже стояла бы на ногах и с винтовкой в руках, а не была бы Советская власть.

«А может, что-нибудь лучшее было бы!» – подумал Захар Павлович, но что – сам себе не мог доказать.

– В Москве нет беднейших крестьян, – усомнился Захар Павлович.

Мрачный партийный человек еще более нахмурился, он представил себе все великое невежество масс и то, сколько для партии будет в дальнейшем возни с этим невежеством. Он заранее почувствовал усталость и ничего не ответил Захару Павловичу. Но Захар Павлович донимал его прямыми вопросами. Он интересовался, кто сейчас главный начальник в городе и хорошо ли знают его рабочие.

Мрачный человек даже оживился и повеселел от такого крутого непосредственного контроля. Он позвонил по телефону. Захар Павлович загляделся на телефон с забытым увлечением. «Эту штуку я упустил из виду, – вспомнил он про свои изделия. – Ее я сроду не делал».

– Дай мне товарища Перекорова, – сказал по проволоке партийный человек. – Перекоров? Вот что. Надо бы поскорее газетную информацию наладить. Хорошо бы популярной литературки побольше выпустить... Слушаю. А ты кто? Красногвардеец? Ну, тогда брось трубку, – ты ничего не понимаешь...

Захар Павлович вновь рассердился.

– Я тебя спрашивал оттого, что у меня сердце болит, а ты газетой меня утешаешь... Нет, друг, всякая власть есть царство, тот же синклит и монархия, я много передумал...

– А что же надо? – озадачился собеседник.

– Имущество надо унизить, – открыл Захар Павлович. – А людей оставить без призора. К лучшему обойдется, ей-богу, правда!

– Так это анархия!

– Какая тебе анархия – просто себе сдельная жизнь!

Партийный человек покачал лохматой и бессонной головой:

– Это в тебе мелкий собственник говорит. Пройдет с полгода, и ты сам увидишь, что принципиально заблуждался.

– Обождем, – сказал Захар Павлович. – Если не справитесь, отсрочку дадим.

Саша дописал анкету.

<...>

 

Хромого звали Федором Достоевским: так он сам себя перерегистрировал в специальном протоколе, где сказано, что уполномоченный волревкома Игнатий Мошонков слушал заявление гражданина Игнатия Мошонкова о переименовании его в честь памяти известного писателя – в Федора Достоевского, и постановил: переименоваться с начала новых суток и навсегда, а впредь предложить всем гражданам пересмотреть свои прозвища – удовлетворяют ли они их, – имея в виду необходимость подобия новому имени. Федор Достоевский задумал эту кампанию в целях самосовершенствования граждан: кто прозовется Либкнехтом, тот пусть и живет подобно ему, иначе славное имя следует изъять обратно. Таким порядком по регистру переименования прошли двое граждан: Степан Чечер стал Христофором Колумбом, а колодезник Петр Грудин – Францем Мерингом: по уличному Мерин. Федор Достоевский запротоколил эти имена условно и спорно: он послал запрос в волревком – были ли Колумб и Меринг достойными людьми, чтобы их имена брать за образцы дальнейшей жизни, или Колумб и Меринг безмолвны для революции. Ответа волревком еще не прислал. Степан Чечер и Петр Грудин жили почти безымянными.

– Раз назвались, – говорил им Достоевский, – делайте что-нибудь выдающееся.

– Сделаем, – отвечали оба, – только утверди и дай справку.

– Устно называйтесь, а на документах обозначать буду пока по-старому.

– Нам хотя бы устно, – просили заявители.

Копенкин и Дванов попали к Достоевскому в дни его размышлений о новых усовершенствованиях жизни. Достоевский думал о товарищеском браке, о советском смысле жизни, можно ли уничтожить ночь для повышения урожаев, об организации ежедневного трудового счастья, что такое душа – жалобное сердце или ум в голове, – и о многом другом мучился Достоевский, не давая покоя семье по ночам.

В доме Достоевского имелась библиотека книг, но он уже знал их наизусть, они его не утешали, и Достоевский думал лично сам.

Покушав пшенной каши в хате Достоевского, Дванов и Копенкин завели с ним неотложную беседу о необходимости построить социализм будущим летом. Дванов говорил, что такая спешка доказана самим Лениным.

– Советская Россия, – убеждал Достоевского Дванов, – похожа на молодую березку, на которую кидается коза капитализма. – Он даже привел газетный лозунг:

Гони березку в рост,

Иначе съест ее коза Европы!

Достоевский побледнел от сосредоточенного воображения неминуемой опасности капитализма. Действительно, представлял он, объедят у нас белые козы молодую кору, заголится вся революция и замерзнет насмерть.

– Так за кем же дело, товарищи? – воодушевленно воскликнул Достоевский. – Давайте начнем тогда сейчас же: можно к Новому году поспеть сделать социализм! Летом прискочут белые козы, а кора уже застареет на советской березе.

Достоевский думал о социализме как об обществе хороших людей. Вещей и сооружений он не знал. Дванов его сразу понял.

– Нет, товарищ Достоевский. Социализм похож на солнце и восходит летом. Его нужно строить на тучных землях высоких степей. Сколько у вас дворов в селе?

– У нас многодворье: триста сорок дворов, да на отшибе пятнадцать хозяев живут, – сообщил Достоевский.

– Вот и хорошо. Вам надо разбиться артелей на пять, на шесть, – придумывал Дванов. – Объяви немедленно трудповинность – пусть пока колодцы на залежи копают, а с весны гужом начинай возить постройки. Колодезники-то есть у вас?

Достоевский медленно вбирал в себя слова Дванова и превращал их в видимые обстоятельства. Он не имел дара выдумывать истину, и мог ее понять, только обратив мысли в события своего района, но это шло в нем долго: он должен умственно представить порожнюю степь в знакомом месте, поименно переставить на нее дворы своего села и посмотреть, как оно получается.

– Колодезники-то есть, – говорил Достоевский. – Примерно, Франц Меринг: он ногами воду чует. Побродит по балкам, прикинет горизонты и скажет: рой, ребята, тутошнее место на шесть сажен. Вода потом гуртом оттуда прет. Значит, мать ему с отцом так угодили.

Дванов помог Достоевскому вообразить социализм малодворными артельными поселками с общими приусадебными наделами. Достоевский же все принял, но не хватало какой-то общей радости над всеми гумнами, чтобы воображение будущего стало любовью и теплом, чтобы совесть и нетерпение взошли силой внутри его тела – от временного отсутствия социализма наяву.

Копенкин слушал-слушал и обиделся:

– Да что ты за гнида такая: сказано тебе от губисполкома – закончи к лету социализм! Вынь меч коммунизма, раз у нас железная дисциплина. Какой же ты Ленин тут, ты советский сторож: темп разрухи только задерживаешь, пагубная душа!

Дванов завлекал Достоевского дальше:

– Земля от культурных трав будет ярче и яснее видна с других планет. А еще – усилится обмен влаги, небо станет голубей и прозрачней!

Достоевский обрадовался: он окончательно увидел социализм. Это голубое, немного влажное небо, питающееся дыханием кормовых трав. Ветер коллективно чуть ворошит сытые озера угодий, жизнь настолько счастлива, что – бесшумна. Осталось установить только советский смысл жизни. Для этого дела единогласно избран Достоевский; и вот – он сидит сороковые сутки без сна и в самозабвенной задумчивости; чистоплотные красивые девушки приносят ему вкусную пищу – борщ и свинину, но уносят ее целой обратно: Достоевский не может очнуться от своей обязанности.

Девицы влюбляются в Достоевского, но они поголовные партийки и из-за дисциплины не могут признаться, а мучаются молча в порядке сознательности.

Достоевский корябнул ногтем по столу, как бы размежевывая эпоху надвое:

– Даю социализм! Еще рожь не поспеет, а социализм будет готов!.. А я смотрю: чего я тоскую? Это я по социализму скучал.

– По нем, – утвердительно сказал Копенкин. – Всякому охота Розу любить.

Достоевский обратил внимание на Розу, но полностью не понял – лишь догадался, что Роза, наверно, сокращенное название революции, либо неизвестный ему лозунг.

– Совершенно правильно, товарищ! – с удовольствием сказал Достоевский, потому что основное счастье уже было открыто. – Но все-таки я вот похудел от руководства революцией в своем районе.

– Понятно: ты здесь всем текущим событиям затычка, – поддерживал Копенкин достоинство Достоевского.

Однако Федор Михайлович не мог спокойно заснуть тою ночью; он ворочался и протяжно бормотал мелочи своих размышлений.

– Ты что? – услышал звуки Достоевского незаснувший Копенкин. – Тебе от скуки скулья сводит? Лучше вспомни жертвы гражданской войны, и тебе станет печально.

Ночью Достоевский разбудил спящих. Копенкин, еще не проснувшись, схватился за саблю – для встречи внезапно напавшего врага.

– Я ради Советской власти тебя тронул! – объяснил Достоевский.

– Тогда чего же ты раньше не разбудил? – строго спросил Копенкин.

– Скотского поголовья у нас нету, – сразу заговорил Достоевский: он за половину ночи успел додумать дело социализма до самой жизни. – Какой же тебе гражданин пойдет на тучную степь, когда скота нету? К чему же тогда постройки багажом тащить?.. Замучился я от волнений...

Копенкин почесал свой худой резкий кадык, словно потроша горло.

– Саша! – сказал он Дванову. – Ты не спи зря: скажи этому элементу, что он советских законов не знает.

Затем Копенкин мрачно пригляделся к Достоевскому.

– Ты белый вспомогатель, а не районный Ленин! Над чем думает. Да ты выгони завтра весь живой скот, если у кого он остался, и подели его по душам и по революционному чувству. Кряк – и готово!

Копенкин сейчас же снова заснул: он не понимал и не имел душевных сомнений, считая их изменой революции; Роза Люксембург заранее и за всех продумала все – теперь остались одни подвиги вооруженной руки, ради сокрушения видимого и невидимого врага.

<...>

 

На другой день Дванов и Копенкин отправились с рассветом солнца вдаль и после полудня приехали на заседание правления коммуны «Дружба бедняка», что живет на юге Новоселовского уезда. Коммуна заняла бывшее имение Карякина и теперь обсуждала вопрос приспособления построек под нужды семи семейств – членов коммуны. Под конец заседания правление приняло предложение Копенкина: оставить коммуне самое необходимое – один дом, сарай и ригу, а остальные два дома и прочие службы отдать в разбор соседней деревне, чтобы лишнее имущество коммуны не угнетало окружающих крестьян.

Затем писарь коммуны стал писать ордера на ужин, выписывая лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» от руки на каждом ордере.

Все взрослые члены коммуны – семь мужчин, пять женщин и четыре девки занимали в коммуне определенные должности.

Поименный перечень должностей висел на стене. Все люди, согласно перечня и распорядка, были заняты целый день обслуживанием самих себя; названия же должностей изменилось в сторону большего уважения к труду, как-то – была заведующая коммунальным питанием, начальник живой тяги, железный мастер – он же надзиратель мертвого инвентаря и строительного имущества (должно быть, кузнец, плотник и прочее – в одной и той же личности), заведующий охраной и неприкосновенностью коммуны, заведующий пропагандой коммунизма в неорганизованных деревнях, коммунальная воспитательница поколения – и другие обслуживающие должности.

Копенкин долго читал бумагу и что-то соображал, а потом спросил председателя, подписывавшего ордера на ужин:

– Ну, а как же вы пашете-то?

Председатель ответил, не останавливаясь подписывать:

– В этом году не пахали.

– Почему так?

– Нельзя было внутреннего порядка нарушать: пришлось бы всех от должностей отнять – какая ж коммуна тогда осталась? И так еле наладили, а потом – в имении хлеб еще был...

– Ну тогда так, раз хлеб был, – оставил сомнения Копенкин.

– Был, был, – сказал председатель, – мы его на учет сразу и взяли – для общественной сытости.

– Это, товарищ, правильно.

– Без сомнения: у нас все записано и по ртам забронировано. Фельдшера звали, чтобы норму пищи без предрассудка навсегда установить. Здесь большая дума над каждой вещью была: великое дело – коммуна! Усложнение жизни!

Копенкин и здесь согласился – он верил, что люди сами справедливо управятся, если им не мешать. Его дело – держать дорогу в социализм чистой; для этого он применял свою вооруженную руку и веское указание. Смутило Копенкина только одно – усложнение жизни, про которое упомянул председатель. Он даже посоветовался с Двановым: не ликвидировать ли коммуну «Дружба бедняка» немедленно, так как при сложной жизни нельзя будет разобрать, кто кого угнетает. Но Дванов отсоветовал: пусть, говорит, это они от радости усложняют, из увлечения умственным трудом – раньше они голыми руками работали и без смысла в голове; пусть теперь радуются своему разуму.

– Ну, ладно, – понял Копенкин, – тогда им надо получше усложнять. Следует в полной мере помочь. Ты выдумай им что-нибудь... неясное.

Дванов и Копенкин остались в коммуне на сутки, чтобы их кони успели напитаться кормом для долгой дороги.

С утра свежего солнечного дня началось обычное общее собрание коммуны. Собрания назначались через день, чтобы вовремя уследить за текущими событиями. В повестку дня вносилось два пункта: «текущий момент» и «текущие дела». Перед собранием Копенкин попросил слова, ему его с радостью дали и даже внесли предложение не ограничивать времени оратору.

– Говори безгранично, до вечера времени много, – сказал Копенкину председатель. Но Копенкин не мог плавно проговорить больше двух минут, потому что ему лезли в голову посторонние мысли и уродовали одна другую до невыразительности, так что он сам останавливал свое слово и с интересом прислушивался к шуму в голове.

Нынче Копенкин начал с подхода, что цель коммуны «Дружба бедняка» – усложнение жизни, в целях создания запутанности дел и отпора всею сложностью притаившегося кулака. Когда будет все сложно, тесно и непонятно, – объяснял Копенкин, – тогда честному уму выйдет работа, а прочему элементу в узкие места сложности не пролезть. А потому, – поскорее закончил Копенкин, чтобы не забыть конкретного предложения, – а потому я предлагаю созывать общие собрания коммуны не через день, а каждодневно и даже дважды в сутки: во-первых, для усложнения общей жизни, а во-вторых, чтобы текущие события не утекли напрасно куда-нибудь без всякого внимания, – мало ли что произойдет за сутки, а вы тут останетесь в забвении, как в бурьяне...

Копенкин остановился в засохшем потоке речи, как на мели, и положил руку на эфес сабли, сразу позабыв все слова. Все глядели на него с испугом и уважением.

– Президиум предлагает принять единогласно, – заключил председатель опытным голосом.

– Отлично, – сказал стоявший впереди всех член коммуны – начальник живой тяги, веривший в ум незнакомых людей. Все подняли руки – одновременно и вертикально, обнаружив хорошую привычку.

– Вот и не годится! – громко объявил Копенкин.

– А что? – обеспокоился председатель.

Копенкин махнул на собрание досадной рукой:

– Пускай хоть одна девка всегда будет голосовать напротив...

– А для чего, товарищ Копенкин?

– Чудаки: для того же самого усложнения...

– Понял – верно! – обрадовался председатель и предложил собранию выделить заведующую птицей и рожью Маланью Отвершкову – для постоянного голосования всем напротив.

Затем Дванов доложил о текущем моменте. Он принял во внимание ту смертельную опасность, которая грозит коммунам, расселенным в безлюдной враждебной степи, от бродящих бандитов.

– Эти люди, – говорил Дванов про бандитов, – хотят потушить зарю, но заря не свеча, а великое небо, где на далеких тайных звездах скрыто благородное и могучее будущее потомков человечества. Ибо несомненно – после завоевания земного шара – наступит час судьбы всей вселенной, настанет момент страшного суда человека над ней...

– Красочно говорит, – похвалил Дванова тот же начальник живой тяги.

– Вникай молча, – тихо посоветовал ему председатель.

– Ваша коммуна, – продолжал Дванов, – должна перехитрить бандитов, чтобы они не поняли, что тут есть. Вы должны поставить дело настолько умно и сложно, чтобы не было никакой очевидности коммунизма, а на самом деле он налицо. Въезжает, скажем, бандит с обрезом в усадьбу коммуны и глядит, чего ему тащить и кого кончать. Но навстречу ему выходит секретарь с талонной книжкой и говорит: если вам, гражданин, чего-нибудь надо, то получите талон и ступайте себе в склад; если вы бедняк, то возьмите свой паек даром, а если вы прочий, то прослужите у нас одни сутки в должности, скажем, охотника на волков. Уверяю граждан, что ни один бандит внезапно на вас руки не поднимет, потому что сразу вас не поймет. А потом вы либо откупайтесь от них, если бандитов больше вас, либо берите их в плен понемногу, когда они удивятся и в недоумении будут ездить по усадьбе с покойным оружием. Правильно я говорю?

– Да почти что, – согласился все тот же разговорчивый начальник живой тяги.

– Единогласно, что ль, и при одной против? – провозгласил председатель. Но вышло сложнее: Маланья Отвершкова, конечно, голосовала против, но, кроме нее, заведующий удобрением почвы – рыжеватый член коммуны с однообразным массовым лицом, – воздержался.

– Ты что? – озадачился председатель.

– Воздержусь для усложнения! – выдумал тот.

Тогда его, по предложению председателя, назначили постоянно воздерживаться. Вечером Дванов и Копенкин хотели трогаться дальше – в долину реки Черной Калитвы, где в двух слободах открыто жили бандиты, планомерно убивая членов Советской власти по всему району. Но председатель коммуны упросил их остаться на вечернее заседание коммуны, чтобы совместно обдумать памятник революции, который секретарь советовал поставить среди двора, а Маланья Отвершкова, напротив, в саду. Заведующий же удобрением почвы воздерживался и ничего не говорил.

– По-твоему, нигде не ставить, что ль? – спрашивал председатель воздержавшегося.

– Воздерживаюсь от высказывания своего мнения, – последовательно отвечал заведующий удобрением.

– Но большинство – за, придется ставить, – озабоченно рассуждал председатель. – Главное, фигуру надо придумать.

Дванов нарисовал на бумаге фигуру.

Он подал изображение председателю и объяснил:

– Лежачая восьмерка означает вечность времени, а стоячая двухконечная стрела – бесконечность пространства.

Председатель показал фигуру всем собранию:

– Тут и вечность и бесконечность, значит – все, умней не придумаешь: предлагаю принять.

Приняли при одной против и одном воздержавшемся. Памятник решили соорудить среди усадьбы на старом мельничном камне, ожидавшем революцию долгие годы. Самый же памятник поручили изготовить из железных прутьев железному мастеру.

КОТЛОВАН

 

В день тридцатилетия личной жизни Вощеву дали расчет с небольшого механического завода, где он добывал средства для своего существования. В увольнительном документе ему написали, что он устраняется с производства вследствие роста слабосильности в нем и задумчивости среди общего темпа труда.

Вощев взял на квартире вещи в мешок и вышел наружу, чтобы на воздухе лучше понять свое будущее. Но воздух был пуст, неподвижные деревья бережно держали жару в листьях, и скучно лежала пыль на безлюдной дороге – в природе было такое положение. Вощев не знал, куда его влечет, и облокотился в конце города на низкую ограду одной усадьбы, в которой приучали бессемейных детей к труду и пользе. Дальше город прекращался – там была лишь пивная для отходников и низкооплачиваемых категорий, стоявшая, как учреждение, без всякого двора, а за пивной возвышался глиняный бугор, и старое дерево росло на нем одно среди светлой погоды. Вощев добрел до пивной и вошел туда на искренние человеческие голоса. Здесь были невыдержанные люди, предававшиеся забвению своего несчастья, и Вощеву стало глуше и легче среди них. Он присутствовал в пивной до вечера, пока не зашумел ветер меняющейся погоды; тогда Вощев подошел к открытому окну, чтобы заметить начало ночи, и увидел дерево на глинистом бугре – оно качалось от непогоды, и с тайным стыдом заворачивались его листья. Где-то, наверно в саду совторгслужащих, томился духовой оркестр: однообразная, несбывающаяся музыка уносилась ветром в природу через приовражную пустошь, потому что ему редко полагалась радость, но ничего не мог совершить равнозначного музыке и проводил свое вечернее время неподвижно. После ветра опять настала тишина, и ее покрыл еще более тихий мрак. Вощев сел у окна, чтобы наблюдать нежную тьму ночи, слушать разные грустные звуки и мучиться сердцем, окруженным жесткими каменистыми костями.

– Эй, пищевой! – раздалось в уже смолкшем заведении.– Дай нам пару кружечек – в полость налить!

Вощев давно обнаружил, что люди в пивную всегда приходили парами, как женихи и невесты, а иногда целыми дружными свадьбами.

Пищевой служащий на этот раз пива не подал, и двое пришедших кровельщиков вытерли фартуками жаждущие рты.

– Тебе, бюрократ, рабочий человек одним пальцем должен приказывать, а ты гордишься!

Но пищевой берег свои силы от служебного износа для личной жизни и не вступал в разногласия.

– Учреждение, граждане, закрыто. Займитесь чем-нибудь на своей квартире.

Кровельщики взяли с блюдечка в рот по соленой сушке и вышли прочь. Вощев остался один в пивной.

– Гражданин! Вы требовали только одну кружку, а сидите здесь бессрочно! Вы платили за напиток, а не за помещение!

Вощев захватил свой мешок и отправился в ночь. Вопрошающее небо светило над Вощевым мучительной силой звезд, но в городе уже были потушены огни, и кто имел возможность, тот спал, наевшись ужином. Вощев спустился по крошкам земли в овраг и лег там животом вниз, чтобы уснуть и расстаться с собою. Но для сна нужен был покой ума, доверчивость его к жизни, прощение прожитого горя, а Вощев лежал в сухом напряжении сознательности и не знал, полезен ли он в мире или все без него благополучно обойдется? Из неизвестного места подул ветер, чтобы люди не задохнулись, и слабым голосом сомнения дала знать о своей службе пригородная собака.

– Скучно собаке, она живет благодаря одному рождению, как и я.

Тело Вощева побледнело от усталости, он почувствовал холод на веках и закрыл ими теплые глаза.

Пивник уже освежал свое заведение, уже волновались кругом ветры и травы от солнца, когда Вощев с сожалением открыл налившиеся влажной силой глаза. Ему снова предстояло жить и питаться, поэтому он пошел в завком – защищать свой ненужный труд.

– Администрация говорит, что ты стоял и думал среди производства,– сказали в завкоме.– О чем ты думал, товарищ Вощев?

– О плане жизни.

– Завод работает по готовому плану треста, а план личной жизни ты мог бы прорабатывать в клубе или в красном уголке.

– Я думал о плане общей жизни. Своей жизни я не боюсь, она мне не загадка.

– Ну и что ж ты бы мог сделать?

– Я мог выдумать что-нибудь вроде счастья, а от душевного смысла улучшилась бы производительность.

– Счастье произойдет от материализма, товарищ Вощев, а не от смысла. Мы тебя отстоять не можем, ты человек несознательный, а мы не желаем очутиться в хвосте масс.

Вощев хотел попросить какой-нибудь самой слабой работы, чтобы хватило на пропитание: думать же он будет во внеурочное время; но для просьбы нужно иметь уважение к людям, а Вощев не видел от них чувства к себе.

– Вы боитесь быть в хвосте: он – конечность, и сели на шею!

– Тебе, Вощев, государство дало лишний час на твою задумчивость – работал восемь, теперь семь, ты бы и жил молчал! Если все мы сразу задумаемся, то кто действовать будет?

– Без думы люди действуют бессмысленно! – произнес Вощев в размышлении.

Он ушел из завкома без помощи. Его пеший путь лежал среди лета, по сторонам строили дома и техническое благоустройство – в тех домах будут безмолвно существовать доныне бесприютные массы. Тело Вощева было равнодушно к удобству, он мог жить, не изнемогая, в открытом месте и томился своим несчастьем во время сытости, в дни покоя на прошлой квартире. Ему еще раз пришлось миновать пригородную пивную, еще раз он посмотрел на место своего ночлега: там осталось что-то общее с его жизнью, и Вощев очутился в пространстве, где был перед ним лишь горизонт и ощущение ветра в склонившееся лицо.

Через версту стоял дом шоссейного надзирателя. Привыкнув к пустоте, надзиратель громко ссорился с женой, а женщина сидела у открытого окна с ребенком на коленях и отвечала мужу возгласами брани; сам же ребенок молча щипал оборку своей рубашки, понимая, но ничего не говоря.

Это терпение ребенка ободрило Вощева, он увидел, что мать и отец не чувствуют смысла жизни и раздражены, а ребенок живет без упрека, вырастая себе на мученье. Здесь Вощев решил напрячь свою душу, не жалеть тела на работу ума, с тем чтобы вскоре вернуться к дому дорожного надзирателя и рассказать осмысленному ребенку тайну жизни, все время забываемую его родителями. «Их тело сейчас блуждает автоматически,– наблюдал родителей Вощев,– сущности они не чувствуют».

– Отчего вы не чувствуете сущности?– спросил Вощев, обратясь в окно.– У вас ребенок живет, а вы ругаетесь – он же весь свет родился окончить.

Муж и жена со страхом совести, скрытой за злобностью лиц, глядели на свидетеля.

– Если вам нечем спокойно существовать, вы бы почитали своего ребенка – вам лучше будет.

– А тебе чего тут надо?– со злостной тонкостью в голосе спросил надзиратель дороги.– Ты идешь и иди, для таких и дорогу замостили...

Вощев стоял среди пути не решаясь. Семья ждала, пока он уйдет, и держала свое зло в запасе.

– Я бы ушел, но мне некуда. Далеко здесь до другого какого-нибудь города?

– Близко,– ответил надзиратель,– если не будешь стоять, то дорога доведет.

– А вы чтите своего ребенка,– сказал Вощев,– когда вы умрете, то он будет.

Сказав эти слова, Вощев отошел от дома надзирателя на версту и там сел на край канавы, но вскоре он почувствовал сомнение в своей жизни и слабость тела без истины, он не мог дальше трудиться и ступать по дороге, не зная точного устройства всего мира и того, куда надо стремиться. Вощев, истомившись размышлением, лег в пыльные, проезжие травы; было жарко, дул дневной ветер, и где-то кричали петухи на деревне – все предавалось безответному существованию, один Вощев отделился и молчал. Умерший, палый лист лежал рядом с головою Вощева, его принес ветер с дальнего дерева, и теперь этому листу предстояло смирение в земле. Вощев подобрал отсохший лист и спрятал его в тайное отделение мешка, где он сберегал всякие предметы несчастья и безвестности. «Ты не имел смысла жизни,– со скупостью сочувствия полагал Вощев,– лежи здесь, я узнаю, за что ты жил и погиб. Раз ты никому не нужен и валяешься среди всего мира, то я тебя буду хранить и помнить».

– Все живет и терпит на свете, ничего не сознавая,– сказал Вощев близ дороги и встал, чтоб идти, окруженный всеобщим терпеливым существованием.– Как будто кто-то один или несколько немногих извлекли из нас убежденное чувство и взяли его себе.

Он шел по дороге до изнеможения; изнемогал же Вощев скоро, как только его душа вспоминала, что истину она перестала знать.

Но уже был виден город вдалеке; дымились его кооперативные пекарни, и вечернее солнце освещало пыль над домами от движения населения. Тот город начинался кузницей, и в ней во время прохода Вощева чинили автомобиль от бездорожной езды. Жирный калека стоял подле коновязи и обращался к кузнецу:

– Миш, насыпь табачку: опять замок ночью сорву!

Кузнец не отвечал из-под автомобиля. Тогда увечный толкнул его костылем в зад.

– Миш, лучше брось работать – насыпь: убытков наделаю!

Вощев приостановился около калеки, потому что по улице двинулся из глубины города строй детей-пионеров с уставшей музыкой впереди.

– Я ж вчера тебе целый рубль дал,– сказал кузнец.– Дай мне покой хоть на неделю! А то я терплю-терплю и костыли твои пожгу!

– Жги!– согласился инвалид.– Меня ребята на тележке доставят – крышу с кузни сорву!

Кузнец отвлекся видом детей и, добрея, насыпал увечному табаку в кисет:

– Грабь, саранча!

Вощев обратил внимание, что у калеки не было ног – одной совсем, а вместо другой находилась деревянная приставка; держался изувеченный опорой костылей и подсобным напряжением деревянного отростка правой отсеченной ноги. Зубов у инвалида не было никаких, он их сработал начисто на пищу, зато наел громадное лицо и тучный остаток туловища; его коричневые скупо отверстые глаза наблюдали посторонний для них мир с жадностью обездоленности, с тоской скопившейся страсти, а во рту его терлись десны, произнося неслышные мысли безногого.

Оркестр пионеров, отдалившись, заиграл музыку молодого похода. Мимо кузницы, с сознанием важности своего будущего, ступали точным маршем босые девочки; их слабые, мужающие тела были одеты в матроски, на задумчивых, внимательных головах вольно возлежали красные береты, и их ноги были покрыты пухом юности. Каждая девочка, двигаясь в меру общего строя, улыбалась от чувства своего значения, от сознания серьезности жизни, необходимой для непрерывности строя и силы похода. Любая из этих пионерок родилась в то время, когда в полях лежали мертвые лошади социальной войны, и не все пионеры имели кожу в час своего происхождения, потому что их матери питались лишь запасами собственного тела; поэтому на лице каждой пионерки осталась трудность немощи ранней жизни, скудость тела и красоты выражения. Но счастье детской дружбы, осуществление будущего мира в игре юности и достоинстве своей строгой свободы обозначили на детских лицах важную радость, заменившую им красоту и домашнюю упитанность.

Вощев стоял с робостью перед глазами шествия этих неизвестных ему, взволнованных детей; он стыдился, что пионеры, наверное, знают и чувствуют больше его, потому что дети – это время, созревающее в свежем теле, а он, Вощев, устраняется спешащей, действующей молодостью в тишину безвестности, как тщетная попытка жизни добиться своей цели. И Вощев почувствовал стыд и энергию – он захотел немедленно открыть всеобщий, долгий смысл жизни, чтобы жить впереди детей, быстрее их смуглых ног, наполненных твердой нежностью.

Одна пионерка выбежала из рядов в прилегающую к кузнице ржаную ниву и там сорвала растение. Во время своего действия маленькая женщина нагнулась, обнажив роднику на опухающем теле, и с легкостью неощутимой силы исчезла мимо, оставляя сожаление в двух зрителях – Вощеве и калеке. Вощев поглядел на инвалида; у того надулось лицо безвыходной кровью, он простонал звук и пошевелил рукою в глубине кармана. Вощев наблюдал настроение могучего увечного, но был рад, что уроду империализма никогда не достанутся социалистические дети. Однако калека смотрел до конца пионерское шествие, и Вощев побоялся за целость и непорочность маленьких людей.

– Ты бы глядел глазами куда-нибудь прочь,– сказал он инвалиду.– Ты бы лучше закурил!

– Марш в сторону, указчик!– произнес безногий.

Вощев не двигался.

– Кому говорю?– напомнил калека.– Получить от меня захотел?!

– Нет,– ответил Вощев.– Я испугался, что ты на ту девочку свое слово скажешь или подействуешь как-нибудь.

Инвалид в привычном мучении наклонил свою большую голову к земле.

– Чего ж я скажу ребенку, стервец. Я гляжу на детей для памяти, потому что помру скоро.

– Это, наверно, на капиталистическом сражении тебя повредили,– тихо проговорил Вощев.– Хотя калеки тоже стариками бывают, я их видел.

Увечный человек обратил свои глаза на Вощева, в которых сейчас было зверство превосходящего ума; увечный вначале даже помолчал от обозления на прохожего, а потом сказал с медленностью ожесточения:

– Старики такие бывают, а вот калечных таких, как ты,– нету.

– Я на войне настоящей не был,– сказал Вощев.– Тогда б и я вернулся оттуда не полностью весь.

– Вижу, что ты не был: откуда же ты дурак! Когда мужик войны не видел, то он вроде нерожавшей бабы – идиотом живет. Тебя ж сквозь скорлупу всего заметно!

– Эх!..– жалобно произнес кузнец.– Гляжу на детей, а самому так и хочется крикнуть: «Да здравствует Первое мая!»

Музыка пионеров отдохнула и заиграла вдали марш движения. Вощев продолжал томиться и пошел в этот город жить.

До самого вечера молча ходил Вощев по городу, словно в ожидании, когда мир станет общеизвестен. Однако ему по-прежнему было неясно на свете, и он ощущал в темноте своего тела тихое место, где ничего не было, но ничто ничему не препятствовало начаться. Как заочно живущий, Вощев гулял мимо людей, чувствуя нарастающую силу горюющего ума и все более уединяясь в тесноте своей печали.

Только теперь он увидел середину города и строящиеся устройства его. Вечернее электричество уже было зажжено на построечных лесах, но полевой свет тишины и вянущий запах сна приблизились сюда из общего пространства и стояли нетронутыми в воздухе. Отдельно от природы в светлом месте электричества с желанием трудились люди, возводя кирпичные огорожи, шагая с ношей груза в тесовом бреду лесов. Вощев долго наблюдал строительство неизвестной ему башни; он видел, что рабочие шевелились равномерно, без резкой силы, но что-то уже прибыло в постройке для ее завершения.

– Не убывают ли люди в чувстве своей жизни, когда прибывают постройки?– не решался верить Вощев.– Дом человек построит. а сам расстроится. Кто жить тогда будет?– сомневался Вощев на ходу.

– Иди с нами кушать!– позвали Вощева евшие люди.

Вощев встал и, еще не имея полной веры в общую необходимость мира, пошел есть, стесняясь и тоскуя.

– Что же ты такой скудный?– спросили у него.

– Так,– ответил Вощев.– Я теперь тоже хочу работать над веществом существования.

За время сомнения в правильности жизни он редко ел спокойно, всегда чувствуя свою томящую душу.

Но теперь он поел хладнокровно, и наиболее активный среди мастеровых, товарищ Сафронов, сообщил ему после питания, что, пожалуй, и Вощев теперь годится в труд, потому что люди нынче стали дороги, наравне с материалом; вот уже который день ходит профуполномоченный по окрестностям города и пустым местам, чтобы встретить бесхозяйственных бедняков и образовать из них постоянных тружеников, но редко кого приводит – весь народ занят жизнью и трудом.

Вощев уже наелся и встал среди сидящих.

– Чего ты поднялся?– спросил его Сафронов.

– Сидя у меня мысль еще хуже развивается. Я лучше постою.

– Ну, стой. Ты, наверно, интеллигенция – той лишь бы посидеть да подумать.

– Пока я был бессознательным, я жил ручным трудом, а уж потом – не увидел значения жизни и ослаб.

К бараку подошла музыка и заиграла особые жизненные звуки, в которых не было никакой мысли, но зато имелось ликующее предчувствие, приводившее тело Вощева в дребезжащее состояние радости. Тревожные звуки внезапной музыки давали чувство совести, они предлагали беречь время жизни, пройти даль надежды до конца и достигнуть ее, чтобы найти там источник этого волнующего пения и не заплакать перед смертью от тоски тщетности. 

 

Рубрики:  Рефераты. Конспекты по литературе

Метки:  

Без заголовка

Пятница, 28 Августа 2009 г. 21:34 + в цитатник

 

ЛОМОНОСОВ, МИХАИЛ ВАСИЛЬЕВИЧ (1711–1765), русский просветитель, ученый-энциклопедист, поэт, переводчик. Родился 8 (19) ноября 1711 в д.Денисовка (ныне с.Ломоносово) близ Холмогор Архангельской губ. в семье крестьянина-помора. Ходил с отцом на судах за рыбой в Белое море и Северный Ледовитый океан. Рано научился грамоте и к 14 годам прочел все книги, которые мог достать: Арифметику Магницкого, Славянскую грамматику Смотрицкого и Псалтирь рифмотворную Симеона Полоцкого. В декабре 1730 ушел с рыбным обозом в Москву.

В январе 1731 Ломоносов, выдав себя за дворянского сына, поступил в Московскую славяно-греко-латинскую академию, где получил хорошую подготовку по древним языкам и другим гуманитарным наукам. Латинский язык знал в совершенстве, впоследствии был признан одним из лучших латинистов Европы.

В начале 1736 как один из лучших студентов Ломоносов был направлен в университет при Петербургской академии наук, а осенью того же года – в Германию, в Марбургский университет, в котором 3 года обучался естественным и гуманитарным наукам. В 1739 отправился во Фрайбург, где изучал химию и горное дело в Горной академии. К этому времени относятся его первые поэтические и литературно-теоретические опыты. Ломоносов прислал в Россию Письмо о правилах российского стихотворства с приложенной к нему одой На взятие Хотина, в которой практически подтверждал провозглашенные в Письме правила русского силлабо-тонического стихосложения. Последовательно и смело развивал идеи, впервые высказанные В.К.Тредиаковским, и утверждал силлабо-тоническую систему как «природную» для русского языка. Его великим практическим открытием в этой области явился сжатый и энергичный ямбический стих, с помощью которого он превратил свой любимый поэтический жанр – оду – в «урок царям», трибуну общественного мнения.

В 1741 Ломоносов вернулся в Россию. В 1742 был назначен адъюнктом Физического класса, а в 1745 – профессором химии (академиком) Петербургской академии наук. Сразу повел борьбу против «неприятелей наук российских» из числа иностранцев. Творчество Ломоносова было исключительно разносторонним. В его работах получили освещение почти все отрасли современного ему естествознания, горного дела и металлургии, математики, истории, филологии, языкознания, искусства, литературы. В 1748 он создал химическую лабораторию АН, в которой проводил научные исследования, в том числе разрабатывал состав стекла, фарфора и смальты, которую использовал для своих мозаик, созданных в 1751. Самостоятельно сконструировал приборы для химических исследований, оптические инструменты. Занимался астрономией, мореходным делом, краеведением, географией, метеорологией и другими науками. Ввел в употребление химические весы и заложил основы количественного анализа, опроверг флогистонную теорию горения, аргументы против которой позже изложил Лавуазье. В 1741–1761 в башне Кунсткамеры, построенной в Петербурге Петром I, проводил астрономические наблюдения, химические и физические опыты.

В 1742 Ломоносов впервые в России начал читать публичные лекции на русском языке в Академии наук. В 1755 по инициативе Ломоносова и по его проекту был основан Московский университет, «открытый для всех лиц, способных к наукам», а не только для дворян. Ломоносов выступил организатором многих научных, технических и культурных начинаний, сыгравших огромную роль в развитии России. В 1758 ему было поручено «смотрение» за Географическим департаментом, Историческим собранием, университетом и гимназией при Академии наук.

Первым сочинением Ломоносова, касавшимся проблем языка, было написанное еще в Германии Письмо о правилах российского стихотворства (1739, опубликовано в 1778), где он обосновывает применимость к русскому языку силлабо-тонического стихосложения.

Главным сочинением Ломоносова по языку была Российская грамматика, написанная в 1755 и выдержавшая 14 изданий. Это была первая получившая широкую известность грамматика русского языка, созданная в России. Использовав ряд идей старославянской грамматики Мелетия Смотрицкого (ок. 1578–1633), Ломоносов высказал ряд оригинальных идей. Сохраняя некоторые архаичные представления (например, восходящую к латинскому эталону схему частей речи), ко многим вопросам подходил по-новому, в частности, отделяя звуки от букв и рассматривая физиологические и акустические свойства звуков. В Грамматике дается первая классификация основных диалектов (наречий) русского языка. Четко разграничены русский и церковнославянский языки, определены их основные различия на разных уровнях организации звуковой системы.

Большое значение имело произведенное Ломоносовым стилистическое нормирование русского языка. Идеи о стилях русского языка Ломоносов впервые высказал в Кратком руководстве к красноречию... (1748); позднее писал об этом в Российской грамматике и более детально в сочинении О пользе книг церковных в российском языке (1758). Здесь Ломоносов создает получившую широкую известность концепцию «трех штилей» русского языка, призванную обосновать возможность и необходимость и при этом кодифицировать использование русского языка во всех функциональных стилях языкового общения.

Согласно Ломоносову, каждый литературный жанр должен писаться в определенном «штиле»: «высокий штиль» «потребен» для героических поэм, од, «прозаичных речей о важных материях»; средний – для стихотворных посланий, элегий, сатир, описательной прозы и др.; низкий – для комедий, эпиграмм, песен, «писаний обыкновенных дел». «Штили» упорядочивались прежде всего в области лексики, в зависимости от соотношения нейтральных (общих для русского и церковнославянского языков), церковнославянских и русских просторечных слов. «Высокий штиль» характеризуется сочетанием славянизмов с нейтральными словами, «средний штиль» строится на основе нейтральной лексики с добавлением некоторого количество славянизмов и просторечных слов, «низкий штиль» комбинирует нейтральные и просторечные слова. Такая программа давала возможность преодолеть русско-церковнославянскую диглоссию, еще заметную в первой половине 18 в., создать единый стилистически дифференцированный литературный язык. Теория «трех штилей» оказала значительное влияние на развитие русского литературного языка во второй половине 18 в. вплоть до деятельности школы Н.М.Карамзина (с 1790-х годов), взявшей курс на сближение русского литературного языка с разговорным.

Поэтическое наследие Ломоносова включает в себя торжественные оды, философские оды-размышления Утреннее размышление о Божием величестве (1743) и Вечернее размышление о Божием величестве (1743), стихотворные переложения псалмов и примыкающую к ним Оду, выбранную из Иова (1751), дидактическое Письмо о пользе стекла (1752), незаконченную героическую поэму Петр Великий (1756–1761), сатирические стихотворения (Гимн бороде, 1756–1757 и др.), философский Разговор с Анакреоном (перевод анакреонтических од в соединении с собственными ответами на них; 1757–1761), героическую идиллию Полидор (1750), две трагедии, многочисленные стихи по случаю различных празднеств, эпиграммы, притчи, переводные стихи.

Вершиной поэтического творчества Ломоносова являются его оды, писавшиеся «на случай» – в связи с заметными событиями в жизни государства, например, к восшествию на престол императриц Елизаветы и Екатерины II. Ломоносов использовал торжественные поводы для создания ярких и величественных картин мироздания. Оды изобилуют метафорами, гиперболами, аллегориями, риторическими вопросами и др. тропами, создающими внутреннюю динамику и звуковое богатство стиха, проникнуты патриотическим пафосом, размышлениями о будущем России. В Оде на день восшествия на всероссийский престол Елизаветы Петровны (1747) он написал: «Науки юношей питают, / Отраду старым подают, / В счастливой жизни украшают, / В несчастной случай берегут». Как поэт Ломоносов воспевал то, над чем работал как ученый: «великое северное сияние», «пользу стекла», «превосходство новоизобретенной артиллерии пред старою» и т.п. Вместе с тем он не превращал своих стихи в рифмованные трактаты. Они полны величественных образов – например, солнце поэт назвал «Горящий вечно Океан», о ночном небе сказал: «Открылась бездна звезд полна; / Звездам числа нет, бездне дна». Особенность поэтического мировоззрения Ломоносова подметил впоследствии Гоголь: «Сила восторга превратила натуралиста в поэта».

Характеристику личности Ломоносова дал А.С.Пушкин: «Соединяя необыкновенную силу воли с необыкновенною силою понятия, Ломоносов обнял все отрасли просвещения. Жажда науки была сильнейшею страстию сей души, исполненной страстей. Историк, ритор, механик, химик, минералог, художник и стихотворец, он все испытал и все проник».

Русский ученый-энциклопедист знал и ценил философское творчество Лейбница и Декарта («Декарту мы особливо благодарны за то, что он ободрил ученых людей против Аристотеля и прочих философов – в их праве спорить и тем открыл дорогу к свободному философствованию»). Особое значение он придавал опытному познанию: «Один опыт я ставлю выше, чем тысячу мыслей, порожденных только воображением». В то же время в своих гносеологических воззрениях Ломоносов стремился избегать крайностей сенсуализма, признавая исключительную роль рационального познания: «Те, кто, собираясь извлечь из опыта истины, не берет с собой ничего, кроме собственных чувств, по большей части должны остаться ни с чем, ибо они или не замечают лучшего и необходимейшего, или не умеют воспользоваться тем, что видят или постигают при помощи остальных чувств». Ученый не был склонен к мистицизму в понимании природы, утверждая, что «приписывать... физическое свойство тел божественной воле или какой-нибудь чудодейственной силе мы не можем». Ему казалось возможным и необходимым достижение гармонии между верой и разумом, наукой и религией: «Неверно рассуждает математик, если захочет циркулем измерить Божью волю, но не прав и богослов, если он думает, что на Псалтирье можно научиться астрономии или химии». Само научное познание для Ломоносова было своеобразным служением: «Испытание натуры трудно, однако приятно, полезно, свято». Один из основоположников новой светской российской культуры, Ломоносов был убежден, что научное и культурное творчество требуют высокого нравственного и даже религиозного вдохновения.

Умер Ломоносов в Петербурге 4 (15) апреля 1765.


Жизнь и творчество Ломоносова М.В.

(1711-1765 гг.) - поэт, ученый.

Сын государственного крестьянина, Ломоносов вырос в условиях северорусской культуры, тесно связанной с традициями допетровской Руси. Рано обучившись грамоте, будущий ученый попытался поступить в Холмогорское училище. Но, как сыну крестьянина, доступ туда ему был запрещен законом В 1730 году Ломоносов отправился в Москву и, скрыв свое происхождение, поступил в Славяно-греко-латинскую академию, где в 1735 году дошел до предпоследнего класса - философии. К этому времени относятся первые стихотворные опыты Ломоносова.
Основательное овладение латинским и греческим языками открыло перед ним сокровища античной и европейской культуры. В 1735 году Ломоносов был отправлен в Петербургский университет при Академии наук, а в 1736 году - за границу (в Саксонию) для изучения горного дела. Здесь он приобрел обширные познания в области физики, химии, горного дела, хорошо изучил немецкий, французский, итальянский и английский языки.
Несмотря на усиленные занятия точными науками, Ломоносов серьезно занимался русской поэзией. Опираясь на опыт античной и европейской литературы, Ломоносов создал стройную теорию русского стихосложения, изложенную им в Письме о правилах российского стихотворства (1739 г.) и в основных чертах существующую в наши дни.
Круг интересов Ломоносова был очень широк: физика, химия, астрономия, математика, техника, горное дело, геология, металлургия, производство стекла, мозаичное производство, география физическая и экономическая, история, филология, - и в каждой из этих научных или практических областей Ломоносов оставил значительный след.
Краткое руководство к красноречию (1748 г.) - первая риторика в русском языке, курс общей теории литературы. Трактат О пользе книг церковных в российском языке (1757 г.) - первый опыт русской стилистики - является применением учения античных филологов о трех стилях (высоком, посредственном, низком) к русскому языку и жанрам русской литературы.
Поэтическое творчество занимало большое место в духовном мире Ломоносова. Стихотворство - моя утеха... - писал он в Российской грамматике. Поэтическое творчество было для него важным средством просветительской пропаганды передовых научных идей. В оригинальном по композиции стихотворении Разговор с Анакреоном сформулированы основные черты ломоносовской поэзии: гражданственность, патриотизм, признание мирной миссии России в современной политике, высокое чувство собственного достоинства поэта. Незавершенная эпическая поэма Петр Великий должна была на историческом материале создать образ идеального монарха.
Сатирические сочинения Ломоносова - крупнейшее достижение русской сатиры: поэт отказался от портретного принципа и придал своей сатире обобщающую силу.
Написанные в духе классика римской трагедии Сенеки, пьесы Ломоносова Талима и Селим и Демофонт явились попыткой создания просветительской русской трагедии. Ломоносов является сторонником классицизма, опирающегося на античные традиции.
Личность Ломоносова, его научная и литературная деятельность сыграли первостепенную роль в развитии сознания русского общества и оставили глубокий след в истории русской культуры.

 

 

Рубрики:  Рефераты. Конспекты по литературе

Метки:  


Процитировано 1 раз

Оды М. Ломоносова

Пятница, 28 Августа 2009 г. 21:30 + в цитатник
В колонках играет - Оды Ломоносова

Ода — лирический жанр. В ней, по словам Тредиаковского, "описывается... материя благородная, важная, редко — нежная и приятная в речах весьма пиитических и великолепных". Ее истоки — хоровая лирика древних греков. Создавались торжественные оды, славившие великое событие или великого героя; анакреонтические — по имени древнегреческого поэта Анакреонта, воспевавшего радости и наслаждения земного бытия; духовные — "преложения" псалмов; в конце XVIII в. появились оды нравоучительные, философские, сатирические, оды-послания и оды-элегии. Но главное место среди всех видов занимают торжественные оды.
    Особая судьба у торжественной оды в России. Ее поэтика связана с отечественной традицией панегириков (похвальных речей), а также ,с традициями античной и западноевропейской оды. Торжественная ода стала первенствующим жанром в России XVIII в., что связано с личностью Петра I и его реформами. "Несравненных дел Петра Великого человеческой силе превысить невозможно", — писал в одной из од М. В. Ломоносов.
    Торжественная ода в России XVIII в. — это не только литературный текст, не только слово, но действо, особый обряд. Она подобна фейерверку или иллюминации, которыми сопровождались в Петербурге торжественные события в жизни государства. Оды заказывались правительством, и их чтение составляло часть праздничного церемониала.
    М. В. Ломоносов писал оды, посвященные Анне Иоанновне, Иоанну Антоновичу, Елизавете Петровне, Петру III и Екатерине II. Однако содержание и значение похвальных од Ломоносова неизмеримо шире и важнее их официально-придворной роли. Похвальная ода представлялась Ломоносову наиболее удобной формой беседы с царями. В каждой из них поэт развивал свои идеи и планы, связанные с судьбами русского государства.
    Большая часть од была адресована Елизавете Петровне. Это объясняется не только тем, что с ее царствованием совпали двадцать лет жизни самого поэта, но и тем, что она была дочерью Петра!, которой, по мнению Ломоносова, прежде всего надлежало продолжать дела отца.
    Поэт выступает творцом, создающим своим словом особый мир, где нет места обыденным предметам и словам. Сознание такой своей миссии дает ему право вмешиваться в государственные дела, говорить "языком богов" о насущных политических и культурных проблемах, формулировать собственные взгляды и давать советы правителям.
    Так, в 1747 г., когда русское правительство собиралось вступить в войну на стороне Австрии, Англии и Голландии, воевавших тогда против Франции и германских государств, Ломоносов пишет свою знаменитую оду "На день восшествия на всероссийский престол ее величества государыни императрицы Елисаветы Петровны 1747 года".
    Ломоносов не был пацифистом, он гордился славой русского оружия и мощью Российского государства, способного постоять за себя перед лицом любого врага. Но, восхищаясь военной мощью России, Ломоносов видел и те страдания, которые несет война простым людям. Поэтому, прославляя оборонительные войны, Ломоносов отдавал предпочтение мирному состоянию народов, которое он назвал словом "тишина".
    Ода начинается вступлением, содержащим хвалу этой тишине, т. е. мирным временам, которые способствуют процветанию государства и благополучию народа.
    Царей, и царств земных отрада,
    Возлюбленная тишина,
    Блаженство сел, градов ограда,
    Коль ты полезна и красна!
    Вокруг тебя цветы пестреют
    И класы на полях желтеют;
    Сокровищ полны корабли
    Дерзают в море за тобою;
    Ты сыплешь щедрою рукою
    Свое богатство по земли.

    Обращаясь к Елизавете, Ломоносов славит ее как поборницу мира, которая при вступлении на престол прекратила войну со шведами:
    Когда на трон она вступила,
    Как высший подал ей венец,
    Тебя в Россию возвратила,
    Войне поставила конец.

    Что касается мирного процветания государства, то и здесь у Ломоносова была четко продуманная программа. Он прекрасно видел неисчерпаемые богатства России: ее полноводные реки, плодоносные земли, сказочные недра. Но все это, по словам поэта, требует "искусством утвержденных рук". Главной задачей своего времени Ломоносов считал распространение наук, которые помогут овладеть этими сокровищами. Общественная программа Ломоносова могла воплотиться в жизнь только при одном условии: ее должен был принять и одобрить монарх. Для того чтобы сделать свои доводы максимально убедительными, поэт вводит образ Петра I. Ломоносов славит Петра за его военные успехи, за создание морского флота, за возведение Петербурга, но особенно за его покровительство наукам. Петр становится живым и убедительным примером для каждого из его наследников.
    Кратко упомянув о царствовании Екатерины I, Ломоносов вновь обращается к Елизавете, в ком ему хотелось бы видеть достойную дочь великого отца, такую же покровительницу науки и искусства. В 1747 году Елизавета утвердила новый устав и новый штат Академии наук, сумма средств на науку была увеличена вдвое. И поэт славит императрицу как поборницу просвещения:
    Молчите, пламенные звуки,
    И колебать престаньте свет,
    Здесь в мире расширять науки
    Изволила Елисавет...

    Так в оду вводится новая тема — тема науки, подготовки из среды русских людей ученых. Ломоносов не ограничивал круг ученых рамками одного сословия, не считал образование и научную деятельность привилегией дворянства. В этом проявился демократизм мышления Ломоносова. Талантливых людей, "собственных Платонов" и "Невтонов", по его мнению, может "рождать" вся российская земля. Имена древнегреческого философа Платона и великого английского математика Ньютона приводятся им как символы подлинной учености.
    Заключительная строфа оды перекликается со вступительной: поэт вновь славит мир и тишину, и Елизавету, и обращается с предостережением к врагам России.
    Художественное своеобразие похвальной оды 1747 г. всецело определяется ее идейным содержанием. Ода представляет собой вдохновенный монолог поэта. Этот поэт, присутствующий во всех одах Ломоносова, — не сам Ломоносов; его образ лишен индивидуальных человеческих черт. Это как бы дух поэзии, дух государства и народа, выразивший себя в стихах. В авторскую речь вводятся типично ораторские приемы — вопросы, восклицания. Характер патетически-взволнованной речи придают оде многочисленные обращения автора к лире, к музам, к наукам, к российским "Невтонам" и "Платонам".
    Важное место отводится всевозможным "украшениям": олицетворениям, метафорам, аллегориям и гиперболам. "Украшение... — писал Ломоносов в "Риторике", — состоит в чистоте штиля... в великолепии и силе оного". Тропы Ломоносова отличаются праздничным, ликующим характером. С помощью олицетворений неодушевленные явления и отвлеченные понятия становятся участниками большого торжества, на которое поэт приглашает своих читателей. Вспоминая о царствовании Петра I, Ломоносов пишет:
    Тогда божественны науки
    Чрез горы, реки и моря
    В Россию простирали руки...

    Нева дивится зданиям, построенным на ее недавно пустынных берегах:
    Или я ныне позабылась
    И с оного пути склонилась,
    Которым прежде я текла?

    Поэт использует мифологические образы. Олицетворением военных успехов Петра I становится Марс, побежденной морской стихии — Нептун.
    Ломоносов считает достоинствами поэтической речи "важность", "великолепие", "возвышение", "стремление", "силу", "изобилие" и т.п. Он использует славянизмы, библеизмы, высокую лексику, поддерживая тем самым общую атмосферу торжественного стиля.
    В большинстве случаев ода состояла из строф с повторяющейся рифмовкой, но десятистишная строфа, предложенная Ломоносовым, закрепилась в русской поэзии. Преобразователь нашего стихосложения •— М. В. Ломоносов — первым достиг вершин поэтического исскуства. Своей выдающейся одой "На день восшествия на всероссийский престол ее величества государыни императрицы Елисаветы Петровны 1747 года" он вписал еще одну яркую страницу в историю мировой лирики.
    Торжественные оды в России XVIII в. писали В. К. Треди-аковский, А. П. Сумароков, М. М. Херасков, Г. Р. Державин, коренным образом переработавший этот жанр. Но классическими стали оды Ломоносова, на которые ориентировались в дальнейшем русские поэты.

Рубрики:  Рефераты. Конспекты по литературе

Поэзия О. Мандельштама.

Пятница, 28 Августа 2009 г. 20:29 + в цитатник

"«Пора вам знать: я тоже современник» (поэзия О. Э. Мандельштама)

“Это был человек странный..,
трудный.., трогательный...
и гениальный”.

В. Шкловский

 

Осип Эмильевич Мандельштам — создатель и виднейший поэт литературного течения — акмеизма, Друг Н. Гумилева и А. Ахматовой. Но несмотря на это, поэзия О. Мандельштама недостаточно хорошо известна широкому кругу читателей, а между тем в творчестве этого поэта как нельзя лучше отражено “дыхание времени”. Его стихи прямолинейны и правдивы, в них нет места цинизму, ханжеству, лести. “Писал, как чувствовал” — это про Мандельштама.

 

Именно за нежелание уподобляться поэтам-конъюнктурщикам, воспевающим и прославляющим Советсткую власть и лично товарища Сталина, он был обречен на непризнание и изгнание, на тяготы и лишения. Его жизнь трагична, а впрочем, нельзя назвать счастливой судьбу многих поэтов “серебряного века”.

 

Осип Мандельштам родился в Варшаве, детство и юность его прошли в Петербурге. Позднее, в 1937 г., Мандельштам о времени своего рождения напишет:



Я родился в ночь со второго на третье
Января в девяносто одном
Ненадежном году...

(“Стихи о неизвестном солдате”)

 

Здесь “в ночь” содержит в себе зловещее предзнаменование трагической судьбы поэта в XX в. и служит метафорой всего XX в., по определению Мандельштама — “века-зверя”.

 

Воспоминания Мандельштама о детских и юношеских годах сдержанны и строги, он избегал раскрывать себя, комментировать собственные поступки и стихи. Он был рано созревшим, точнее — прозревшим поэтом, и его поэтическую манеру отличают серьезность и строгость. То немногое, что мы находим в воспоминаниях поэта о его детстве, о той атмосфере, которая его окружала, о том воздухе, которым ему приходилось дышать, скорее окрашено в мрачные тона:



Из омута злого и вязкого
Я вырос, тростинкой шурша,

И

страстно, и томно, и ласково
Запретною жизнью дыша.

Эти строчки из стихотворения Мандельштама “Из омута злого и вязкого”. “Запретною жизнью” — это о поэзии.

 

От матери Мандельштам унаследовал обостренное чувство русского языка, точность речи. Первый сборник поэта вышел в 1913 г., издан он был за свой счет. Предполагалось, что он будет называться “Раковина”, но окончательное название было выбрано другое — “Камень”. Название — вполне в духе акмеизма. Камень — природный материал, прочный и основательный, вечный материал в руках мастера. У Мандельштама камень являет собой как бы первичный строительный материал духовной культуры.

 

В стихотворениях этой поры чувствовалось мастерство молодого поэта, умение владеть поэтическим словом, использовать широкие музыкальные возможности русского стиха

 

Первая половина 20-х гг. ознаменовалась для поэта подъемом творческой мысли и приливом вдохновения, однако эмоциональный фон этого подъема окрашен в темные тона и соединяется с чувством обреченности:



Нельзя дышать, и твердь кишит червями,
И ни одна звезда не говорит...

В стихах 20-х и 30-х гг. особое значение приобретает социальное начало, открытая авторская позиция.

 

В 1929 г. он обращается к прозе, пишет книгу, получившую название “Четвертая проза”. Она невелика по объему, но в ней сполна выплеснулась та боль и презрение поэта к писателям-конъюнктурщикам (“членам МАССОЛИТа”), которые долгие годы разрывали душу Мандельштама. “Четвертая проза” дает представление о характере самого поэта — импульсивном, взрывном, неуживчивом Мандельштам очень легко наживал себе врагов, потому как всегда говорил, что думал, и своих суждений и оценок не таил. Практически все послереволюционные годы Мандельштам жил в тяжелейших условиях, а в 30-е гг. — в ожидании неминуемой смерти. Друзей и почитателей его таланта было немного, но они были.

 

Осознание трагизма своей судьбы, видимо, укрепляло поэта, давало ему силы, придавало трагический, величественный пафос его новым творениям. Этот пафос заключается в противостоянии свободной поэтической личности своему веку — “веку-зверю”. Поэт не ощущал себя перед ним ничтожной, жалкой жертвой, он осознает себя равным:



...Мне на плечи кидается век-волкодав,
Но не волк я по крови своей.
Запихай меня лучше, как шапку, в рукав
Жаркой шубы сибирских степей,
Уведи меня в ночь, где течет Енисей,
И сосна до звезды достает,
Потому что не волк я по крови своей
И меня только равный убьет.

(“За гремучую доблесть грядущих веков...”)

 

Искренность Мандельштама граничила с самоубийством. В ноябре 1933 г. он написал резко сатирическое стихотворение о Сталине, которое начиналось строчками:



Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца, —
Там припомнят кремлевского горца...

По свидетельству Е. Евтушенко: “Мандельштам был первым русским поэтом, написавшим стихи против начинавшегося в 30-е годы культа личности Сталина, за что и поплатился”. Как ни удивительно, приговор Мандельштаму был вынесен довольно мягкий. Люди в то время погибали и за гораздо меньшие “провинности”. Резолюция Сталина всего лишь гласила: “Изолировать, но сохранить”, — и Осип Мандельштам был отправлен в ссылку в далекий северный поселок Чердынь. После ссылки ему запретили проживать в двенадцати крупных городах России, Мандельштам был переведен в менее суровые условия — в Воронеж, где поэт влачил нищенское существование.

 

Поэт попал в клетку, но он не был сломлен, он не был лишен внутренней свободы, которая поднимала его надо всем даже в заточении:



Лишив меня морей, разбега и разлета
И дав стопе упор насильственной земли,
Чего добились вы? Блестящего расчета:
Губ шевелящихся отнять вы не могли.

Стихи воронежского цикла долгое время оставались неопубликованными. Они не были, что называется, политическими, но даже “нейтральные” стихи воспринимались как вызов. Эти стихи проникнуты ощущением близкой гибели, иногда они звучат как заклинания, увы, безуспешные.

 

После воронежской ссылки поэт еще год провел в окрестностях Москвы, пытаясь добиться разрешения жить в столице. Редакторы литературных жур- налов боялись даже разговаривать с ним. Он нищенствовал. Помогали друзья и знакомые: В. Шкловский, Б. Пастернак, И. Эренбург, В. Катаев, хотя им и самим было нелегко. Впоследствии Анна Ахматова писала о 1938 г.: “Время было апокалиптическое. Беда ходила по пятам за всеми нами. У Мандельштамов не было денег. Жить им было совершенно негде. Осип плохо дышал, ловил воздух губами”. В мае 1938г. Мандельштама снова арестовывают, приговаривают к пяти годам каторжных работ и отправляют на Дальний Восток, откуда он уже не вернется.

 

Смерть настигла поэта в одном из пересыльных лагерей под Владивостоком 2 декабря 1938 г. В одном из последних стихотворений поэта есть такие строчки:



Уходят вдаль людских голов бугры,
Я уменьшаюсь там — меня уж не заметят,
Но в книгах ласковых и в играх детворы
Воскресну я сказать, что солнце светит.

 

 

Рубрики:  Рефераты. Конспекты по литературе

Метки:  

Антология самиздата. "Четвертая проза" Мандельштама.

Пятница, 28 Августа 2009 г. 20:15 + в цитатник
1

     Веньямин Федорович Каган подошел к  этому делу с мудрой  расчетливостью
волхва  и  одесского   ньютона-математика.  Вся  заговорщицкая  деятельность
Веньямина Федоровича покоилась  на основе  бесконечно-малых.  Закон спасения
Веньямин Федорович  видел в черепашьих темпах. Он позволял  вытряхивать себя
из профессорской коробки, подходил к телефону во всякое время, не зарекался,
не  отнекивался,  но  главным  образом  старался  задержать  опасное течение
болезни.
     Наличие  профессора, да  еще математика,  в  невероятном  деле спасения
пятерых  жизней  путем  умопостигаемых,  совершенно  невесомых  интегральных
ходов, именуемых хлопотами, вызывало всеобщее удовлетворение.
     Исай  Бенедиктович  с  первых  же  шагов  повел себя так, будто болезнь
заразительна,  прилипчива  --  вроде скарлатины  -- так  что  и его  -- Исая
Бенедиктовича  --   могут,   чего   доброго,   расстрелять.   Хлопотал  Исай
Бенедиктович  без всякого толку. Он как бы  метался  по  докторам и умолял о
скорейшей дезинфекции.
     Если бы дать Исаю Бенедиктовичу волю, он бы взял такси и  носился бы по
Москве наобум, без всякого плана, воображая, что таков ритуал.
     Исай Бенедиктович твердил и  все  время помнил, что в Петербурге у него
осталась жена. Он даже завел себе вроде  секретарши --  маленькую, строгую и
очень толковую  спутницу-родственницу, которая  уже нянчилась с ним -- Исаем
Бенедиктовичем.  Короче говоря, обращаясь к разным  лицам и в  разное время,
Исай Бенедиктович как бы делал себе прививку от расстрела.
     Все  родственники  Исая  Бенедиктовича  умерли  на  ореховых  еврейских
кроватях. Как  турок  ездит к черному камню  Каабы,  так  эти  петербургские
буржуа, происходящие  от  раввинов патрицианской крови и прикоснувшись через
переводчика  Исая  к Анатолю Франсу,  паломничали в  самые  что  ни  на есть
тургеневские и лермонтовские курорты, подготовляя себя лечением к переходу в
потусторонний мир.
     В Петербурге  Исай Бенедиктович жил благочестивым французом, кушал свой
потаж, знакомых  выбирал безобидных как гренки в бульоне, и ходил, сообразно
профессии, к двум скупщикам переводного барахла.
     Исай  Бенедиктович  был  хорош  только в  самом  начале  хлопот,  когда
происходила мобилизация  и,  так  сказать,  боевая тревога. Потом он слинял,
смяк,  высунул  язык,  и  сами  родственники  вскладчину   отправили  его  в
Петербург.
     Меня  всегда интересовал вопрос, откуда берется у буржуа брезгливость и
так  называемая порядочность. Порядочность -- это  то, что  роднит буржуа  с
животным. Многие  партийцы отдыхают в  обществе  буржуа  по той же  причине,
почему взрослые нуждаются в общении с розовощекими детьми.
     Буржуа,  конечно,  невиннее  пролетария,  ближе  к  утробному  миру,  к
младенцу,  котенку, ангелу, херувиму. В России очень мало невинных буржуа, и
это плохо  влияет на  пищеварение  подлинных революционеров. Надо  сохранить
буржуазию в  ее  невинном облике, надо  занять  ее  самодеятельными  играми,
баюкать  на  пульмановских рессорах,  заворачивать  в конверты  белоснежного
железнодорожного сна.

2

     Мальчик  в  козловых сапожках, в  плисовой  поддевочке,  с  зачесанными
височками  стоит  в окружении мамушек, бабушек, нянюшек, а рядом с ним стоит
поваренок или кучеренок -- мальчишка  из дворни. И вся эта свора сюсюкающих,
улюлюкающих и пришептывающих архангелов наседает на барчука:
     -- Вдарь, Васенька, вдарь!
     Сейчас Васенька вдарит, и старые девы, гнусные жабы, подталкивают  друг
друга и придерживают паршивого кучеренка:
     --  Вдарь, Васенька, вдарь, а мы покуда кучерявого придержим, мы покуда
вокруг попляшем...
     Что это? Жанровая картинка по Венецианову? Этюд крепостного живописца?
     Нет,  это  тренировка  вихрастого малютки  комсомола  под  руководством
агитмамушек,  бабушек,  нянюшек,  чтобы  он,  Васенька,  топнул,  чтобы  он,
Васенька,  вдарил,  а  мы  покуда  чернявого  придержим,  мы  покуда  вокруг
попляшем...
     -- Вдарь, Васенька, вдарь...

3

     Девушка-хромоножка пришла  к нам  с улицы, длинной,  как  бестрамвайная
ночь. Она кладет  свой костыль в сторону и  торопится поскорее  сесть, чтобы
быть похожей на всех. Кто эта безмужница? -- Легкая кавалерия...
     Мы стреляем друг у друга папиросы и правим свою китайщину, зашифровывая
в  животно-трусливые  формулы великое, могучее,  запретное  понятие  класса.
Животный страх стучит на машинках, животный страх  ведет китайскую правку на
листах клозетной бумаги, строчит  доносы, бьет по лежачим, требует казни для
пленников. Как мальчишки топят всенародно котенка  на Москва-реке, так  наши
взрослые ребята  играючи  нажимают,  на большой перемене масло жмут: --  Эй,
навались, жми, да так, чтобы не видно было того самого, кого жмут, -- таково
освященное правило самосуда.

     Приказчик на Ордынке работницу обвесил -- убей его!
     Кассирша обсчиталась на пятак -- убей ее!
     Директор сдуру подмахнул чепуху -- убей его!
     Мужик припрятал в амбар рожь -- убей его!

     К нам ходит девушка, волочась на костыле. Одна нога  у нее укороченная,
и грубый башмак-протез напоминает деревянное копыто.
     Кто  мы  такие?  Мы  школьники,  которые  не  учатся. Мы  комсомольская
вольница. Мы бузотеры с разрешения всех святых.
     У Филиппа  Филиппыча разболелись  зубы. Филипп Филиппыч не  пришел и не
придет в класс. Наше  понятие  учебы так  же относится к науке, как копыто к
ноге, но это нас не смущает.
     Я пришел к  вам, мои парнокопытные друзья, стучать  деревяшкой в желтом
социалистическом   пассаже-комбинате,    созданном    оголтелой    фантазией
лихача-хозяйственника  Гибера из  элементов шикарной  гостиницы на Тверской,
ночного телеграфа или телефонной  станции, из мечты  о всемирном блаженстве,
воплощаемом  как перманентное  фойе  с  буфетом, из  непрерывной  конторы  с
салютующими  клерками, из  почтово-телеграфной сухости воздуха, от  которого
першит в горле.
     Здесь  непрерывная бухгалтерская  ночь  под  желтым пламенем вокзальных
ламп  второго  класса. Здесь,  как  в  пушкинской  сказке,  жида с  лягушкой
венчают, то есть происходит непрерывная свадьба козлоногого  ферта, мечущего
театральную икру, с парным для  него из той  же бани нечистым  -- московским
редактором-гробовщиком,  изготовляющим   глазетовые  гробы  на  понедельник,
вторник, среду и четверг. Он  саваном  бумажным шелестит.  Он отворяет  жилы
месяцам христианского года, еще хранящим  свои пастушески-греческие названия
--   январю,  февралю   и  марту...  Он  страшный  и   безграмотный  коновал
происшествий,  смертей  и  событий и  рад-радешенек, когда  брызжет фонтаном
черная лошадиная кровь эпохи.

4

     Я  поступил  на  службу  в  газету  "Московский  Комсомолец"  прямо  из
караван-сарая  Цекубу.  Там  было   двенадцать  пар  наушников,   почти  все
испорченные, и читальный  зал, переделанный из  церкви, без книг,  где спали
улитками на круглых диванчиках.
     Меня ненавидела прислуга в Цекубу за мои соломенные  корзинки  и за то,
что я не профессор.
     Днем  я ходил смотреть  на паводок  и твердо верил, что  матерные  воды
Москва-реки зальют ученую Крапоткинскую  набережную и в  Цекубу по  телефону
вызовут лодку.
     По утрам  я пил  стерилизованные  сливки прямо  на  улице  из  горлышка
бутылки.
     Я брал на  профессорских  полочках чужое мыло и умывался по ночам, и ни
разу не был пойман.
     Туда  приезжали люди  из  Харькова и из Воронежа, и все хотели  ехать в
Алма-Ату.  Они принимали меня  за  своего  и советовались,  какая республика
выгоднее.
     Ночью Цекубу запирали, как крепость, и я стучал палкой в окно.
     Всякому порядочному  человеку звонили в Цекубу по телефону, и  прислуга
подавала  ему вечером записку, как поминальный листок попу. Там жил писатель
Грин, которому прислуга  чистила  щеткой платье. Я жил в  Цекубу как  все, и
никто меня не трогал, пока я сам не съехал в середине лета.
     Когда я переезжал на другую квартиру, моя шуба лежала поперек пролетки,
как это  бывает  у  покидающих  после  долгого  пребывания  больницу  или  у
выпущенных из тюрьмы.

5

     Дошло до того, что в ремесле словесном я ценю только дикое мясо, только
сумасшедший нарост:

     И до самой кости ранено
     Все ущелье криком сокола --

     вот что мне надо.
     Все произведения мировой литературы я делю на разрешенные и  написанные
без разрешения. Первые -- это мразь, вторые -- ворованный воздух. Писателям,
которые пишут заранее разрешенные вещи, я хочу плевать в лицо,  хочу бить их
палкой  по  голове и  всех посадить за стол в Доме  Герцена, поставив  перед
каждым стакан полицейского чаю и дав каждому в руки анализ мочи Горнфельда.
     Этим писателям я запретил бы вступать в брак и иметь  детей.  Как могут
они  иметь детей  -- ведь  дети должны за нас  продолжить, за нас главнейшее
досказать --  в то  время как отцы  запроданы рябому черту на  три поколения
вперед.
     Вот  это  литературная  страничка. У меня нет  рукописей, нет  записных
книжек, архивов. У меня нет почерка, потому что я никогда не пишу. Я  один в
России работаю с голосу, а вокруг густопсовая сволочь пишет. Какой я к черту
писатель! Пошли вон, дураки!
     Зато карандашей у меня  много и  все краденые  и разноцветные. Их можно
точить бритвочкой "жиллет".
     Пластиночка  бритвы жиллет с чуть  зазубренным косеньким  краем  всегда
казалась  мне  одним  из  благороднейших  изделий  стальной  промышленности.
Хорошая бритва жиллет режет как трава-осока, гнется, а не ломается в руке --
не то визитная карточка марсианина,  не  то записка от  корректного черта  с
просверленной дырочкой в середине.
     Пластиночка  бритвы  жиллет  --  изделие  мертвого треста, куда  входят
пайщиками стаи американских и шведских волков.

7

     Я  китаец, никто меня не понимает. Халды-балды!  Поедем в Алма-Ату, где
ходят  люди с изюмными глазами,  где  ходит перс с  глазами как яичница, где
ходит сарт с бараньими глазами.
     Халды-балды! Поедем в Азербайджан!
     Был у меня покровитель --  нарком  Мравьян-Муравьян,  муравьиный нарком
земли  армянской, этой  младшей  сестры  земли  иудейской.  Он  прислал  мне
телеграмму.
     Умер  мой  покровитель   --  нарком  Мравьян-Муравьян.   В  муравейнике
эриванском  не  стало  черного  наркома.  Он  уже  не  приедет  в  Москву  в
международном  вагоне,  наивный  и  любопытный,  как  священник  из турецкой
деревни.
     Халды-балды! Поедем в Азербайджан!
     У  меня  было письмо  к  наркому Мравьяну.  Я понес  его  секретарям  в
армянский особняк на самой чистой,  посольской улице Москвы.  Я чуть было не
поехал   в   Эривань   с   командировкой  от  древнего   Наркомпроса  читать
круглоголовым    юношам    в    бедном    монастыре-университете    страшный
курс-семинарий.
     Если бы я поехал в Эривань, три дня и три ночи я бы  сходил на станциях
в большие буфеты и ел бутерброды с черной икрой.
     Халды-балды!
     Я бы читал по дороге  самую лучшую книгу Зощенко  и я  бы радовался как
татарин, укравший сто рублей.
     Халды-балды! Поедем в Азербайджан!
     Я бы взял с собой мужество в желтой соломенной корзине  с целым ворохом
пахнущего  щелоком белья, а моя шуба висела  бы  на  золотом  гвозде. И я бы
зышел на  вокзале в Эривани  с  зимней шубой в одной руке и со  стариковской
палкой -- моим еврейским посохом -- в другой.

8

     Есть прекрасный русский стих, который я не устану твердить в московские
псиные  ночи,  от которого,  как  наваждение, рассыпается  рогатая  нечисть.
Угадайте,  друзья, этот стих --  он  полозьями пишет  по  снегу,  он  ключом
верещит в замке, он морозом стреляет в комнату:
     ...не  расстреливал  несчастных  по темницам...  Вот  символ  веры, вот
подлинный канон настоящего писателя, смертельного врага литературы.
     В Доме Герцена один молочный вегетарианец, филолог с головенкой китайца
-- этакий ходя, хао-хао, шанго-шанго, когда рубят головы, из той породы, что
на  цыпочках  ходят по  кровавой  советской  земле, некий Митька  Благой  --
лицейская сволочь, разрешенная  большевиками для пользы науки, -- сторожит в
специальном музее веревку удавленника Сережи Есенина.
     А я говорю -- к китайцам Благого, в Шанхай его -- к китаезам -- там ему
место!  Чем  была  матушка  филология и  чем  стала... Была  вся  кровь, вся
непримиримость, а стала псякрев, стала всетерпимость...

9

     К  числу  убийц  русских поэтов или кандидатов в эти убийцы прибавилось
тусклое  имя  Горнфельда.  Этот  паралитический Дантес,  этот  дядя  Моня  с
Бассейной,  проповедующий нравственность и государственность, выполнил заказ
совершенно  чуждого ему  режима, который он воспринимает  приблизительно как
несварение желудка.
     Погибнуть  от  Горнфельда  так же глупо, как от велосипеда или от клюва
попугая. Но литературный убийца может быть и попугаем.  Меня, например, чуть
не   убил   попка   имени  его  величества  короля   Альберта   и  Владимира
Галактионовича Короленко. Я очень рад, что мой убийца жив и в некотором роде
меня пережил. Я кормлю его сахаром и с  удовольствием слушаю, как он твердит
из Уленшпигеля:  "Пепел стучит в мое сердце", перемежая эту  фразу с другой,
не  менее красивой:  "Нет  на  свете  мук  сильнее  муки  слова"... Человек,
способный  назвать  свою  книгу  "Муки слова",  рожден  с  каиновой  печатью
литературного убийцы на лбу.
     Я только однажды встретился с Горнфельдом  в грязной редакции какого-то
безыдейного журнальчика,  где толпились,  как  в буфете  Квисисана, какие-то
призрачные фигуры. Тогда  еще не  было идеологии и некому  было  жаловаться,
если тебя кто обидит. Когда я вспоминаю  то сиротство  -- как мы могли тогда
жить! -- крупные слезы наворачиваются на  глаза... Кто-то  познакомил меня с
двуногим критиком, и я пожал ему Руку.
     Дяденька  Горнфельд,  зачем ты пошел жаловаться в Биржевку, то  есть  в
Вечернюю Красную  Газету,  в двадцать  девятом  советском году? Ты  бы лучше
поплакал  господину  Пропперу в чистый еврейский  литературный жилет. Ты  бы
лучше поведал свое горе банкиру с ишиасом, кугелем и талесом...

10

     У Николая Ивановича  есть  секретарша -- правда, правдочка, совершенная
белочка,  маленький  грызунок. Она грызет  орешек  с  каждым посетителем и к
телефону подбегает как очень неопытная молодая мать к больному ребенку.
     Один мерзавец мне сказал, что правда по-гречески значит мрия.
     Вот эта беляночка --  настоящая правда  с большой буквы  по-гречески, и
вместе  с тем она та  другая правда -- та жестокая партийная девственница --
правда-партия...
     Секретарша, испуганная и жалостливая, как сестра милосердия, не служит,
а живет в преддверьи к кабинету, в телефонном предбанничке.  Бедная Мрия  из
проходной комнаты с телефоном и классической газетой!
     Эта секретарша отличается от  других тем, что  сиделкой сидит на пороге
власти, охраняя носителя власти как тяжелобольного.

11

     Нет,  уж  позвольте  мне судиться! Уж  разрешите занести  в протокол!..
Дайте мне,  так  сказать,  приобщить  себя  к  делу. Не  отнимайте  у  меня,
убедительно вас  прошу, моего  процесса... Судопроизводство еще не кончилось
и,  смею  вас заверить, никогда  не  кончится. То,  что было прежде,  только
увертюра. Сама певица Бозио будет петь в моем процессе. Бородатые студенты в
клетчатых пледах,  смешавшись с жандармами в пелеринах, предводительствуемые
козлом регентом, в  буйном  восторге  выводя,  как  плясовую, вечную память,
вынесут  полицейский  гроб с  останками  моего  дела  из  продымленной  залы
окружного суда.

     Папа, папа, папочка,
     Где же твоя мамочка?
     Черная оспа
     Пошла от Фоспа.
     Твоя мама окривела,
     Мертвой ниткой шьется дело...

     Александр  Иванович  Герцен!..  Разрешите представиться...  Кажется,  в
вашем доме... Вы, как хозяин, в некотором роде отвечаете...
     Изволили выехать за границу?.. Здесь пока что случилась неприятность...
Александр Иванович! барин! как же быть?! Совершенно не к кому обратиться!

12

     На каком-то году моей жизни взрослые мужчины из того племени, которое я
ненавижу всеми своими душевными силами  и  к которому не хочу и  никогда  не
буду  принадлежать,  возымели  намерение  совершить  надо  мной  коллективно
безобразный и гнусный  ритуал. Имя этому  ритуалу  -- литературное обрезание
или  обесчещенье,  которое   совершается  согласно   обычаю   и  календарным
потребностям  писательского  племени,  причем  жертва  намечается по  выбору
старейшин.
     Я настаиваю  на том, что  писательство в  том виде, как оно сложилось в
Европе и в  особенности  в России, несовместимо  с  почетным  званием иудея,
которым  я горжусь. Моя кровь, отягощенная наследством овцеводов, патриархов
и  царей,  бунтует  против  вороватой  цыганщины писательского  племени. Еще
ребенком  меня  похитил  скрипучий  табор  немытых  романее и сколько-то лет
проваландал по своим  похабным маршрутам,  тщетно силясь меня обучить своему
единственному ремеслу, единственному искусству -- краже.
     Писательство -- это раса  с противным запахом кожи  и  самыми  грязными
способами  приготовления  пищи.  Это раса,  кочующая  и  ночующая  на  своей
блевотине,  изгнанная из городов,  преследуемая в деревнях, но везде и всюду
близкая  к  власти,  которая  ей  отводит  место  в  желтых  кварталах,  как
проституткам.  Ибо литература  везде  и  всюду  выполняет  одно  назначение:
помогает начальникам держать в  повиновении солдат  и помогает судьям чинить
расправу над обреченными.
     Писатель  --  это помесь  попугая  и  попа. Он  попка  в  самом высоком
значении этого слова. Он говорит по-французски, если его хозяин француз, но,
проданный  в Персию,  скажет по-персидски:  "попка-дурак" или  "попка  хочет
сахару".  Попугай  не  имеет  возраста, не  знает  дня и ночи. Если  хозяину
надоест,  его  накрывают черным  платком,  и  это  является  для  литературы
суррогатом ночи.

13

     Было два брата Шенье -- презренный младший весь принадлежит литературе,
казненный старший сам ее казнил.
     Тюремщики любят  читать  романы и  больше, чем  кто-либо,  нуждаются  в
литературе.
     На  таком-то  году  моей  жизни бородатые  взрослые  мужчины  в рогатых
меховых шапках  занесли надо  мной кремневый нож с целью меня оскопить. Судя
по всему, это были священники своего племени: от них пахло луком, романами и
козлятиной.
     И все было страшно, как  в младенческом сне. Nel  mezzo  dеl`cammin  di
nostra  vita  -- на середине жизненной дороги  я был  остановлен в  дремучем
советском лесу разбойниками, которые назвались моими судьями. То были старцы
с жилистыми шеями и маленькими  гусиными головами, недостойными носить бремя
лет.
     Первый и единственный раз в жизни я  понадобился литературе, и она меня
мяла, лапала и тискала, и все было страшно, как в младенческом сне.

14

     Я  несу  моральную  ответственность  за то,  что  издательство  ЗИФ  не
договорилось   с  переводчиками  Горнфельдом  и  Карякиным.  Я  --   скорняк
драгоценных  мехов,  едва не  задохнувшийся от  литературной  пушнины,  несу
моральную ответственность  за  то,  что внушил  петербургскому хаму  желание
процитировать как  пасквильный  анекдот  жаркую гоголевскую шубу,  сорванную
ночью на площади: плеч старейшего комсомольца -- Акакия Акакиевича. Я срываю
с  себя  литературную  шубу  и  топчу  ее  ногами.  Я  в  одном  пиджачке  в
тридцатиградусный мороз  три раза  пробегу  по бульварным кольцам Москвы.  Я
убегу  из  желтой  больницы  комсомольского  пассажа  навстречу  смертельной
простуде,  лишь  бы не видеть двенадцать освещенных  иудиных окон  похабного
дома на  Тверском  бульваре,  лишь бы  не слышать звона сребреников  и счета
печатных листов.

15

     Уважаемые  романее  с Тверского бульвара,  мы с  вами  вместе  написали
роман, который вам  даже  не снился.  Я очень  люблю  встречать свое  имя  в
официальных бумагах,  повестках от судебного  исполнителя  и  прочих жестких
документах.  Здесь имя звучит  вполне  объективно: звук, новый для  слуха и,
надо сказать, весьма интересный. Мне и самому  подчас любопытно: что  это  я
все  не  так  делаю. Что  это  за  фрукт  такой  этот  Мандельштам,  который
столько-то лет должен что-то такое сделать  и все, подлец, изворачивается?..
Долго ли он еще будет изворачиваться?  Оттого-то мне и годы впрок не идут --
другие с каждым днем все почтеннее а я наоборот -- обратное течение времени.
     Я виноват. Двух мнений здесь быть не может. Из виновности не вылезаю. В
неоплатности живу. Изворачиванием спасаюсь. Долго ли мне еще изворачиваться?
     Когда  приходит  жестяная  повестка  или  греческое  в  своей  простоте
напоминание  от  общественной организации, когда от меня  требуют,  чтобы  я
выдал  сообщников,  прекратил  вороватую  деятельность,   указал,  где  беру
фальшивые деньги, и дал расписку о невыезде из предначертанных мне границ, я
моментально соглашаюсь,  но  тотчас, как ни в чем  не бывало,  снова начинаю
изворачиваться -- и так без конца.
     Во-первых,  я  откуда-то  сбежал,  и  меня  нужно  вернуть,  водворить,
разыскать  и  направить.  Во-вторых,  меня  принимают  за  кого-то  другого.
Удостоверить нету сил. В  карманах  дрянь: прошлогодние шифрованные записки,
телефоны  умерших  родственников  и  неизвестно  чьи  адреса.  В-третьих,  я
подписал  с  Вельзевулом  или  ГИЗ'ом  грандиозный, невыполнимый договор  на
ватманской  бумаге, подмазанной горчицей с перцем -- наждачным  порошком,  в
котором обязался вернуть  в двойном размере все  приобретенное,  отрыгнуть в
четверном  размере  все  незаконно   присвоенное  и  шестнадцать  раз  кряду
проделать  то  невозможное, то немыслимое, то единственное, которое могло бы
меня частично оправдать.
     С каждым годом я все прожженнее. Как стальными  кондукторскими щипцами,
я весь изрешечен и проштемпелеван собственной фамилией. Когда меня  называют
по имени-отчеству, я  каждый раз  вздрагиваю -- никак  не могу привыкнуть --
какая честь! Хоть  бы  раз Иван Моисеич в жизни кто назвал!.. Эй, Иван, чеши
собак! Мандельштам, чеши  собак! Французику --  шер-мэтр, дорогой учитель, а
мне: Мандельштам, чеши собак! Каждому свое.
     Я --  стареющий человек  -- огрызком сердца чешу господских собак  -- и
все  им  мало,  все  им  мало... С собачьей нежностью  глядят на меня  глаза
писателей русских и  умоляют: подохни!  Откуда же эта  лакейская  злоба, это
холуйское презрение к имени моему? У  цыгана хоть  лошадь была,  а я в одной
персоне и лошадь, и цыган...
     Жестяные  повесточки под  подушечку... Сорок  шестой договорчик  вместо
венчика и сто тысяч зажженных папиросочек заместо свечечек...

16

     Сколько бы я ни  трудился,  если бы я носил  на спине лошадей, если  бы
крутил мельничьи жернова, все равно никогда я не стану трудящимся. Мой труд,
в чем бы он ни  выражался,  воспринимается как озорство, как беззаконие, как
случайность.  Но такова моя воля, и  я на это  согласен. Подписываюсь обеими
руками.
     Здесь  разный  подход: для меня в бублике ценна  дырка. А как же быть с
бубличным тестом? Бублик можно слопать, а дырка останется.
     Настоящий труд это -- брюссельское  кружево, в нем главное -- то на чем
держится узор: воздух, проколы, прогулы.
     А  ведь  мне,  братишки,   труд  впрок  не  идет,  он  мне  в  стаж  не
зачитывается.
     У  нас есть библия  труда, но  мы  ее  не ценим.  Это рассказы Зощенко.
Единственного человека,  который  показал  нам  трудящегося, мы  втоптали  в
грязь.  А я  требую памятников  для  Зощенко  по всем  городам  и  местечкам
Советского Союза или по  крайней  мере, как для  дедушки  Крылова, в  Летнем
Саду.
     Вот у кого прогулы дышат, вот у кого брюссельское кружево живет!
     Ночью на  Ильинке, когда Гум'ы и тресты спят  и разговаривают на родном
китайском языке, ночью по Ильинке  ходят анекдоты. Ходят  Ленин  с Троцким в
обнимку,  как  ни в  чем ни бывало. У одного ведрышко  и константинопольская
удочка в руке. Ходят два еврея, неразлучные двое -- один вопрошающий, другой
отвечающий, и  один все спрашивает, все спрашивает, а другой все крутит, все
крутит, и никак им не разойтись.
     Ходит  немец-шарманщик с шубертовским  леерка-стеном, такой  неудачник,
такой шаромыжник... Ich bin arm. Я беден.
     Спи, моя милая... Эм-эс-пэ-о...
     Вий читает  телефонную книгу на  Красной площади. Поднимите мне веки...
Дайте Цека...
     Ходят армяне  из города Эривани с зелеными крашеными селедками. Ich bin
arm -- я беден.
     А в Армавире на городском гербе написано: собака лает, ветер носит.
Рубрики:  Рефераты. Конспекты по литературе

Метки:  

Поиск сообщений в Алевтина_Князева
Страницы: 2510 ... 22 21 [20] 19 18 ..
.. 1 Календарь