|
Адонис.
Адонис (финик. Ап «адон», «господь», «владыка»), в греческой мифологии божество финикийско-сирийского происхождения с ярко выраженными растительными функциями, связанными с периодическим умиранием и возрождением природы.
Миф об Адонисе в наиболее полном виде представлен у Аполлодора (III 14, 4), Овидия и Антонина Либерала (XXIV). Адонис — сын Феникса и Алфесибеи (варианты: ассирийского царя Тианта и его дочери Смирны или кипрского царя Киниры и его дочери Мирры). Богиня Афродита (Венера), рассердившись на не почитавшую её царскую дочь (будущую мать Адониса), внушает той страсть к родному отцу, который поддаётся соблазну, не подозревая, что вступает в связь с собственной дочерью, и после этого проклинает её.
Боги превращают несчастную в мирровое дерево, из треснувшего ствола которого рождается ребёнок удивительной красоты — Адонис. (X 479-524). Афродита передаёт младенца в ларце на воспитание Персефоне, не пожелавшей в дальнейшем расстаться с Адонисом. Спор богинь разрешает Зевс, предназначив Адонису часть года проводить в царстве мёртвых у Персефоны и часть года на земле с Афродитой (в финик. варианте Астартой), спутником и возлюбленным которой он становится. Разгневанная оказанным Афродите предпочтением, Артемида насылает на юношу дикого кабана, который смертельно его ранит. По другой версии Адонис — жертва гнева Аполлона (его месть Афродите за ослеплённого ею сына Аполлона Эриманфа) или ревнивого супруга богини Ареса (в финик, варианте Астара) Афродита горько оплакивает Адониса и превращает его в цветок, окропив нектаром пролитую кровь. Юношу оплакивают хариты и мойры, из крови его расцветают розы, из слез Афродиты — анемоны.
Культ Адониса существовал в Финикии, Сирии, Египте, на островах Кипр и Лесбос. Согласно Лукиану, в Библе было святилище Афродиты, где происходили оргии в честь Адониса, сопровождавшиеся священной проституцией, причём первый день был посвящён плачу, а второй — радости по воскресшему Адонису. Рассказывается о реке Адонис, которая ежегодно окрашивается в красный цвет, когда, по преданию, в горах Ливана гибнет Адонис. Однако здесь же скептические рассуждения о красной почве, придающей реке кровавый цвет. В 5 в. до н. э. культ Адониса распространился в материковой Греции. В Аргосе женщины оплакивали Адониса в особом здании. В Афинах во время праздника в честь Адониса под плач и погребальные песни повсюду выставлялись изображения умерших.
Адонии — праздник в честь Адониса — были особенно популярны в эпоху эллинизма, когда распространились греко-восточные культы Осириса, Таммуза и др. Поздней весной и ранней осенью женщины выставляли небольшие горшочки с быстро распускающейся и так же быстро увядающей зеленью, т. н. «садики Адониса» — символ мимолётности жизни. В Александрии пышно праздновали священный брак Афродиты и юного Адониса, а на следующий день с причитанием и плачем статую Адониса несли к морю и погружали в воду, символизируя возвращение его в царство смерти (Тпеосг. V 96-144). В мифе об Адонисе отразились древние матри-архальные и хтонические черты поклонения великому женскому божеству плодородия и зависимому от него гораздо более слабому и даже смертному, возрождавшемуся лишь на время, мужскому коррелату. В мифе и культе Адониса явственно прослеживается развёрнутая символика вечного круговорота и гармоничного единения жизни и смерти в природе.
Европейская драматургия обращалась к мифу об Адонисе в 16-17 вв. (пьесы «Адонис и Венера» Лопе де Вега; «Адонис» И. Гундулича и др.). Чаще миф находил воплощение в поэзии этого пе-риода (поэмы «Венера и Адонис» У. Шекспира; «Адонис» Дж. Марино; «А.» Ж. Лафонтена и др.) Адонис — один из самых популярных персонажей античной живописи (помпейские фрески, вазопись) и пластики (рельефы саркофагов, погребальных урн и др.). Европейское искусство обращается к мифу в средневековой книжной миниатюре (иллюстрации к Овидию). С начала 16 в. миф находит воплощение во множестве произведений живописи; наибольшее распространение приобрели сюжеты: «Венера и Адонис», «Гибель Адониса», «Венера оплакивает Адониса». К мифу обращались Джорджоне, Тициан, Тинторетто, АН. Карраччи, Веронезе, Г. Рени, Рубенс, Н. Пуссен и др. В 18-19 вв. миф находит воплощение главным образом в пластике («Венера и Адонис» А. Кановы; «А.» Б. Торвальдсена; «Умирающий Адонис» О. Родена и др.).
В европейском музыкально-драматическом искусстве миф об Адонисе лёг в основу либретто многих опер 17- 18 вв. (наиболее значительны — «Цепь Адониса» Д. Маццокки; «А.» К. Монтеверди; «Адонис» Р. Камбера; «Адонис на Кипре» Дж. Легренци; «Влюблённый А.» Р. Кайзера и др.).
Метки: миф об адонисе |
|
Ибо в те дни будет такая скорбь, какой не было от начала творения…
даже доныне и не будет… Предаст же брат брата на смерть, и отец детей;
и восстанут дети на родителей и умертвят их.
Из Евангелия
Среди героев «Тихого Дона» именно на долю Григория Мелехова
выпадает быть нравственным стержнем произведения, воплотившего в себя
основные черты мощного народного духа. Григорий – молодой казак,
удалец, человек с большей буквы, но в то же время он человек не без
слабостей, тому в подтверждение его безрассудная страсть к замужней
женщине – Аксинье, которую он не в силах побороть.
Григорий Мелехов и Аксинья Астахова.
Судьба Григория стала символом трагических судеб русского
казачества. И потому, проследив весь жизненный путь Григория Мелехова,
начиная с истории рода Мелеховых, можно не только раскрыть причины его
бед и потерь, но и приблизиться к пониманию сущности той исторической
эпохи, чей глубокий и верный облик мы находим на страницах «Тихого
Дона», можно многое осознать в трагической судьбе казачеств и русского
народа в целом.
Григорий немало унаследовал от своего деда Прокофия: вспыльчивый,
независимый характер, способность к нежной, самозабвенной любви. Кровь
бабки «турчанки» проявилась не только во внешнем облике Григория, но и
в его жилах, и на полях боёв, и в строю. Воспитанный в лучших традициях
русского казачества, Мелехов смолоду берёг казачью честь, понимаемую им
шире, чем просто военная доблесть и верность долгу. Основное его
отличие, от простых казаков, заключалось в том, что его нравственное
чувство не позволяло ему ни делить свою любовь между женой и Аксиньей,
ни участвовать в казачьих грабежах и расправах. Создаётся такое
впечатление, что эта эпоха, посылающая Мелехову испытания, старается
уничтожить, либо сломить непокорного, гордого казака.
Аксинья Астахова и Григорий Мелехов в фильме Ольги Преображенской и Ивана Правова.
Первым таким испытанием становится для Григория его страсть к
Аксинье: он не скрывал свои чувства, готов был ответить за свой
проступок в казачьей среде. На мой взгляд, было бы намного хуже, если
бы он, юный казак, тайком наведывался к Аксинье. Когда же он понял, что
не в состоянии порвать окончательно с прежней любовницей, оставляет
хутор и уходит с Аксиньей в Ягодное, пусть не соответствуя расхожему
образу казака, но всё-таки прислушавшись к своему нравственному чувству
и не отказавшись от самого себя.
На войне, честно выполняя свой казачий долг, Григорий не прятался
за спинами товарищей, но и не кичился безрассудной храбростью. Четыре
Георгиевских креста и четыре медали – вот ценное свидетельство того,
как держал себя Мелехов на войне.
Григорий Мелехов выделялся в среде прочих казаков, хотя и лишён
«сверхчеловеческого» налёта, которым авторы обычно наделяют своих
главных героев. Неизбежные убийства, которые Григорий совершает в бою,
совершаются им холодным оружием, что значит – в равном бою. Он ещё
долго себя упрекал и не мог себе простить убийство безоружного
австрийца.
Карандашный рисунок к роману "Тихий Дон"
Ему противно насилие и тем более убийство, по тому что
сущность характера Григория – любовь ко всему живому, острое ощущение
чужой боли. Всё, о чём он мечтает – вернутся в родной курень, заняться
любимым хозяйством. Но он казак, удостоившийся за свою доблесть
офицерского звания, который с молоком матери впитал неписанные казачьи
представления о чести и долге. Это и предопределило трагическую судьбу
Мелехова. Он вынужден разрываться между тягой к родной земле и долгом
воина, между семьёй и Аксиньей, между белыми и красными
Разговор с Мишкой Кошевым как нельзя лучше показал трагическую
безысходность того рокового круга, в который попал Мелехов вопреки
своей воле:
«– Ежели б тогда на гулянке меня не собирались убить красноармейцы, я бы, может, и не участвовал бы в восстании.
– Не был бы ты офицером, никто б тебя не трогал.
– Ежели б меня не брали на службу, не был бы я офицером… Ну, это длинная песня!»
Тихий Дон в хорошую погоду.
Трагедия Григория Мелехова – это трагедия русского казачества в
целом. На чьей бы стороне казаки ни воевали, им хочется одного:
вернуться в родной хутор, к жене и детям, пахать землю, вести своё
хозяйство. Но вихрь истории ворвался к ним в курени, сорвав казаков с
родных мест и бросив их в самое пекло братоубийственной войны, войны во
имя идеалов, малопонятных, а то и чуждых большинству простых казаков.
Однако как бы ни мотала казака война, если не омертвела его душа, то
жива в ней тоска по земле, по родному хутору.
С черной выжженной пожарами степью сравнивает Шолохов жизнь
Григория в конце его пути. Сильный, смелый человек стал легкой щепкой в
бурном океане исторических перемен. Вот она - толстовская ничтожность
личности в истории. Но как бы не был велик трагизм происходящего,
надежду вселяет последняя символическая картина – отец и сын, а кругом
«весело зеленеет молодая трава, трепещут над нею в голубом небе
бесчисленные жаворонки, пасутся на кормовой зелёнке пролетные гуси, и
вьют гнёзда, осевшие на лето стрепета».
Женские образы в романе М. Шолохова "Тихий Дон"
Свадьба Григория Мелехова и Натальи
Аксинья и Наталья Главные женские образы романа Михаила Шолохова "Тихий Дон" - это Наталья Мелехова и Аксинья Астахова. Обе они любят одного и того же казака, Григория Мелехова. Он же женат на Наталье, но любит Аксинью, а та, в свою очередь, замужем за другим казаком, Степаном Астаховым. Образуется очень традиционный любовный треугольник, важная составляющая сюжета романа. Но разрешается он очень трагически. К финалу романа умирают и Наталья и Аксинья. Что же привело двух почти во всем различных между собой женщин к печальному исходу? В самом общем виде на этот вопрос можно ответить так: любовь к Григорию. Наталья не может перенести того, что муж продолжает любить Аксинью, не хочет из-за этого иметь от него еще одного ребенка и совершает самоубийственный аборт, фактически ища смерти, а не просто стремясь избавиться от нежелательной беременности. Аксинью же любовь к Григорию гонит вместе с ним на Кубань. А поскольку Мелехов скрывается от властей, им приходится бежать от попавшегося навстречу патруля. Пуля патрульного случайно ранит Аксинью, и ранит смертельно.
Конец каждой из героинь по-своему закономерен. Наталья - женщина нервная, рефлектирующая. Она трудолюбива, красива, добра, но несчастна. Наталья, только узнав о сватовстве Мелеховых, заявляет: "Люб мне Гришка, а больше ни за кого не пойду!.. Не нужны мне, батенька, другие... Не пойду, пущай и не сватают. А то хучь в Усть-Медведицкий монастырь везите..." Она - человек глубоко верующий, богобоязненный. И чтобы решиться сперва на попытку самоубийства, а потом на убийство не родившегося еще ребенка, она должна была переступить через столь важные для нее христианские заповеди. Только сильнейшее чувство "любви и ревность подвигли Наталью на такие поступки. Горе свое она переживает в себе, не выплескивая его наружу. Аксинья же с самого начала "решила отнять Гришку у счастливой, ни горя, ни радости любовной не видавшей Натальи Коршуновой... Одно лишь решила накрепко: Гришку отнять у всех, залить любовью" владеть им, как раньше", до женитьбы. Но в столкновении двух любящих Григория женщин победителей, как мы знаем, не будет.
Когда из-за измены мужа Наталья временно возвращается в родительский дом, то "ей все казалось, что Григорий вернется к ней, сердцем ждала, не вслушиваясь в трезвый нашепот разума; исходила ночами в жгучей тоске, крушилась, растоптанная нежданной незаслуженной
обидой". Аксинья, в отличие от Натальи, любит Григория не только сердцем, но и умом. Она готова бороться за любимого всеми доступными
средствами. Аксинья активно стремится к своему счастью, делая при этом несчастной Наталью. Однако доброта свойственна ей в не меньшей степени, чем сопернице. После смерти Натальи именно Аксинья ухаживает за ее детьми, и они называют ее мамой.Натальяезадолгодо смерти склоняется к тому, чтобы вместе с детьми уйти в родительский дом, позволив Григорию уже открыто взять в свой курень Аксинью. Однако мать Григория, Ильинична, по авторскому определению, "мудрая и мужественная старуха", делать ей это категорически запрещает: "Смолоду и я так думала, - со вздохом сказала Ильинична. - Мой-то тоже был кобелем не из последних.
Что я горюшка от него приняла, и сказать нельзя. Только уйтить от родного мужа нелегко, да и не к чему. Пораскинь умом - сама увидишь. Да и детишков от отца забирать, как это так? Нет, это ты зря гутаришь. И не думай об этом, не велю!" Тут "все, что так долго копилось у Натальи на сердце, вдруг прорвалось в судорожном припадке рыданий. Она со стоном сорвала с головы платок, упала лицом на сухую, неласковую землю и, прижимаясь к ней грудью, рыдала без слез". В исступлении Наталья посылает самые страшные проклятия на голову неверного мужа: "Господи, накажи его проклятого! Срази его там насмерть! Чтобы больше не жил он, не мучил меня!.." И обрекает себя на мучительную смерть, пытаясь избавиться от его ребенка. Ильинична собиралась с помощью Пантелея Прокофьевича "отговорить от неразумного поступка взбесившуюся с горя сноху", но не успела. Наталья именно "с горя взбесилась".
Аксинья уравновешеннее Натальи. Она тоже хлебнула немало горя, пережила смерть дочки. Однако воздержалась от резких, необдуманных поступков. Аксинье хочется, чтобы они с Григорием могли соединиться навсегда, избавиться от людских пересудов, зажить нормальной жизнью. Ей кажется, что эта мечта может сбыться после смерти Натальи. Аксинья нянчит Мелехов-ских детей, и те почти что признают в ней мать. Но Григорию так и не довелось спокойно пожить с ней. Почти сразу после возвращения из Красной Армии он вынужден бежать из родного хутора, поскольку опасается ареста за старые грехи - активное участие в Вёшенском восстании. Аксинья тоскует без него, боится за его жизнь: "Видно, и ее, такую сильную, сломили страдания. Видно, солоно жилось ей эти месяцы..." Тем не менее Аксинья с готовностью откликается на предложение Григория бросить дом, детей (их Мелехов рассчитывает забрать позднее) и отправиться с ним на Кубань навстречу неизвестности: "Как бы ты думал?.. Сладко мне одной? Поеду, Гришенька, родненький мой! Пети пойду, поползу следом за тобой, а одна больше не останусь! Нету мне без тебя жизни Лучше убей, но не бросай опять!.." Она, разумеется, не подозревает, что в этот раз они с Григорием будут очень недолго, что ждет ее скорая и нелепая гибель. ^Григорий переживает смерть обеих
женщин- Но переживает по-разному. Узнав, что на роковой шаг Наталью толкнул разговор с Аксиньей, рассказавшей его жене всю правду, Григорий "из горницы вышел постаревший и бледный; беззвучно шевеля синеватыми, дрожащими губами, сел к столу, долго ласкал детей, усадив их к себе на колени..." Он понимает, что виноват в смерти жены: "Григорий представил, как Наталья прощалась с ребятишками, как она их целовала и, быть может, крестила, и снова, как тогда, когда читал телеграмму о ее смерти, ощутил острую, колющую боль в сердце, глухой звон в ушах Как замечает автор: "Григорий страдал не только потому, что по-своему он любил Наталью и свыкся с ней за шесть лет, прожитых вместе, но и потому, что чувствовал себя виновным в ее смерти. Если бы при жизни Наталья осуществила свою угрозу - взяла детей и ушла жить к матери, если бы она умерла там, ожесточенная в ненависти к неверному мужу и непримирившаяся, Григорий, пожалуй, не с такой силой испытывал бы тяжесть утраты, и уж, наверное- раскаяние не терзало бы его столь яростно. Но со слов Ильиничны он знал, что Наталья простила ему все, что она любила его и вспоминала о нем до последней минуты. Это увеличивало его страдания, отягчало совесть немолкнущим укором, заставляло по-новому осмысливать прошлое и свое поведение в нем..." Григорий, который ранее относился к жене безразлично и даже неприязненно, потеплел к ней из-за детей: в нем проснулись отцовские чувства. Он готов был одно время жить с обеими женщинами, каждую из них любя по-своему, но после смерти жены на время почувствовал неприязнь к Аксинье "за то, что она выдала их отношения и тем самым толкнула Наталью на смерть".
Однако гибель Аксиньи вызывает у Григория еще более глубокие страдания. Он видел, как "кровь текла... из полуоткрытого рта Аксиньи,
клокотала и булькала в горле. И Григорий, мертвея от ужаса, понял, что все кончено, что самое страшное, что только могло случиться в его жизни, - уже случилось..." Опять Мелехов невольно способствовал гибели близкой ему женщины, и на этот раз она умерла буквально у него на руках. С гибелью Аксиньи жизнь для Григория почти потеряла смысл. Хороня любимую, он думает; что "расстаются они ненадолго...".
В "Тихом Доне" вообще очень много смертей. Умирают почти все члены семейства Мелеховых, и ни один курень на хуторе Татарском не
обошла смерть- Так действительно было в гражданскую войну, когда погибло очень много казаков. И гибель двух главных героинь в этом
смысле закономерна. Смерть Натальи и смерть Аксиньи, по замыслу писателя, должны углубить одино--чество Григория к финалу
повествования, оставив его только с единственным уцелевшим сыном Мишаткой: "Как выжженная палами степь, черна стала жизнь Григория. Он лишился всего, что было дорого его сердцу- Все отняла у него, все порушила безжалостная смерть. Остались только дети" (Григорий еще не знает, что дочь Полюшка померла "от глотошной"). Обречены на гибель в шолоховском романе и сильная волевая Аксинья, и более слабая Наталья.
Трагедия гражданской войны усиливает трагизм и любовной линии "Тихого Дона" на губах: - Братцы, нет мне прощения!.. Зарубите, ради Бога... в Бога мать... Смерти... предайте!.." Говорит он почти теми же словами, что и казак Егор Жарков, получивший смертельную рану в Первую мировую войну и умоляющий товарищей прекратить его мучения: "Братцы, предайте смерти! Братцы!.. Братцы... Что жвы гля-ди-те-е-е?.. Аха-ха-а-а-а-а!.. Братцы, предайте смерти!.." Мелехов, в отличие от Жаркова, у которого из разорванного живота вываливаются кишки, не ранен, но испытывает почти такие же мучения, что приходится убивать соотечественников, русских людей, казаков, мужиков, матросов... Даже убивая противника в честном бою, он испытывает порой нравственные муки. Что уж говорить об убийстве безоружных. Правда, мстя за Петра, Григорий и такое черное дело делает. Но чувство мести быстро проходит. И узнав, что в руки казаков попали убийцы Петра, Григорий спешит в родной хутор не затем, чтобы ускорить их гибель, а наоборот, чтобы спасти от смерти. Но он опоздал: в ходе самосуда Ивана Алексеевича убивает вдова Петра Дарья. Поистине, "что делается с людьми"!
Григорий Мелехов в атаке в Первую мировую войну.
Озверения, вызванного гражданской войной, Григорий не приемлет. И в конечном счете оказывается чужим во всех враждующих станах. Он
начинает сомневаться, ту ли правду ищет. Мелехов думает о красных: "Они воюют, чтобы им лучше жить, а мы за свою хорошую жизнь воевали... Одной правды нету в жизни. Видно, кто кого одолеет, тот того и сожрет... А я дурную правду искал. Душой болел, туда-сюда качался... В старину, слышно, Дон татары обижали, шли отнимать землю, неволить. Теперь - Русь. Нет! Не помирюсь я! Чужие они мне и всем-то казакам". Чувство общности испытывает он только с земляками казаками, особенно в пору Вёшенского восстания. Мечтает о том, чтобы казаки были независимы и от большевиков и от "кадетов", но быстро понимает, что никакой "третьей силе" в борьбе красных и белых не остается места. В белоказачьей армии атамана Краснова Григорий Мелехов служит без воодушевления. Здесь он видит и грабеж, и насилия над пленными, и нежелание казаков воевать за пределами области Войска Донского, и сам разделяет их настроения. И так
же без энтузиазма воюет Григорий с красными после соединения вёшенских повстанцев с войсками генерала Деникина. Офицеры, задающие тон в Добровольческой армии, для него люди не просто чужие, но и враждебные. Недаром врагом становится и есаул Евгений Листницкий, которого Григорий за связь с Аксиньей избивает до полусмерти. Мелехов предчувствует поражение белых и не слишком печалится по этому поводу. По большому счету война ему уже надоела, а исход едва ли не безразличен. Хотя в дни отступления "временами у него рождалась смутная надежда на то, что опасность заставит распыленные, деморализованные и враждующие между собою силы белых объединиться, дать отпор и опрокинуть победоносно наступающие красные части".
Метки: м. шолохов. "тихий дон" |
|
Член-корреспондент РАН, сопредседатель Союза писателей России
Феликс Кузнецов.
Шолохов для века ХХ то же самое, что
Пушкин для XIX. «Тихий Дон» – самая великая книга прошлого века не
только в русской, но и мировой литературе. Она, как никакая другая, с
поразительной глубиной и правдой выразила трагедию крупнейшего
исторического события этой эпохи, определившего развитие человеческой
истории в минувшем столетии, – русской революции.
В неразрывности,
слитности, как это и было в действительной жизни, трагедийного и
героического начал, выраженных через драматическую судьбу русского
крестьянства, а еще точнее – самого трагичного его слоя – казачества,
главное историческое своеобразие и сила романа.
![]() |
||
|
Иллюстрация к роману "Тихий Дон"
|
||
–
Феликс Феодосьевич, почему Шолохов, начав так стремительно и мощно, в
последующем не создал произведений, равных «Тихому Дону», и после
Великой Отечественной годами молчал?
– Это совсем не так!
Таких произведений, как «Поднятая целина», «Они сражались за Родину»
или «Судьба человека» достаточно, чтобы художнику остаться в веках. А с
другой стороны: разве Гете за свою долгую жизнь создал второго
«Фауста», Сервантес – еще одного «Дон Кихота»?
Загадка гения
Шолохова долгие годы не давала мне покоя. После внимательного изучения
практически всех доступных на сегодня биографических и иных источников
я пришел к выводу, что писатель был предельно закрытым человеком. До
конца Шолохова не знал практически никто.
На мой взгляд, как
это ни парадоксально, именно молодость Шолохова, неумудренность годами,
помноженные на гениальность его творческого ума, когда художник творил,
не задумываясь о каких бы то ни было рамках, и помогли Михаилу
Александровичу на полную мощь выплеснуть из души пережитую им правду
времени, создать свой «Тихий Дон».
![]() |
||
|
Дом в котором родился М.Шолохов
|
||
Нет
спору, молодость автора первых двух книг «Тихого Дона» поражает.
Шолохов начал писать роман в 20 лет. Родившийся в хате под соломенной
крышей и получивший образование на уровне церковной школы и трех
классов гимназии, он, казалось бы, был предельно далек от тех бурных
шекспировских страстей любовного, социального, политического плана,
которые пережили его герои.
Но не будем забывать, что время
революции и гражданской войны многократно ускоряло развитие
человеческой личности. Так, Леонид Леонов в двадцать с небольшим начал
столь мощно, что вызвал изумление современников. Сергей Есенин в 21 год
опубликовал сборник стихотворений «Радуница», в 23 года – сборник
«Сельский часослов» и приобрел широчайшую известность. Повесть «Разлив»
была опубликована Александром Фадеевым в 22 года, а роман «Разгром» – в
25 лет.
А вспомним золотой век русской литературы! Пушкин в 23
года начал писать роман в стихах «Евгений Онегин». 23-летнему
Лермонтову известность принесли «Смерть поэта» и «Бородино». Гоголь в
22 года написал «Вечера на хуторе близ Диканьки».
Однако вот
что пишет в 1970-е годы Александр Солженицын в своем предисловии
«Невырванная тайна» к книге «Стремя “Тихого Дона”» некого Д*: «Книга
удалась такой художественной силы, которая достижима лишь после многих
проб опытного мастера, – но лучший 1-й том, начатый в 1926 году, подан
готовым в редакцию в 1927-м; через год же за 1-м был готов и
великолепный 2-й, и далее менее года за 2-м подан и 3-й, и только
пролетарской цензурой задержан этот ошеломительный ход. Тогда –
несравненный гений?»
![]() |
||
|
Роман-газета, 1928 г.
|
||
С
необыкновенной остротой поставив вопрос о молодости автора «Тихого
Дона», Александр Исаевич никак не мог поверить в его гениальность еще и
потому, что, как он утверждал, не сохранилось рукописей, черновиков
романа, которые могли открыть «невырванную тайну» авторства романа.
И
хотя Шолохов всегда был гордостью народа и, казалось бы, любимцем
властей, в течение всей своей жизни он находился во все возрастающем
внутреннем противоречии с теснившими его общественно-политическими
обстоятельствами времени, что выражалось в его вешенском отшельничестве
и продолжительном творческом молчании. Чем дальше, тем все уже
становились допустимые рамки свободы самовыражения художника. С
возрастом, с жизненным и житейским опытом начинал действовать и
внутренний редактор, крепла цензура, в том числе и высочайшая, на
уровне Политбюро. Художник утрачивал возможность писать в полную силу
того понимания правды и истины, каковые есть удел гения.
–
Как же все-таки мог в ультрареволюционные, далеко не свободные 1920-е
годы появиться роман, изображающий революцию и гражданскую войну как
национальную трагедию, пронизанный глубочайшей болью и сочувствием как
к «белым», так и к «красным», столкнувшимся в братоубийственной
схватке?!
– Этот роман, противоречащий всем канонам
времени, могущественной силой художественной правды проломил стену
предубеждения и, в конечном итоге, вошел в качестве главного достижения
советской литературы в общественное сознание, в отечественный и в
мировой литературный процесс. Такова загадка гения.
Удивительно
и то, что одним из самых высоких ценителей творчества Шолохова был
атаман Краснов, руководитель белоказачьего движения. Вся русская
казачья эмиграция с восторгом приняла «Тихий Дон». Именно она выступила
главным и первым защитником Шолохова от клеветы.
А с другой
стороны, «Тихий Дон» поддержал Сталин, который через ОГПУ, как мало кто
другой, знал истинную правду об авторстве «Тихого Дона». И если бы
существовала хоть какая-то достоверная информация, что роман не
принадлежит Шолохову, Сталин вел бы себя с Шолоховым по-другому. «Вождь
народов» сказал: «Третью книгу печатать будем».
Сталин
посвятил встречам с Шолоховым, который писал ему горькие, страстные
письма о трагедии крестьянства, казачества в годы коллективизации,
такое количество времени, какое не отводил ни одному военачальнику,
ученому или деятелю культуры.
Парадоксально и отношение к
«Тихому Дону» Горького. Как известно, он не принимал ни крестьянство,
ни казачество. Тем не менее, Алексей Максимович сделал все, чтобы
спасти третью книгу романа, устроив у себя встречу Сталина и Шолохова,
о котором всю жизнь говорил как о величайшем русском писателе.
В
условиях 1920-х годов, когда господствующей идеологией был троцкизм с
его идеей перманентной мировой революции, неприязнью к России, Шолохов,
конечно же, не мог не таиться, не мог открыто проявлять себя в письмах,
публицистике, выступлениях, даже в общении. Он позволял проявлять себя
до конца только в художественном творчестве. Противоречие в творчестве
фактически было глубинным противоречием самого Шолохова, принимавшим
революционные идеалы, но не принимавшим во многом практики революции,
особенно в ее троцкистском воплощении.
«Антишолоховеды»,
которые ощутили и обнажили это противоречие «Тихого Дона», пытались
разрешить его чисто механически, примитивно отдав красный цвет в романе
Шолохову, а белый – некоему «соавтору», придуманному «белому офицеру».
Они не поняли, что величие «Тихого Дона» в том и состоит, что революция
осмыслена здесь как великий подвиг народа и одновременно – как его
величайшая трагедия.
![]() |
||
|
Рукопись романа "Тихий Дон"
|
||
–
«Антишолоховеды» часто ссылались на то, что не осталось архива
Шолохова, поэтому в послевоенные годы спор об авторстве «Тихого Дона»
был затруднен. Что же произошло с рукописями?
– В 1941 году
значительная часть архива исчезла: она была запечатана в огромный
сундук и сдана писателем на хранение в вешенское НКВД. Остатки архива
погибли в доме писателя, который разбомбила немецкая авиация.
Еще
раньше, в 1927-м году, обороняясь от клеветы, Шолохов привез в Москву
чемодан рукописей, представил все это созданной под руководством
Серафимовича комиссии. Итогом явилась публикация в «Правде» и «Рабочей
газете» официального заключения Комиссии, опровергающего клевету о
другом авторстве. Но Шолохов побоялся вернуть домой черновики «Тихого
Дона»: с самого начала работы над романом он был под постоянным
«колпаком» спецслужб. Шолохов оставил архив в Москве у своего близкого
друга Василия Кудашева, заведовавшего отделом литературы журнала
«Сельская молодежь». В 1941-м Кудашев добровольцем ушел на фронт в
составе писательской роты, попал в плен и погиб во Франции в 1945-м
году. В августе 1941-го, когда Кудашев воевал под Москвой, он дважды
писал жене (эти письма опубликованы в книге «Строка, оборванная пулей»,
издательство «Молодая гвардия»), просил, чтобы Шолохов вызвал его в
столицу для возвращения ему рукописи «Тихого Дона». Вызов не получился.
Рукопись «пропала» на многие годы.
Шолоховеды не раз
обращались к Кудашевой с вопросом: где рукопись? И всякий раз та
заявляла: она-де утеряна при переезде с квартиры на квартиру. Точно так
же отвечала она в 1970-е годы, когда вновь начались нападки на
Шолохова, и детям писателя – Михаилу Михайловичу и Марии Михайловне,
которые просили вернуть рукопись.
Беспощадные ветры истории с
полной безжалостностью прошлись по его великой книге, нанеся Шолохову
тяжелейший удар. Вся мощь мировых (а в 1990-е и некоторых
отечественных) СМИ была использована, чтобы превратить криминальную
версию из гипотезы в якобы научно доказанную реальность…
– Как же все-таки была найдена рукопись?
–
Вдова Кудашева доверилась лишь одному человеку – журналисту Льву
Колодному. В 1984 году, перед смертью Шолохова, она показала Колодному
рукопись, разрешила ксерокопировать ряд ее страниц, но категорически
запретила говорить, у кого хранится рукопись. Зная, что при живых
наследниках Шолохова она не имеет никаких юридических прав на рукопись,
вдова Кудашева решила попытаться ее продать, но сделать это не на
прямую, от своего имени, а через посредника, каковым она и выбрала
Колодного.
С предложением выкупить рукопись «Тихого Дона» у
неизвестного лица (он называл сумму сначала 50, потом 500 тысяч
долларов!) Колодный несколько раз обращался в ИМЛИ. Но всякий раз
уклонялся от ответа на вопрос, у кого хранится эта рукопись и каковы
законные основания для ее владения и продажи.
Вот почему
рукопись «Тихого Дона» нам пришлось искать уже без помощи Колодного и
самостоятельно найти ее вторично, когда возникла опасность продажи ее
по частям за границу. С согласия наследников Шолохова Российская
академия наук выкупила рукопись первых двух книг «Тихого Дона». Деньги
– 50 тысяч долларов – были выделены по личному распоряжению Президента
России Владимира Путина. Эти обстоятельства, связанные с поиском и
покупкой рукописи, на пятнадцать лет задержали предъявление рукописи
«Тихого Дона» общественности, как главного аргумента авторства
Шолохова, включение ее в научный оборот, что было особенно важно тогда,
когда в СМИ была развернута столь широкая атака на доброе имя Шолохова.
Доскональный
анализ этой рукописи, объем которой составляет более тысячи страниц,
включая черновики, вставки, дополнения и переписанные беловики,
свидетельствует: тайна авторства «Тихого Дона» бесповоротно раскрыта,
вырвана у истории.
Впрочем, помогла этому не только
обнаруженная, наконец, и доступная для анализа шолоховская рукопись, но
и всестороннее, тщательное исследование истории создания романа и
биографии Шолохова под углом зрения авторства «Тихого Дона».
–
О чем же свидетельствует это комплексное исследование, которому
посвящена ваша книга «“Тихий Дон”: судьба и правда великого романа»?
–
Прежде всего о том, что во глубине России, в казачьем курене под
соломенной крышей, сто лет назад и в самом деле родился и вошел в
литературу непревзойденный, несравненный гений.
![]() |
||
|
Ночь в степи. Иллюстарция Ю.Реброва к роману "Тихий Дон"
|
||
Поверить
в это было трудно не только Солженицыну, но и тем друзьям-товарищам,
точнее, друзьям-врагам Шолохова по литературе 1920-х годов, которые
входили в основном в ультрареволюционную Российскую Ассоциацию
пролетарских писателей (РАПП). Этим людям, в большинстве своем
вчерашним комиссарам в пыльных шлемах, для которых само казачество было
символом проклятого самодержавия, «Тихий Дон» – сага о казачестве – был
изначально чужд.
Сомнения обуревали и некоторых руководителей
РАППа, особенно когда они прочитали третью книгу романа, где автор
вышел на такой больной нерв в истории революции и гражданской войны,
как Вешенское казачье восстание. Казачество выступает в романе как
подлинный русский народ, русское крестьянство, со всем его
противоречивым отношением к революции и большевикам.
В
полемике с «антишолоховедами» я доказываю в книге, что никто кроме
Шолохова не мог написать «Тихий Дон», по той причине, что эта казачья
сага – реальный исторический документ об обстоятельствах знаменитого
Вешенского восстания, жизни русского казачества в начале ХХ века.
Роман
насыщен такими характерами, которые не просто имели прототипы, но
многие из них являли собой реальные исторические личности. Они жили в
то время на Дону. Большинство из них Шолохов знал лично и ввел в «Тихий
Дон» под своими именами и фамилиями. С помощью донских краеведов мне
удалось составить общий свод всех реальных исторических героев и
прототипов.
Нами обнаружены и фотографии многих прототипов и реальных лиц из «Тихого Дона», фотографии домов, в которых они жили.
Во
главе Вешенского восстания стояли два человека: Павел Кудинов и
Харлампий Ермаков. Кудинов руководил восстанием, а Ермаков, близкий
друг и земляк Кудинова, был его правой рукой. Оба были полными
Георгиевскими кавалерами и называли себя казачьими офицерами из народа.
Харлампий Ермаков – главный прототип Григория Мелехова. По свидетельству его дочери, он был дружен с отцом Шолохова.
Мне
удалось изучить уникальные документы – три тома следственного дела
ОГПУ, посвященные Харлампию Ермакову и два тома следственного дела
Павла Кудинова. Весь «служивский» путь Харлампия Ермакова, который был
расстрелян 15 июня 1927 года по личному распоряжению Ягоды, один к
одному совпадает с жизненным и «служивским» путем Григория Мелехова.
Не
менее удивительна судьба и Павла Кудинова. Оказавшись в эмиграции в
Болгарии, бывший руководитель Вешенского восстания стал работать на
советскую разведку, а в 1945 году попал в наши лагеря, где провел
двенадцать лет. Вот как казачий полковник Павел Кудинов, который после
освобождения из ГУЛАГа вновь вернулся в Болгарию, оценивал «Тихий Дон»:
«Роман Шолохова “Тихий Дон” есть великое сотворение истинного
русского духа и сердца. (…) До чего же полынно горька правда о нашем
восстании. И знали бы, видели бы вы, как на чужбине казаки,
батраки-поденщики собирались по вечерам у меня в сарае и зачитывались
“Тихий Доном” до слез... Многие бывалые офицеры допытывались у меня, до
чего же все точно Шолохов написал про восстание! “Скажите, Павел
Назарович, не припомните, кем он у вас служил в штабе, этот Шолохов,
что так досконально мыслью все превзошел и изобразил?” Я, зная, что
автор “Тихого Дона” в ту пору был еще отроком, отвечал однополчанам:
“То все, други мои, талант. Такое ему от Бога дано видение человека,
который потряс наши души и заставил все увидеть заново. И тоска наша по
России стала еще острее”. Поверьте, что те казаки читали роман Шолохова
“Тихий Дон” как “Откровение Иоанна”, кто рыдал на его страницах и рвал
свои седые волосы. А таких были тысячи, эти люди в 1941-м году воевать
против Советской России не могли и не пошли. И зов Гитлера “Дранг нах
остен” был для них гласом сумасшедшего. И это прозрение на чужбине
тысяч темных казаков произошло благодаря “Тихому Дону”, и передайте
Шолохову за это мой чистосердечный казачий земной поклон».
И
сегодня «Тихий Дон» невозможно читать без глубочайшего волнения души.
Четвертая книга была самым тяжелым испытанием для автора «Тихого Дона».
И критика, и общественность, и лично Сталин требовали от писателя
одного: он должен привести Григория Мелехова в стан революции, сделать
его большевиком.
Но воля и характер, а главное, безусловное и
полное чувство исторической правды, свойственное гениальному художнику,
сделали свое дело: он вывел финал «Тихого Дона» на уровень высочайшей
трагедии и остался безукоризненно верным жизненной и исторической
правде.
![]() |
||
|
Вручение М.Шолохову Нобелевской премии
|
||
Такой
финал привел к тому, что на заседании Комитета по вновь учрежденным в
1941 году «вождем народов» Сталинским премиям Фадеев, Алексей Толстой и
другие крупнейшие советские писатели выступили против присуждения
премии Шолохову. Однако Михаил Александрович получил и Сталинскую, а
позже – и Нобелевскую премии.
И здесь я коснусь еще одной величайшей загадки гения.
Выразив
всесокрушающий размах русской революции, всю глубину и беспощадность
исторической и человеческой трагедии, пережитой в ХХ веке русским
народом, роман «Тихий Дон» не погружает читателя в пучину мрака, но
оставляет чувство надежды и света. И – другой аспект той же проблемы:
при всей глубине осознания трагедийности революции, роман «Тихий Дон»
не вызывает ощущения ее исторической бесперспективности, случайности,
бессмысленности. Более того: трагедийный эпос о русской революции
написан человеком, который принял революцию и всю жизнь был верен идеям
социальной справедливости. На его взгляд, ни беды и жестокости
революции и гражданской войны, ни испытания трагических 1930-х годов не
смогли вытравить в народе стремление к справедливости, принизить
значение русской революции, изменившей судьбы не только России, но и
всего мира, предопределившей победу в Великой Отечественной войне,
поставившей нашу страну в центр исторических событий. Подвиг автора
«Тихого Дона» бессмертен.
Метки: м. шолохов. "тихий дон". |
|
| Мир шолоховских образов глазами художников-иллюстраторов | ||||||||||||||||||
| Художник С. Корольков | ||||||||||||||||||
Нажать на снимок, чтобы увеличить! |
||||||||||||||||||
Метки: м. шолохов. иллюстрации к "тихому дону" |
|
Метки: м. шолохов. "тихий дон" |
|
Метки: живопись. комиксы. Картины питерского художника Владимира Румянцева |
|
"Коллекция колокольчиков". Чтобы увеличить картинки, нажмите на картинки. http://www.mybells.ru/domik/petergof/p91.jpg
Метки: фонтаны петергофа |
|
Метки: живопись. шедевры лувра. |
|
Вспомнить о нем...
Всё тот же он, всё та же шутка
Живит арапские уста…
М. Кузмин
Незаметно прошёл ещё один, 208-ой по счёту, день рождения Александра Пушкина. Этот день, 6 июня, практически не был отмечен СМИ, в отличие от роковой даты 8 февраля - 170-ой годовщины его смертельной дуэли; вот тогда шум стоял изрядный… Что поделать, - это наша склонность к круглым датам! Впрочем, говоря о жизни Пушкина, мы всегда оглядываемся на его смерть - и это правда.
…Что такое, собственно, поэзия? Почему она так необходима нам? В сущности, это всего лишь слова и фразы, расположенные в определённом порядке и нанизанные на рифмы. Чёрные столбцы на белой бумаге… в чём их магия? Почему в какой-то момент эти невзрачные куцые строчки вдруг будто замыкают мощную энергетическую цепь и пробиваю
т сознание чистейшим грозовым разрядом? То ли переселяются в четвёртое измерение, то ли напоминают о предыдущих и последующих жизнях… Откуда эта мощная животворная сила, прицельно бьющая через века по самым уязвимым точкам сознания?
Во все времена среди верующих и неверующих было много разговоров о сущности чуда. Так и нет полного согласия ни у тех, ни у этих. Воскресение мёртвых, остановленное солнце, расступившееся море, кровавые слёзы икон - было или не было? Возможно или невозможно? Если было доказательство бытия Божьего. Если не было… Художественное творчество и, в частности, поэзия - чудо не меньшее, чем воскресение Лазаря - однако не всем это очевидно… Чудо лежит себе на полке внутри потёртого томика, и не каждому дано ощутить эту грозовую мощь.
Явись, возлюбленная тень…
И что же такое для нас Пушкин? Годовщины его смерти и рождения для нас лишь предлог поговорить о нём и наших отношениях с ним. Уже более полутора лет мы придирчиво изучаем его жизнь и его смерть - шаг за шагом, день за днём. Изучены его путешествия и его дружбы, его рисунки и черновики, его многочисленные любовные истории его разговоры и его молчание, его грехи и ошибки, привычки и суеверия, уколы совести, печали и страхи. Существуют длинные научные статьи по поводу одной лишь буквы из его черновиков, да и кляксы уже все пересчитаны! Разгаданы таинственные сопряжения обстоятельств его жизни и деталей его произведений, его личных страстей и страстей его героев. Раскрыты истины, которых он сам не знал о себе… Биографы Пушкина давно поняли, что на самом деле его убило: это его грехи, это бесшабашные и безжалостные выходки его молодости, походы по чужим жёнам и не то 30, не то 40 дурашливых дуэлей - всё это стояло за спиной Дантеса. Мрачная "справедливость": пришло время, и домогательства молодых негодяев настигли его собственную супругу, и уже настоящая, смертельная, а не хулиганская дуэль навела на него дуло пистолета…
Блажен, кто праздник жизни рано
Оставил, не дожив до дна
Бокала полного вина…
В жизни ловелас и отчаянный повеса, в творчестве Пушкин - рыцарь, чистейший и благороднейший - что для меня, как для женщины, самое важное. Женщина для него - центр и смысл существования и мироздания, жизненное начало, самое драгоценное достояние этого мира - Муза, Красота, Любовь, Мадонна. Женщина у него всегда прекрасна, всегда права, парадоксальным образом всегда побед
ительница; даже если предана, обманута, уничтожена; даже если: "Поздно. Я обвенчена. Я жена князя Верейского", или: "Я вас люблю, к чему лукавить, но я другому отдана…" Фраза "в женщине всегда есть загадка" является общим местом, избитой истиной, но в пушкинских героинях это особая, пленительная загадка, это великая тайна Жизни… и Смерти. Для меня символом такой загадки - его шемаханская царица, воплощение грозной и притягивающей неумолимо опасности; та, что появилась ниоткуда и, смеясь, исчезла в никуда. Ничто ей не может противостоять, и два брата из-за неё меч вонзают друг во друга, а их отец забывает перед ней смерть обоих сыновей. "Ибо сильна, как смерть, любовь…" Или Клеопатра, что предлагает на пиру свою любовь, свои изощренные ласки - в обмен на жизнь.
Рекла - и ужас всех объемлет,
И страстью дрогнули сердца.
Библейский знак равенства между любовью и смертью он подтвердил, получив пулю на Чёрной речке.
Общеизвестно, что Пушкин был некрасив. Но его мужское обаяние действовало безотказно, и за ним вечно тянулся шлейф женских разбитых сердец. Если бы не эти десятки, а то и сотни любовных историй, порою жёстоких, - он не стал бы таким тонким знатоком женского сердца, женской психологии и женской логики. Мощь этого мужского магнетизма сохранилась и за гробом: наши лучшие поэтессы явно ревновали Пушкина к женщинам к женщинам его жизни. Ахматова писала о воспетой им царскосельской статуе (даже к ней!):
Но не могла я ей простить
Восторг твоей хвалы влюблённой.
Смотри: ей весело грустить,
Такой нарядно обнажённой.
Марина Цветаева не скрывала язвительной неприязни к жене поэта:
Сон или смертный грех:
Быт как шёлк, как пух, как мех,
И, не слыша стиха литого
Процветать себе без морщин на лбу.
Если скучно - кусать губу,
А потом, в горбу -
Вспоминать Ланского.
Он любил много и многих. Он был нежным, и насмешливым, и жертвенным, и эгоистом, и бешено влюблённым, и бессердечным. Зачтено ли ему всё это в грехи, если разнообразнейшие оттенки чувств он переплавлял в свою бессмертную лирику? Невероятный спектр душевных движений. От любви воистину высокой и небесной - "Моя Мадонна, чистейшей прелести чистейший образец"- до циничной интрижки: "влюблённым притворялся я, и притворились вы стыдливой". От юношеского трепета: "пред богинею колена робко юноша склонил" - к трагическому, глубокому, зрелому чувству: "как мучительно тобою счастлив я". Искреннее, но отстранённое при этом восхищение ценителя дамской внешности: "она покоится стыдливо в красе торжественной своей". Дежурная лёгкая влюблённость "всё бы слушал этот лепет, всё б эти ножки целовал". Мистическое обращение к мёртвой возлюбленной: "явись, как дальняя звезда, как лёгкий звук иль дуновенье, иль как ужасное виденье, мне всё равно, сюда, сюда".
Я очень люблю малоизвестный перевод Пушкина из итальянского трагика Альфьери; это признание замужней женщины, королевы.
Сомненье, страх, порочную надежду
Уже в груди не в силах я хранить!
Неверная супруга я Филиппу,
И сына я его любить д
ерзаю.
Монолог смятенной женской души, переливы чувства: "но как же зреть его и не любить…" - "ах, как же я сумею из глубины сердечной милый образ искоренить" - "мне изменить и речь, и взор всё может; ах, уйдём".
Русские женщины, его современницы - это фантастические фигуры, они будто сошли со страниц пушкинских произведений! Уменейшая, загадочная Смирнова - Россет; "царица муз и красоты" Зинаида Волконская; жёны декабристов, добровольно оставившие раззолочённые бальные залы ради могильного холода Сибири. Неожиданные повороты истории страны и истории Пушкинской жизни парадоксальным образом переплетаются и образуют диковинную мозаику, которую хочется разгадывать бесконечно…
Однажды он написал загадочную балладу "Жил на свете рыцарь бедный", в которой живописал удивительный пример средневековой бесплотной, идеальной любви: "видел он Марию Деву, матерь Господа Христа" - "с той поры, сгорев душою, он на женщин не смотрел". Пушкин был противоположностью своего бедного рыцаря, но настал момент, и он встретил её, свою Мадонну, 16 - летнюю Наталью Гончарову. Оставшиеся, слишком короткие годы своей жизни были посвящены этой женщине. Лучший её портрет принадлежит кисти Александра Брюллова - там она во всём блеске юной красоты, в бриллиантах и кружевах. Моя мама, 32 года проработавшая учителем литературы, глядя на этот портрет, всегда вздыхает: "За неё, вот такую, он жизнь отдал". Но ведь и она вверила ему свою жизнь, родила 4-х детей, семь лет вдовела. Не будем, не имеем мы права осуждать её. Пушкин сам выбрал свою женщину и свою участь. Его гибель ужасна и трагична, и в то же время логически обусловлена. Его вдохновляла, питала, вела по жизни женская любовь, и она же его погубила. "Ибо сильна, как смерть…"
Но Пречистая, конечно,
Заступилась за него
И впустила в царство вечно
Паладина своего.
Пушкин - безусловно, народный поэт, мы относимся к нему, как к Богу, и об этом, в частности, свидетельствует немудрёная народная шутка: "Я что вам, Пушкин, чтобы всё знать?" (всё знает, как известно, один Бог). Тем не менее, - опросите на улице 100 человек на предмет знания пушкинских текстов! Результат будет неутешителен; даже несмотря на усиленное изучение таковых в средней школе. Будем честны, пушкинская поэзия элитарна, как вообще элитарны поэзия, классические музыка и живопись, театр. Кстати, Пушкин это знал прекрасно ещё в юности, когда написал Жуковскому:
Не всякого полюбит счастье,
Не все родились для венцов
Блажен, кто знает сладострастье
Высоких мыслей и стихов,
Кто наслаждение прекрасным
В прекрасный получил удел.
Уже в зрелом возрасте в "Моцарте и Сальери" Пушкин вновь высказывает парадоксальную эту мысль
Когда бы все так чувствовали силу гармонии, - вздыхает Моцарт, но сам себе отвечает достаточно цинично:
Но нет: тогда б не мог
И мир существовать,
никто б не стал
Заботиться о нуждах
низкой жизни,
Все предались бы
вольному искусству
Нас мало избранных,
очастливцев праздных,
Пренебрегающих
презренной пользой,
Единого прекрасного жрецов
…И он прав! Поэзия, наиболее демократичное из всех видом искусств (вот они - лирика, поэмы, драмы - в любой сельской библиотеке, в любой школе, бесплатно) - наименее доступна. Потому что требует особого труда, особого душевного склада, особой, технически выражаясь "нарезки". При всём при том именно поэзия более всего необходима всем и каждому. "Все и каждый", однако, сплошь и рядом удовлетворяются отметками, словесным мусором, невесомой шелухой, летящей с разнообразных эстрад и не требующей ни душевной работы, ни памяти, ни мысли. И в этом, наверное, жизненная правда и некая "сермячиная" справедливость; иначе "никто б не стал заботиться о недрах низкой жизни"
На звёздное небо над головой мы тоже, в конце концов, в большинстве своём редко смотрим и мало что о нём знаем, однако оно есть, и в этом - спокойствие и счастье. Так же и Пушкин - он есть, он жив, он - важная составляющая нашей жизни.
Назло людскому суесловью,
Велик и свят был жребий твой
Ты был богов орган живой,
Но с кровью в жилах - знойной кровью!
(М. Тютчев)
Иванова Л.В.
с. Каменный ключ
Метки: а.с. пушкин |
|
В литературе ХХ в. весьма значительную роль играла деструктивная поэтика, в том числе, поэтика абсурда. Тотальное ниспровержение здравого смысла и замену его алогизмом провозглашали уже "старшие" символисты. Ф. Сологуб впервые, пожалуй, художественно воплотил мир абсурда. "Сказочки" Ф. Сологуба можно назвать, как нам кажется, в числе произведений, прямо предшествующих "Случаям" и "Рассказам" Д. Хармса. Сходство распространяется как на содержание (оба писателя создают гротескно-абсурдный образ мира), так и на художественную форму, особенности поэтики. Идея бессмысленности существования, характерная и для Сологуба, и для Хармса, обусловливалась, очевидно, антигуманным характером исторической эпохи: отдельным изданием "Сказочки" выходили в 1905 и 1906 г.г.; миниатюры Хармса создавались в годы сталинских репрессий. Именно в катастрофические эпохи, когда психологической доминантой становятся тревога, тоска, страх, актуализируется поэтика абсурда, демонстрирующая разрушение коренных, онтологических основ мироустройства и миропонимания. В данной статье мы не претендуем на сколько-нибудь полное рассмотрение поэтики абсурда в историко-теоретическом аспекте. Нам хотелось лишь указать на цикл абсурдистских миниатюр Ф. Сологуба как на произведение, удивительно перекликающееся с тем, что позднее напишет Д. Хармс.
У обоих писателей жизнь показана как царство зла, в отношениях людей господствуют озлобленность, раздражительность, агрессивность.
Драки очень часто составляют основу сюжета, например:
Ф. Сологуб
Идол и переидол
Сошлись на улице двое мальчишек и ну переругиваться. Сперва ругались, а потом один перед другим выхваляться стали. Один говорит:
- У меня мамка пьяная - распьяная лежит на полу и последними словами ругается.
А другой говорит:
- А у меня и вовсе мамки нет, - я из банной сырости завелся.
- Эка невидаль! - говорит первый, - я своих богов продал, деньги пропил.
- Важное кушанье! - отвечает другой, - и я богов продал, а на те деньги идола купил.
- А я у соседа переидола украл.
- Мой идол большой, деревянный, - я тебе им голову проломлю.
- А у меня переидол железный, - махну, ты у меня разлетишься.
Принесли они идола и переидола: идол - оглобля, переидол - лом железный. Сталидраться. Кровь течет, башки трещат, а они знай себе дерутся. Понравилось. (Сологуб 2001, с. 465.)
Д. Хармс
История дерущихся
Алексей Алексеевич подмял под себя Андрея Карловича и, набив ему морду, отпустил его.
Андрей Карлович, бледный от бешенства, кинулся на Алексея Алексеевича и ударил его по зубам.
Алексей Алексеевич, не ожидая такого быстрого нападения, повалился на пол, а Андрей Карлович сел на него верхом, вынул у себя изо рта вставную челюсть и так обработал ею Алексея Алексеевича, что Алексей Алексеевич поднялся с полу с совершенно искалеченным лицом и рваной ноздрей. Держась руками за лицо, Алексей Алексеевич убежал.
А Андрей Карлович протер свою вставную челюсть, вставил ее себе в рот, пощелкал зубами и, убедившись, что челюсть пришлась на место, осмотрелся вокруг и, не видя Алексея Алексеевича, пошел его разыскивать.
15 марта 1936 года (Хармс 1991, с. 27.)
Ощущение кошмара создают не только беспричинные драки, но и смерти, которые случаются с легкостью и в изобилии.
Ф. Сологуб
Хрыч да хрычовка
Жили-были хрыч да хрычовка.
Жил хрыч пятьсот лет, хрычовка - четыреста.
Получал хрыч большую пенсию и отдавал ее хрычовке на расходы.
Хрыч носил фуфайку на теле, хрычовка чернила волосы фиксатуаром.
Хрыч нюхал табачок и ходил в баню париться, - хрычовка ела конфетки и ходила в русскую оперу.
Пошел раз хрыч в баню, парился, парился, запарился, умер на полке.
Пошла хрычовка в оперу, вызывала певца, кричала, кричала, закричалась, умерла на галерке.
Схоронили хрыча да хрычовку.
Тужить не о чем: будут хрычи, будут и хрычовки. (Сологуб 2001, с. 449-450.)
Д. Хармс
Случай
Однажды Орлов объелся толченым горохом и умер. А Крылов, узнав об этом, тоже умер. А Спиридонов умер сам собой. А жена Спиридонова упала с буфета и тоже умерла. А дети Спиридонова утонули в пруду. А бабушка Спиридонова спилась и пошла по дорогам. А Михайлов перестал причесываться и заболел паршой. А Круглов нарисовал даму с кнутом в руках и сошел с ума. А Перехрестов получил телеграфом четыреста рублей и так заважничал, что его вытолкали со службы.
Хорошие люди и не умеют поставить себя на твердую ногу.
22 августа [1936] (Хармс 1991, с. 21.)
Жизнь не только зла, но и грубо - безобразна.
Ф. Сологуб
Три плевка
Шел человек и плюнул трижды.
Он ушел, плевки остались.
И сказал один плевок:
- Мы здесь, а человека нет.
И другой сказал:
- Он ушел.
И третий:
- Он только затем и приходил, чтобы нас посадить здесь. Мы - цель жизни человека. Он ушел, а мы остались. (Сологуб 2001, с. 454.)
Д. Хармс
Начало очень хорошего летнего дня
(Симфония)
Чуть только прокричал петух, Тимофей выскочил из окошка на крышу и напугал всех, кто проходил в это время по улице. Крестьянин Харитон остановился, поднял камень и пустил им в Тимофея. Тимофей куда-то исчез. "Вот ловкач!" - закричало человеческое стадо, и некто Зубов разбежался и со всего маху двинулся головой об стену. "Эх!" - вскрикнула баба с флюсом. Но Комаров сделал этой бабе тенель-танель, и баба с воем убежала в подворотню. Мимо шел Фетелюшин и посмеивался. К нему подошел Комаров и сказал: "Эй ты, сало!" - и ударил Фетелюшина по животу. Фетелюшин прислонился к стене и начал икать. Ромашкин плевался сверху из окна, стараясь попасть в Фетелюшина. Тут же невдалеке носатая баба била корытом своего ребенка. А молодая толстенькая мать терла хорошенькую девочку лицом о кирпичную стену. Маленькая собачка, сломав свою тоненькую ножку, валялась на панели. Маленький мальчик ел из плевательницы какую-то гадость. У бакалейного магазина стояла длинная очередь за сахаром.<…>, (Хармс 1991, с. 44.)
Реальность абсурдного у обоих авторов подчеркивается сочетанием невероятного с привычно-обыденным. Так, в сказочке Сологуба про Живулю бессмертие этой дочери Карги Окаянной да Кощея Бессмертного засвидетельствовал паспортист в участке (Сологуб 2001, с. 480), а псевдосмерть героев в рассказе Хармса "Отец и дочь" заверяет печатью управдом (Хармс 1991, с. 58). Бессмысленность существования также прокламируется и тем, и другим автором.
Ф. Сологуб
Веселая девчонка
Жила такая веселая девчонка - ей что хочешь сделай, а она смеется.
Вот отняли у нее куклу подруги, а она бежит за ними, заливается-смеется и кричит:
- Наплевать на нее! Не надо мне ее.
Вот мальчишки ее прибили, а она хохочет:
- Наплевать! - кричит, - где наше не пропадало!
Говорит ее мать:
- Чего, дура, смеешься, - вот возьму веник.
Девчонка хохочет.
- Бери, - говорит, - веник, - вот-то не заплачу, - наплевать на все!
Веселая такая девчонка! (Сологуб 2001, с. 429)
Д. Хармс
***
Жил один рыжий человек, у которого не было глаз и ушей. У него не было и волос, так что рыжим его называли условно.
Говорить он не мог, так как у него не было рта. Носа также у него не было.
У него не было даже рук и ног. И живота у него не было, и спины у него не было, и хребта у него не было, и никаких внутренностей у него не было. Ничего не было! Так что непонятно, о ком идет речь.
Уж лучше мы о нем не будем больше говорить.
[7 января 1937 года] (Хармс 1991, с. 21.)
Жестокость (и даже кошмарность) абсурда проявляется и в такой общей для писателей особенности, как негативное отношение к детям. Персонажи Сологуба - Обидчики, жадная девочка, Ласковый мальчик (попрошайка), Злой мальчик, мальчик-шалун; замыкает цикл миниатюра "Согнутые ноги" (сон), в которой освобождение (выпрямление) героя покупается ценой убийства младенца:
…маленький и несчастный, он лежал под моими ногами, и его сердце билось под моею ногою, и его тоненькое, хрупкое, жалкое горло было под моею ногою. И, полный ужаса, я торопливо сгибал колени, - чтобы не задушить его, маленького. Но в одну ночь, после дня стыда и страданий, после мучительного, темного дня, я, полный отчаяния и злобы, вытянул свои ноги и задушил младенца. И я стал прямым, как все. (Сологуб 2001, с. 486-487.)
Д. Хармс: "Для взрослого человека оскорбительно присутствие детей;" детей "надо уничтожать. Для этого я бы устроил в городе центральную яму и бросал бы туда детей" (1991, с. 60).
Можно отметить и частные переклички, например, в одном из рассказов Хармса собака героя вылетает в окно и несется, как ворона, на крышу противоположного дома. Этот бред Андрея Семеновича напоминает галлюцинацию Передонова, видящего, как ветка дерева почернела и закаркала. Тонкое, хрупкое горло младенца из приведенной выше "сказочки" Сологуба заставляет вспомнить и "человека с тонкой шеей" Хармса, и знаменитые строчки из поэмы В. В. Маяковского "Человек", переписанные Хармсом: "А сердце рвется к выстрелу. А горло бредит бритвою".
Совпадают и принципы художественного оформления абсурдной картины действительности. И Сологуб, и Хармс используют мозаику миниатюр (причем, редуцированный объем текста, с упрощенной -просторечной - лексикой и однообразным синтаксисом, уже создает ощущение нелепости), однако дискретные "кадры" монтируются в циклы, складываются в некий "метасюжет", воспроизводя целостную модель мира. У обоих писателей миниатюры фиксируют короткую мизансцену, часто строятся как диалоги. Наряду с псевдо-реальными сценками циклы включают сны.
Однако существенны и различия в произведениях Сологуба и Хармса, обусловленные диаметрально противоположными позициями писателей по отношению к абсурдной реальности.
Писатель - символист Ф. Сологуб различал два типа "творения легенды". Один полюс - "лирическое забвение данного мира, отрицание его скудных и скучных двух берегов, вечно текущей обыденности"; для Дон Кихота не существует грубая Альдонса, он видит только прекрасную Дульсинею. Но кроме "лирического Нет" существует другая позиция - "ироническое Да": "Подойти покорно к явлениям жизни, сказать всему да, принять и утвердить до конца все являемое…" (Сологуб 1991, с. 164) - но только ради того, чтобы "остраннить" обыденность, прозреть мир сущностей за миром явлений (Сологуб 1991, с. 189). Такое "ироническое Да" Сологуб говорил в романе "Мелкий бес", писавшемся в то же время, что и "Сказочки". Не случайно автор объединил "сказочки" с программными статьями ("Театр одной воли", "Мечта Дон Кихота (Айседора Дункан)", "Демоны поэтов" и др.) под общим названием "Заклятие стен". Название сборника по-символистски двусмысленно: "стены" земного существования обрекают нас на прозябание в "темнице", "зверинце"; однако поэт заклинает стены, разрушает их своим магическим словом. Жанровое определение "сказочки" привносит тот же оттенок чудесного, волшебного, что и "творимая легенда", хотя и в ироническом ключе. Сквозной сюжет, выступающий из мозаики миниатюр, это сюжет духовного освобождения, раскрепощения: автор "остраннил" и тем самым преодолел, "снял" заклятие обыденности. Этот сюжет проступает при сопоставлении первой и заключительной миниатюр. Первая ("Молот и цепь") повествует о том, как "прекрасные намерения" с неизбежностью ("так и должно быть, так все устроено") оборачиваются рабскими оковами. Последняя ("Согнутые ноги") - о том, как "моя воля расторгала спутавшие меня оковы косности" (Сологуб 2001, с. 486); декорации "стен" обыденности рушатся, как в финале романа "Приглашение на казнь" В. Набокова.
"Укрупнению" сюжетов миниатюр, сотворению из них мифа о мире способствует также жанровое разнообразие мини-текстов. Цикл включает и сказки ("А третий дурак", "Сказки на грядках и сказки во дворце"), и басни ("Раздувшаяся лягушка", "У метлы гости", "Две межи"), и аллегории ("Дорога и свет", "Капля и пылинка", "Ключ и отмычка"), и бытовые сценки ("Тик", "Бык", "Мальчик и береза"). В большинстве случаев используется форма безличного повествования; все жанры, тяготеющие к иносказательности и дидактизму, формируют "затекстовый" образ автора-всезнающего, мудрого и лукавого повествователя, знающего нечто большее, чем то, что непосредственно показано. Он обобщает смысл конкретных историй ("Так-то часто бывает"), он обращается к читателям ("Люди добрые, сломайте-ка палочку - погонялочку, надевайте шапочку - многодумочку"), он вздыхает о мире ином ("О отрадное место небытия, зачем из тебя уводит Воля!"), он способен сбросить "очарование" предметов, "безмолвные объятия" стен и увидеть таинственных "нежитей", маленьких духов, живущих рядом с нами, но в ином измерении. Характерна поэтика названий: они обобщают, оценивают суть содержания миниатюр именно с позиций "абсолютной авторской вненаходимости".
Мифологизации образа мира в цикле Сологуба способствует изоморфизм сюжетов разных миниатюр, при котором оказывается, что все - звенья одной цепи, все подобно всему, одно отражается в другом. Так, неунывающая "Веселая девчонка" отзовется в "Смерторадостном покойничке", собачка, так и не получившая лакомство ("Кусочек сахару"), подобна мальчику-попрошайке, которому не дали пряников ("Ласковый мальчик"); невозможность узнать будущее ("Про белого бычка") варьируется в миниатюре "Что будет?", хотя конфликт взрослых и ребенка инвертируется. Дети, взрослые, животные, предметы "задействованы" в подобных ситуациях, что, в какой-то степени, снимает принципиальное отличие живого от неживого. Дублирование ситуаций снимает также эффект внезапности в сюжете: все неизбежно повторяется, ничто не ново. Различия касаются только внешнего "антуража" действия, это, скорее, количественные, чем качественные особенности (например, хрыч жил пятьсот лет, а хрычовка четыреста). Эта идея выражена в миниатюре:
Две свечки, одна свечка, три свечки.
Горели две белые свечки и еще много ламп по стенам. Читал человек по тетрадке, а другие молчали и слушали.
Огни дрожали. Свечки тоже слушали, - им нравилось, но их потрясало, - оттого-то и дрожали огни.
Человек кончил. Задули свечи. Ушли.
Все равно.
Горела одна серая свечка. Сидела швея и шила. Ребенок спал и кашлял во сне. От стены дуло. Свечка плакала белыми, тяжелыми слезами. Слезы текли и застывали. Стало светать. Швея с красными глазами все шила. Задула свечу. Шила.
Все равно.
Горели три желтые свечки. Лежал человек в ящике, - желтый и холодный. Читал другой по книге. Женщина плакала. Свечки замирали от страха и жалости. Пришла толпа. Пели, кадили. Понесли ящик. Свечи задули. Ушли.
Все равно. (Сологуб 2001, с. 444-445.)
Неизменяемость ситуации, топтание на месте, сюжетная статика - при вроде бы фабульной или кумулятивной композиции - в малом текстовом пространстве подчеркиваются лексическими повторами (рефреном и анафорами), синтаксическим параллелизмом, обилием пауз.
Наконец, в сюжетах "сказочек" нередко отсутствуют причинно-следственные связи, что и создает ощущение абсурда. Иногда связь "одно по причине другого" заменяется монотонной последовательностью ("одно после другого"), имеющей тенденцию к "дурной бесконечности". Так, в миниатюре "Обидчики" мальчика с ноготок побил мальчик с пальчик, а его мальчик с два пальчика, а его мальчик с локоток, а его мальчик-приготовишка, а его мальчик-второклассник и т.д. Иногда бывает невозможно решить, что причина, а что следствие (как в вопросе о том, что появилось раньше: курица или яйцо?):
Кусочек сахару
Жила-была хозяйка. У нее был маленький ключик от шкапика. В шкапике стоял маленький ящик. В ящике лежал малюсенький кусочек сахару.
Жила у хозяйки собачонка. Она была капризная, - вдруг возьмет, да и затявкает на хозяйку.
А хозяйка возьмет ключик, отворит шкапик, достанет ящик и вынет кусочек сахару. Собачонка и завиляет хвостом.
А хозяйка скажет:
- Тявкала, Каприза Петровна, - вот тебе и не будет сахару.
И спрячет все по-прежнему. Собачонка раскаивается, да поздно. (Сологуб 2001, с. 430.)
Казалось бы, виновата собачка, причина наказания - ее капризы. Но, с другой стороны, сказочный зачин ("жила-была") и сказочное описание надежно спрятанного лакомства (как смерть Кощея на конце иглы) помещают собачку в преднаходимую, безначальную ситуацию, в которой от ее воли ничего не зависит: хоть лай, хоть хвостом виляй, сохранится "статус кво".
Итак, цикл миниатюр у Сологуба рисует миф о мире. В чем суть этого мифа? Она знакома читателям и по стихотворениям, и по прозе этого писателя: жизнь - грубая, румяная бабища (Альдонса), смерть - тихая, нежная утешительница (Дульсинея). В одной из "сказочек" рыцарь пленил смерть и хотел было совсем уничтожить ее, но пришла жизнь - "бабища дебелая и румяная, но безобразная", и "стала она говорить такие скверные и нечестивые слова", что затрепетал рыцарь и выпустил смерть (Сологуб 2001, с. 443.). Безобразная жизнь, по Сологубу, неистребима. Бессмертная Живуля в одноименной "сказочке":
По хорошему городу ходит, бродит, шамает, по липовым мостам клюкою ломаною постукивает, на хороших людей мутными очами посматривает, из поганого рта гнилые слюни пускает и неподобные словеса выговаривает.
Удал-добрый молодец захотел извести Живулю, разбил ей голову,
а Живуле хоть бы что, - ломаною клюкою подпирается, по базару побирается, голова у Живули направо и налево раскрылается, все мозги по ветру болтаются, и дух от Живули пошел много крепче прежнего. (Сологуб 2001, с. 482.)
Живуля - бессмертный вариант Веселой девчонки из начала цикла. Неистребима жизнь, а, значит, неизбежно угнетение ("Равенство"), разврат ("Кукушкин флирт"), роковые ошибки (пассажир неминуемо проспит нужную станцию - "Та самая"). Самая чистая мечта, соединяясь с земным бытием, превращается в грязь.
Капля и пылинка
Капля падала в дожде, пылинка лежала на земле.
Капля хотела соединиться с существом твердым, - надоело ей свободно плавать.
С пылинкою соединилась она - и легла на землю комком грязи. (Сологуб 2001, с. 448.)
Красота всегда будет оскорбляться "хрычами" и "хрычовками", как в миниатюре "Харя и кулак", дающей квинтэссенцию отношений Передонова и Варвары. Алена прекрасная для кулака - "ни кожи, ни рожи, ни виденья", женился он на харе, от которой "мухи дохнут, молоко киснет", и дерутся каждый день.
Земные люди ("хрычи" да "хари") обладают своим убогим мировидением, искаженной оптикой; не случайно одна из сквозных деталей в цикле - очки (мама в светло-синих очках, папа - в темно-синих, дядя с "заплатками" на глазах); черные, прекрасные глаза одиноко смыкаются в мире серых, плутоватых глазенок и тусклых, нахальных гляделок (Сологуб 2001, с. 446).
"Ироническое Да" Сологуба в адрес жизни имеет безрадостно-утвердительный пафос: жизнь всегда была и будет безобразной. Есть только одна "волшебная палочка" (пистолет), которая избавит от жизни.
Неистребимость жизни подчеркивается Сологубом и выбором героев: это, как правило, взрослые и дети (неостановимый круговорот поколений).
Образы детей и мифологема детского в творчестве Сологуба имеют разные оттенки значений. В цикле "Заклятие стен" взаимное непонимание детей и взрослых, насилие старших по отношению к детям ("Лишние веревочки") выражают идею неустранимого отчуждения человека в обществе себе подобных. Кроме того, в "сказочках" дети и взрослые солидарны в жестокости, одинаково злы ("Злой мальчик и тихий мальчик"); не случайно в заключительной миниатюре идея освобождения связывается с убийством ребенка - маленького, жалкого земного "я". Но функция детского сознания в цикле, как нам кажется, более сложная: именно детская логика, речевой инфантилизм создают атмосферу абсурда. Детское (в данном случае, примитивное) сознание находится в плену речевых штампов, фразеологизмов-клише, в плену "сказочек" - стертых, почти бессмысленных высказываний о жизни, закрепленных в обыденном языке. Передонову в романе "Мелкий бес" недотыкомку "наговорили", в названии цветов - "лютики"- герою слышится страшное, "лютое", ему подбрасывают наколдованную, "наговоренную" шляпу. Передонову не доступен переносный смысл слов, метафоры он понимает буквально, что и делает его мировосприятие идиотичным.
Из речевой игры, из реализации метафор, из словесного потока обыденного сознания рождаются в "сказочках" многочисленные "мелкие бесы", дурачащие людей: чертова бабушка и чертовы куклы (Сологуб 2001, с. 467), Бай, Спатиньки - серенькие, маленькие (там же, с. 470), Хвасти - "маленькие, грязненькие, поганенькие, как лишаи" (там же, с. 467), Гули - "жили Гули, лили пули, ели дули" (там же, с. 472), Карачун, Карачки (там же, с. 475. В какой-то степени они и составляют суть "злого земного томленья". Соответственно, задача поэта - заклясть эту серую "чертовщину" с помощью своего слова, своей "творимой легенды".
Совсем по-другому оценивается абсурдный мир в циклах Д. Хармса. Свои миниатюры он называет не "сказочки", а "случаи", подчеркивая реальность случившихся событий, "происшествий". Если Сологуб рисует некие вечные, вневременные сюжеты ("жили-были"), то ситуации в миниатюрах Хармса маркированы конкретно-историческими реалиями 1930-х г.г.: очередь за сахаром, цены ("кило хлеба стоило рубль десять копеек, а лук-порей стоил 48 копеек на рынке" - 2,54), обращения "гражданин", "товарищ", милиционер как одно из основных действующих лиц. Хроникальность (точнее, ее иллюзия) возникает благодаря наличию реальных топографических названий (Таврический сад, Мальцевский рынок), а также обилию имен, отчеств, фамилий (Григорьев, Семенов, Пакин, Ракукин, Харитон, Тимофей, Абрам Демьянович и т.п.). Многие из миниатюр точно датированы, что также вызывает впечатление газетной хроники, дневника происшествий. Поэтика датировок создает, кроме того, весьма точный и жуткий "подтекст" сталинских репрессий, придающий политический смысл вроде бы бессмысленным событиям, таким, как закрытие театра ("нас всех тошнит"), оскорбление писателя, художника, композитора, ученого неким "читателем", "Ваней", "рабочим" ("А по-моему, ты г…о!" - Хармс 1991, с. 31-32), таинственное исчезновение соседей ("А один раз ушли так больше уже не вернулись. Кажется, под автомобиль попали" - Хармс 1991, 59).
Но "случай", как отмечает А. Кобринский, это не только "случившееся", но и "случайное" (Хармс 1991, с. 13). Минимизация текста подчеркивает кратковременность, необычность, анекдотичность ("занимательная история") фиксируемых событий, например: "Однажды один человек соскочил с трамвая, да так неудачно, что попал под автомобиль. Движение уличное остановилось, а милиционер принялся выяснять, как произошло несчастье" (Хармс 1991, с. 55). Но чрезвычайное событие ("однажды") тут же дублируется, теряя уникальность и становясь серийным (еще один человек угодил под трамвай; одна старуха от чрезмерного любопытства вывалилась из окна, упала и разбилась, но тут же - вторая, третья, четвертая, пятая, шестая). Случайное приобретает характер закономерного - в абсурдной действительности по-другому быть и не может, катастрофизм возводится в принцип.
Если Сологуб утверждает неизбывность жизни, то Хармс, напротив, показывает, как недолговечна жизнь. В его миниатюрах смерти следуют одна за другой, покойники могут даже воскресать ("Отец и дочь"), что, впрочем, тут же влечет другие смерти (соседей). Более того, Хармс подчеркивает условность, иллюзорность жизни, прочно, казалось бы, вписанной в хронику исторических событий и настоящего времени, и прошлого (см., напр., "Исторический эпизод из жизни Ивана Сусанина" - того "знаменитого исторического лица, которое положило жизнь за царя и было впоследствии воспето в опере Глинки" - Хармс 1991, с. 39-42).
"Ироническое Нет" Хармс говорит жизни, придавая своим миниатюрам вид фарсовой театральности. "Пушкин и Гоголь", "Математик и Андрей Семенович", "Четыре иллюстрации того, как идея огорашивает человека, к ней не подготовленного", "Макаров и Петерсон", "Тюк!", "Охотники", "Машкин удавил Кошкина", - все эти миниатюры представляют собой одноактные пьесы, обмен героев репликами, иногда сопровождающиеся ремарками, с финальной пометой "Занавес". Герои на сцене колотят друг друга, обмениваются ругательствами, падают, умирают, уходят за кулисы. Это балаганное зрелище с актерами-марионетками, неживыми автоматами, манекенами, механически повторяющими слова и жесты. В миниатюре "Пушкин и Гоголь" герои уподоблены бревнам:
Гоголь падает из-за кулис на сцену и смирно лежит.
Пушкин (выходит, спотыкается об Гоголя и падает):
Вот черт! Никак об Гоголя!
Гоголь (поднимаясь): Мерзопакость какая! Отдохнуть не дадут. (Идет, спотыкается о Пушкина и падает.) Никак об Пушкина спотыкнулся!
Пушкин (поднимаясь): Ни минуты покоя! (Идет, спотыкается об Гоголя и падает.) Вот черт! Никак опять об Гоголя! и т.д. (Хармс 1991, с. 23-24.)
Люди-манекены могут множиться, как симулякры (шесть падающих старух, Ида Марковна голая и Ида Марковна в платье - Хармс 1991, с. 63). Их кукольность подчеркивается сквозными мотивами падения и вставной челюсти: "со скамейки свалился какой-то ребенок и сломал себе обе челюсти" (Хармс 1991, с. 22), Андрей Карлович вынул у себя изо рта вставную челюсть и "обработал" ею Алексея Алексеевича (Хармс 1991, с. 27) , "старичок хотел крикнуть, но у него одна челюсть зашла за другую" (Хармс 1991, с. 50), "старуха Звякина … упала так неудачно, что сломала свои обе челюсти" (Хармс 1991, с. 61).
В отличие от утверждающей позиции Сологуба, позиция Хармса - отрицающая. То, что он изображает - не-событие ("Встреча": "Вот однажды один человек пошел на службу, да по дороге встретил другого человека, который, купив польский батон, направлялся к себе восвояси. Вот, собственно, и все" - Хармс 1991, с. 34), не-сонет ("Сонет" - Хармс 1991, с. 22), не-симфония ("Начало очень хорошего летнего дня" - Хармс 1991, с. 44-45), не-смысл и не-жизнь. Последнее подчеркивается включением в сюжет каких-то инобытийных сил (ангел смерти - Хармс 1991, с. 45), миров иных (на глазах изумленного сторожа молодой человек возносится на небо - Хармс 1991, с. 30-31).
В отличие от всезнающего автора-повествователя в "сказочках" Сологуба, повествующий субъект у Хармса, в основном, ситуативный, соприсутствующий при происшествии. Это хроникер ("вот, собственно, и все"), или свидетель ("…мне надоело смотреть на них"), один из зевак ("А потом мы разошлись по домам"). Иногда миниатюра напоминает протокол (в "Истории дерущихся" без оценок и комментариев зафиксирована последовательность событий) или даже запись допроса (свидетельских показаний), как, например, "Машкин удавил Кошкина". Очень многие "случаи" имеют криминальный характер ("Суд Линча", "Что теперь продают в магазинах", "Пакин и Ракукин" и др.), поэтому констатирующая (безоценочная) интонация повествования, которое длится до тех пор, пока рядом есть чернильница (Хармс 1991, с. 62), опять вызывает ассоциацию с судебной практикой 30-х г.г. Повествователь - такой же фантом, как и его герои (о чем говорит совершенно неправдоподобная "Автобиография"), он так же стремится "исчезнуть" из текста, как и персонажи "выпадают" из естественной нормы существования. Названия миниатюр, как правило, либо отсутствуют, либо выполняют сугубо номинативную функцию. Позиция Хармса более трагична, чем позиция Сологуба, противопоставляющего злу жизни свою "творимую легенду". Мир зла у Хармса не знает противовеса. Если в "сказочках" Сологуба преобладал все-таки дидактический тон, то в миниатюрах Хармса больше страха. Сравним одну незначительную деталь. У Сологуба есть "сказочка" под названием "Тик". Мальчик всех передразнивал, прибавляя словечко "тик". Он простудился, мама спросила: "Ты что чихаешь?". А мальчик ответил: "Так, мама, тик! так" и т.д. (Сологуб 2001, с. 428). Из речевой игры возникает образ ребенка-часов (ходил по траве - ходики), образ, символизирующий монотонность существования в земном времени, механистичность поведения, бессмысленность слов. У Хармса вроде бы смешная сценка, где Ольга Петровна колет дрова, роняя пенснэ, а Евдоким Осипович сидит в креслах и курит, называется "Тюк!", вызывая представление о топоре и плахе.
Композиция циклов "Случаи" и "Рассказы" у Хармса не несет идеи просветления или освобождения, напротив, ужас только сгущается. Первая миниатюра - "Рыжий человек" - отрицает существование человека. В 1937 г. о человеке, действительно, лучше было не говорить ("Уж лучше мы о нем не будем говорить"), а трагизм ситуации усиливается при соотнесении с датой написания - 7 января, Рождество Христово. Последняя миниатюра - патологически-зверская и циничная исповедь убийцы на суде - называется (как нам кажется, с горькой иронией) "Реабилитация"). Циклы Хармса писались с 1936 по июнь 1941 года, и отразили атмосферу страха, произвола и абсурда в период репрессий.
Итак, оба писателя показали действительность безобразной и алогичной. Но Ф. Сологуб, исходя из символистского (неоромантического) двоемирия, отрицал жизнь во имя смерти, освобождающей из "заклятых стен". Д. Хармс видит только одну реальность, вызывающую отвращение и страх. Пользуясь эстетикой безобразного, он доводит зло до абсурда, переизбытка, тем самым дистанцируясь от него. Отрицая действительность, где царит смерть, Хармс - от обратного - утверждает жизнь, какой она должна быть: свободной и осмысленной.
Вместе с тем, "странные" произведения Сологуба и Хармса стоят у истоков тенденции, актуальной для современной литературы. Их "сказочки" и "случаи" проблематизировали границу между смешным и ужасным, глумливым и патетичным, жизнеподобным и абсурдным, а главное, между "высокой" литературой и массовым сознанием, "элитарным" жарном цикла миниатюр и "низким" жанром анекдота.
Литература
Сологуб 2001 - Сологуб, Ф. Собр. соч.: в 6 т. М., 2001. Т. 2.
Хармс 1991 - Хармс, Д. "Горло бредит бритвою…" Случаи, рассказы, дневниковые записи [В:] Глагол. 1991. №4.
Сологуб 1991 - Сологуб, Ф. Творимая легенда. СПб.-М., 1991.
Метки: ф. сологуб и д. хармс. литература хх века. |