Равнодушные лица. Наспех поставленные диагнозы.
Скажите, вы страдаете?
Да,да, вы, люди в белых халатах! Вы страдаете?
Я хочу что бы вы страдали.
Я уже почти захлебнулась от собственной боли.
Тонкие пальцы рвут простыни. Бледная кожа. Застывший взгляд, после долгих часов невыносимой боли, разбитых часов об стену, криков, стонов, сжатых зубов.
Невозможность утром подняться с постели. Память ровно на 12 часов.
Ваше бесконечное равнодушие. Лишь легкое удивление проскальзывает во взгляде при упоминании показателей моего "нормального" давления и температуры.
И вновь бесконечное безразличие.
Боль вновь разрывает мою голову. Я теряю реальность.
Всплеск агрессии. Пожар внутри меня. Я не могу остановить его.
И не хочу.
Сжигает мои органы. Сжигает сознание.
Причиной пожара стало короткое замыкание в моей голове. Электронные импульсы больше не бегут по натянутым нервам. Они сбились с пути.
Скажите...

вы страдаете?

Я хочу вскрыть свой мозг. Ваша правда, ваша гребанная откровенность...
Будто скальпель. Вы режете меня.
Эти милые старые розовые очки... Разбиты.
Так не аккуратно.
Розовые осколки пронзили глазные яблоки.
Серая дымка больше никого не очарует.
Видишь?
Она вытекает из моего разрушенного мира.
Так медленно... Жестокие. Это последние, что я увижу: как кусок за куском, окровавленные, падают мои воздушные замки.
Это последние, что я увижу перед тем, как вы, так неосторожно (где же толерантность?) пронзите меня своим мертвым дыханием.
Заразите.
Неизлечимо.
Я буду гнить вместе с вами.

В колонках играет - The killers - Don`t shoot me santa
Мы продолжаем сражение.
Яд убивает меня, заставляет жить нормально. Но этого никогда не будет!
Где-то нужна энергия для сражения.
Аденозинтрифосфорная кислота отличный источник энергии.
Но её мало.
Я вешу все меньше.
Мои тонкие пальцы запутываются в волосах. А джинсы вновь пора вшивать.
Но когда-нибудь мы обязательно выиграем это сражение.
И слишком худая, что бы не казаться больной, девочка. Одетая в полупрозрачную бледную кожу. Та, которая смогла обойтись без плазмы и форменных элементов. Их ей заменил малиновый джем.
Она задохнется
от счастья

В колонках играет - Placebo - My sweet prince
По мои венам будет течь малиновый джем.
Такой вязкий и непростительно сладкий.
Наполнит меня. И мое сердце будет тошнить его сладостью.
Оно поглотит в себе яд таблеток, позволив мне быть сумасшедшей.
Мое собственное безумие.
Мое.
Эти страшные люди. Не имеют право отбирать его у меня. Я была поглощена безумием. Каждая моя клетка, каждая мысль и каждое желание. Я пропитана им насквозь.
Они заберут его и я стану пустой, сломанной и бездушной. Они наполнят меня ядом. И я стану гнилой... как они.
Малиновый джем течет по моим венам.
Он впитает в себя мое безумие. Он заменит мою кровь.
Они не смогут очистить меня от него.
Потому что безумие....
Это я.

Название: Отражение.
Автор: Dicarmonia т.е. я
Фэндом: Death note
Жанр: Не знаю что я намудрила оО
Пейринг: B/L
Рейтинг: NC-15
От автора: Специально для Anna Lawliet
Размещение: Берите, но пишите сюда taylea@yandex.ru



Глава 1 Вырванные страницы.

Я - L.
Я тот, кого называют «Великим Детективом», не подозревая, что "L» это не только мой псевдоним. Это целая организация людей, расследующая сложные и запутанные дела. Одним из таких дел стало «Дело Б.Б». Я знаю Б лично. Мы росли в одном приюте. Он пытался мне подражать, копировал мою внешность, привычки. Это пугало, но постепенно, я привык. Бояться следует другого. «Б.Б.» известен как «Лос-анджелесский маньяк», ведь так? Так вот, маньяк в нем стал проявляться еще в детстве. Он был ненормальным. Б был безумным, но в то же время очень сообразительным. Я стоял с ним наравне. Б - так же мой преемник. Но не единственный. Еще был Артемис, который не выдержал такой ноши и совершил самоубийство. Сейчас ими являются Мелло и Ниар. Не хочу отступать от темы. Продолжим мой монолог о странном ребенке «Бейонде Бездэе».
Я видел его не так часто. Но был на 100% уверен, что Бейонд был помешан на мне. Он следил за мной, подслушивал мои разговоры, крал мои вещи (после чего возвращал, почти что незаметно). Я не боялся его, до того момента, когда Бейонд стал Б. После этого я стал запираться на ключ, крайне заботился о своей безопасности. Мои опасения испугали и нашего «маньяка» - он стал реже выходить из комнаты. Я обратился к психологам – сказал им, чтобы поговорили с моей тенью. Но я недооценил свою копию – он был изворотлив, находчив и недоступен. Но эти психологи, побывав в его комнате, поверглись в шок. По их словам, там все было исписано кровавыми записками. Я не представлял себе, как это выглядит, но от слова «кровавыми» я вздрогнул. L плохо переносит кровь, старается побыстрее отвести взгляд куда-нибудь. После этого вечера у меня сердце заколотилось быстрее. Не мог я оставаться сух. Этот мальчик точно ненормальный.
Ночью реагировал на каждый шорох. Страх окутал меня своей цепкой паутиной. Я стал бояться второго себя. И теперь я вынужден был обратиться к психологам по собственной нужде. Они поняли меня. Но ничего не сделали.
Ублюдки.

Я - В.

Я - Лос-анджелесский маньяк, Рю Рюдзаки. Все ложно. Я – Бейонд Бездэй. Никогда не был обычным. Бог даровал мне особые глаза – я могу видеть имя и дату смерти человека. Эти глаза – для меня стали важной частью жизни. Именно благодаря ним я стал - убийцей. Все, кто просто знал мои повадки, ставили мне диагноз «полный псих». Скорее всего, они правы. То же самое говорил мне и L. Но L для меня стал для меня всем.
Я - его преемник.
Я - его копия.
Я не собирался выходить из приюта, пока этого не сделает он. Просто ждал и наблюдал за ним. Мне очень нравились его привычки, и я им подражал. Я утратил индивидуальность, но стал похож на моего Kami. Он сильно сутулился, любил сладкое, и на голове постоянно творилось воронье гнездо. Это было то, что я так тщательно выискивал взглядом среди других детей. Сладкое он любил, потому глюкоза – помогает работе мозга. Я полюбил сладкое вслед за ним, но в другой форме. Я люблю клубничный джем. Это мое любимое лакомство, с ним я способен сосредотачиваться. Но никогда не ел его слишком часто. Не потому что надоедало. Может просто не хотел набрать лишний килограмм, ведь по медосмотру у нас с Ками одинаковый вес. Это меня очень обрадовало.
Я часто думал над собой. Почему я могу украсть такую элементарную вещь как простую тетрадь? Потому что эта тетрадь L. Не потому что я хочу списать, а потому что в ней писал L, ее трогал L. Я крал, нет, брал ее на ночь, выдергивал по одной страничке и возвращал утром. Но Ками стал чаще запираться. Я не мог вернуть ее и из за этого очень переживал. Возвращать приходилось днем, а в это время сложно остаться незамеченным. Меня спасала моя схожесть с L. Меня принимали за него и не обращали внимания.
Но я хотел другого.
Хотел, чтобы ко мне обращались, как обращаются к L. Не хотел быть просто какой-то тенью. Но это было невозможно. Я хотел быть на него похожим. Если попытаюсь выделиться – то разорвусь между L и своей самостоятельной личностью.

Я – L.

Я был внимателен и осторожен к Б. От него можно что угодно ожидать. Я тоже стал за ним наблюдать – это было сложно. Б действительно был незаметен. L стал превращаться в него, мы стали наблюдать друг за другом. Я тоже стал прятаться, реже выходить из комнаты и меня это крайне пугало. Что случилось с L? Он зациклился, на каком-то психе. Странно. У меня начали пропадать тетради. Сначала, я подумал, что просто где-нибудь оставил, и она скоро найдется. Но потом понял что это снова проделки Бездэя. Я решил с ним поговорить, причем серьезно. Ждал у собственной двери, пока он незаметно зайдет. Но Б наверное заметил что я его поджидаю и оставил тетрадь в коридоре, подле моей комнаты. Я решил быть увереннее – подошел к его комнате и постучался. Я думал, что не откроет. Открыл. Я был повержен в шок.
ББ приветливо улыбался, вблизи был гораздо симпатичнее. Я тоже попытался улыбнуться, но получилось что-то вроде кривой ухмылки. Он пропустил меня к себе и первое что бросилось в глаза это драные стены. Взгляд искал те самые кровавые записки. И уткнулся на исписанный красными чернилами есть.
Это просто красная ручка.
Я выдохнул с облегчением. Но приглядевшись, обратил внимание, что эти листы вырваны из моей тетради. Беспокоило не это. Надо думать о предстоящем разговоре. Я тяжело вздохнул и спросил как у него дела. Он молчал и по-прежнему улыбался. Мне стало не по себе от этого взгляда. L только что понял, что Б скорее всего просто издевается над ним и стало жутко стыдно. Я помолчал еще минуту, но он так и не ответил. Я опустил голову и готов был сгореть на месте от такого ужасного чувства. Слегка приподнял голову и посмотрел на бледное лицо. Б кивнул головой, создавалось впечатление словно он – немой. Я надеялся, что это положительный ответ и мысленно представлял, как он отвечал «Все хорошо, L». Я все же решился начать разговор. Отчетливо помню как я неуверенно начал «Ты не видел мою тетрадь?». Если честно, я не хотел чтобы он снова молчал и просто сверлил меня взглядом. Я был крайне рад когда Б зашевелил губами. Сказал тихое «Сейчас…» и снял те самые листы со стен. Протянул мне их. Я среагировал далеко не сразу, от чего стало еще хуже и все так же неуверенно взял листы, еще раз взглянув на весьма симпатичное лицо. Как только я дотронулся до его теплой руки, Б показался мне слегка удивленным и улыбка на его лице стала шире. Я тут же сжал листы в ладонь, и спешно удалился из комнаты. Было жуткое желание кинуть их где-нибудь здесь и забыть про эту встречу, но я решил просто вклеить их обратно.

Я – В.
L явно привык к тому, что я за ним слежу. Но меня поразило другое – L тоже начал за мной наблюдать, я естественно стал следить за ним реже и незаметнее. Тогда была зима (декабрь, по-моему) и ночи были просто бесконечно длинные. Мне это и давало преимущество, и нет. Преимущество – потому что рано темнело, и я был совсем незаметен для Ками в темноте. Я полностью прослеживал его путь до комнаты и никогда не ложился спать раньше него. На каждый скрип двери (кстати, наши комнаты были совсем рядом, но L видимо пожелал переехать подальше от меня), я выглядывал, чтобы проверить – не идет ли там мой любимый Лоулайт? Такого не было. После, он переселился в другую комнату, что меня крайне обидело. Из за этого ночью приходилось мало спать. Я имел необычную привычку – дойти до его комнаты, сесть подле двери и так просидеть час или два. Я чувствовал себя игроком.
Охотник и добыча.
Теперь я реже видел его бледное личико, которое успел полюбить за необычность. Я стал чаще смотреться в зеркало и замечал, что чем больше я похож на L, тем больше отдаляюсь от него. Это недопустимо.
Однажды вечером, когда только-только начинало темнеть, я увидел, что Ками кого-то выжидает около своей двери, оглядываясь. Тогда я даже не высунулся. Просто ушел, решив, что это его очередная встреча. Это меня напугало не на шутку. Я просто плюнул на него и ушел к себе. Какие у меня могли быть дела кроме L? Никакие! Все что я делаю с ним как-то связано. Для меня – Бейонда Бездэя – это вполне нормально. Я уже рассказывал про свои глаза. Они дали для меня настоящее имя L, которое он так тщательно скрывал ото всех. Я видел его дату смерти, но никогда не смотрел и не запоминал ее. Если умрет L – B умрет вместе с ним.
Мне впервые постучались в дверь. Я натянул улыбку. Если честно, я любил улыбаться, но только для себя. Я не мрачный и не угрюмый, как говорят некоторые воспитатели. Я открыл дверь и увидел того, кого ожидал, но от этого был не менее удивлен. Это был Ками. Он начал бегать глазами по комнате, пока я разглядывал его веки, которые тогда были сильно приспущены. Словно не хотел меня видеть. Потом спросил повседневный вопрос о моем состоянии. То есть «Как дела?». Я словно не услышал его. Был где то в другом месте. Продолжал смотреть на L, не в силах отвести взгляда.
Какой же он красивый…
В эту секунду я понял. Я не хочу быть его копией. Я хочу забрать его себе, этот бесценный бриллиант, хотелось приласкать и никому не отдавать. Это и были мои мысли в тот момент. После L сказал мне про свои тетради, от чего у меня заныло в животе. Было стыдно. Искренне стыдно за свои поступки. Тогда я был другой. Совершенно другой. Я понял что делать и зомбировано взял листы, которые выдергивал из этих же тетрадей. До меня не сразу дошло, что Ками дотронется до меня, если будет их брать. Но в последний момент, когда он уже протянул руку, я положил их в «гнездышко» из своих ладоней. Он дотронулся до меня.
Такой теплый.
В тот момент я был точно где то на другой планете. Не знаю, почему я был так счастлив. Но не хотелось отпускать. L едва ли не убежал, я уж думал «Неужели испугался?». Хотя, его можно понять. Я вел себя странно. Даже я могу это сказать.
Я просто влюбился.
В ту ночь я не провожал его. Всю ночь ворочался, мял руками простынь и едва ли не стонал, вспоминая его «паучьи» прикосновения к коже…

Я – L.
Итак, тот «разговор» был короток, но для меня стал важным. Я не так боялся Б. Словно мы стали ближе. А на ладонях словно оставались ожоги от его пальцев. В ту ночь я лежал на кровати как труп, но сквозь темные веки я до сих пор видел эту картину. Я очень нервничал.
Но самым ударом для меня пришелся факт, что ББ перестал появляться в приюте. Я надеялся, что он просто незаметно за мной подсматривал. Странно, что я начал об этом переживать. Настораживало, что до этого Бейонд хотя бы показывался в столовой, а теперь его вообще не было. L начал чаще проходить мимо его комнаты. Однажды, даже решил открыть ее. Но самое удивительное – дверь была заперта. Я прислонился к ней ухом и отчетливо услышал его голос. Такой хрупкий и тихий голос. Но все же я его отчетливо слышал. «Подойди…» шептал он. Я чуть не упал на пол от перепуга – «Он, что видит сквозь стены?». Я хотел убежать, но остался около двери, по-прежнему прислушиваясь. Он говорил с кем то? Потом, детектив, то есть я, додумался посмотреть в замочную скважину(а они в приюте Вамми были широкие). Я мигом увидел силуэт Бейонда. Но никого более в комнате не было. Он протянул руку, в ней были, кажется, серые газеты. Вобщем, я точно разглядел там бумагу. И вдруг меня осенило - он же снова «разыгрывает» нашу встречу! Только меня нет. Я автоматом заколотил кулаком по двери, не уводя от ББ взгляда. От стука он дернулся, огляделся по сторонам. Медленно подошел к двери и замок щелкнул. Эл никогда не было так стыдно как сейчас. Он как какой-то вор подглядывал за ББ, подслушивал, с кем он там говорил. Просто ужас… Он наконец открыл дверь, к этому моменту я уже стоял нормально(вернее нормально для себя). Попытался сохранить спокойствие. В этот раз у Б было слегка удивленное и какое то печальное лицо. Я был очень удивлен, этот юноша не перестает меня поражать. Он вовсе не рад меня видеть. По моим личным рассуждениям, он едва ли не влюблен в меня, а тут ни капельки эмоций. Шок. Я не был в силах что либо сказать. Просто сделал шаг вперед и в этот раз нормально улыбнулся. Бейонд был почти безразличен. Я посмотрел на его ноги. Он привстал на цыпочки. Зачем….М
М…
Он сделал то, от чего я мгновенно покраснел. Он поцеловал меня. Мягко прильнул к губам. Так нежно. Но это ненормально. Я инстинктивно оттолкнул его от себя, глаза готовы были выпасть из орбит. Посмотрел на него. У Б сейчас был странный вид. Алые щеки, расширенные глаза и такой несчастный вид… Я хотел убежать, но мне стало слишком его жалко. Я вовсе не собирался отвечать взаимностью поцелую, который поверг меня просто в шок, как я еще в обморок не грохнулся, но я собирался сделать невинную вещь. Я подошел к нему и приобняв, погладил по голове. У Бейонда в этот момент был вид несчастного ребенка, которого жалеют. Он дотронулся кончиком пальца до моей шеи, рука мигом схватила его запястье, несильно, и отвела от шеи. Б явно хотел взаимности. Это бред! Я не мог ему дать взаимность! Я не хотел этого! Я просто держал его, чтобы не дай бог не смог снова поцеловать. Я стал бояться его снова. Я помню, как шептал ему на ухо «Тихо…», и от этого мило шевелились кончики его темных волос. Я осторожно отошел и вышел, часто дыша. Я был шокирован, я был очень шокирован, ведь я узнал о Бейонде еще кое-что. И не мог с этим смириться. Я побежал к себе, несколько раз упал и, вернувшись в комнату, заплакал. Я сам не понял из-за чего. Может, просто было жалко…

Я - В.

Я не выходил из комнаты. Вспоминал L и едва ли не кричал, как я хочу его снова услышать, увидеть, дотронуться…Я стал совершенно другим, мне было очень сложно. Меня словно заставляют собирать паззл из двух разных наборов. Я не мог. Сидел как статуя и думал. Думал о моем Ками. Наверное, он даже и не вспоминает про меня. Думает о своем... Тогда я не хотел думать о нем. Но не получалось. В голове не было других мыслей. Я чувствовал, что потерял путь. И больше не найду его. У меня началась депрессия. Я говорил сам с собой, снова начал царапать стены и без того уже ободранные. Я едва ли не бредил. И начал понимать слова окружающих.
Я хотел снова увидеть L. Сел на колени и уткнулся взглядом в серый потолок. Мне было крайне плохо. Я просидел так около получаса , не шелохнувшись. Словно все тело онемело. После мне приснился сон. Сон был про ту самую встречу, когда я отдал ему листы. Я снова видел себя, держащего в ладони бумагу. Я хотел продлить подольше, но услышал стук. Я не почувствовал как проснулся. Словно это все и, правда, было. Открыл дверь, еще полусонный(что создавало мне вид очень больного человека) и увидел L. Никаких эмоций, у меня был ступор и я, на всякий случай, еще раз протер глаза. И, правда. Он тут.
Меня охватило кольцо огня. Я понял, либо сейчас, либо никогда. Я хотел умереть сразу после этого…Привстал(Ками был повыше меня) и коснулся своими холодными и сухими губами его мягких, теплых.… Не хотел, чтобы он отодвинулся. Я оказался за пределами мира еще раз. Это был не сон! Я густо покраснел, это было несложно ощутить по горящим щекам. Я горел, но чувствовал себя просто великолепно…Ощутил полный вкус этого поцелуя. Но я очень хотел, чтобы он ответил хоть как то. Ответил. Оттолкнул меня. Я чуть не упал, так как не ожидал этого. Лицо не потеряло румянца, мне стало жутко обидно, хотелось просто накинуться на L, чтобы он не мог оттолкнуть меня. Но тут, он сделал стремительные шаги ко мне, от чего все внутри сжалось в крошечный комочек. Лоулайт меня обнял. Меня обнял Ками. Я надеялся, что сейчас он ответит на мой наглый поцелуй. Нет, он просто гладил меня по голове, так успокаивающе. Я задрожал, но почти неощутимо, зажмурил глаза. Почувствовал себя дураком, поддавшимся чувствам. Но они были очень искренними. Им невозможно было не поддаться. L прошептал мне на ушко нежное «Тихо», от чего легкая дрожь пробежалась по телу. Я дотронулся до его шеи и надеялся, что он позволит. Не позволил – мигом отодвинул мою руку, от чего стало еще обиднее. Я ненавидел ощущение, когда меня держат, ненавидел ощущение беззащитности. Готов был даже наступить Ками на ногу, чтобы отпустил мою руку, но не разрешил себе этого. Вторая рука была между мной и L, таким образом, я не мог удовлетвориться, еще раз приласкав L. И тут он наконец отпустил меня и ушел. Быстро. Я остался обижен. Я хотел больше. Но он не дал. Я остался один. Уткнулся лицом в подушку и пару раз всхлипнул, но слезы так и не показались из глаз. Я вздохнул и почувствовал, что снова нахожу путь. Я успокоился…

Я – L.
Итак, все просто «великолепно». Катилось к чертям собачьим. Бейонд был влюблен в меня, а я как идиот не знал, что и делать. Снова всю ночь не спал. Ходил по комнате, считая шаги, и думал. В этот раз я даже и не подумал запирать дверь. Нет, я не жду его!!! Неправда!!!
Я стал слишком нервным. Стал огрызаться, пить много кофе, сладкое ел с ужасной ненавистью. Не знаю, что со мной и стало. Свихнулся.
Я помню, как шагал по коридору, едва ли не дрожа. Слишком-слишком нервный! И увидел Бейонда. Он стоял, облокотившись на стену(да, я отчетливо это запомнил) и улыбался. Он был словно доволен, что я – сошел с ума. Он только этого и ждал. Мне стало жутко обидно и противно. Не мог больше стоять и смотреть на эту наглую улыбку. Я подошел к нему и, смерив взглядом, ударил его в лицо. Б явно этого не ждал и согнулся, держась за больной подбородок. Мне было ни капельки его не жалко. Так ему и надо. Никто не смеет выводить меня из себя! А чем он вывел? Поцелуем? Что в этом такого? Я мог забыть это как сон! Нет, мне надо об этом только и думать! Черт… И тогда я понял – я не сух к нему. Я имел свои чувства к ББ… А теперь вернемся к событиям.Итак, я ударил его. Ударил в порыве эмоций, не знаю, какая дикость охватила меня тогда. Но Бейонд был более чем ошарашен. Я стоял над ним, чувствовал себя Богом. Наказывал грешника… Это было прекрасное чувство, я понял что точно свихнулся. Но оказалось, ББ тоже не промах, он выпрямился и ударил в скулу так, что у меня все лицо сломило от жуткой боли. Я упал. Хотел встать, на глазах навернулись слезы, но Бейонд сделал то, чего я никак не ожидал. У него был нож. Внутри у меня все сжалось, когда Б навис надо мной. Я не забуду это лицо - окровавленная щека, горящие глаза и острый блестящий нож у моей шеи. Я попытался вырваться, но только сильно поцарапался. С ББ шутки плохи… И это я усек раз и навсегда. Он сделал то, что и надо было – усмирил меня. Я ненавидел быть беззащитным! Проклинал все и вся вокруг, хотел придушить Б, но не был в силах пошевелиться. И тут, услышал шаги со спины. Кто-то шагал по коридору и, увидев это зрелище, вскрикнул. Это была девушка, ее звали Анна. Боже, как я рад, что это была именно она! Ведь Анна была моя ровесница и очень хорошо владела приемами самообороны. А в этот раз ее заданием было усмирить ББ. Она сделала все очень быстро – спихнула ББ с меня и, вырвав нож, уложила на лопатки. Я понял, какая судьба ожидает Б. Его просто выгонят из приюта. И все. На этом наши пути просто разойдутся. Я никогда больше не увижу тебя, Б. Мигом встав, я как трус убежал.

Я - В.

Я уже говорил что успокоился. Я был спокоен за себя и особо не волновался о Ками. Я стал открыто наблюдать за ним, а он попросту перестал обращать на меня внимание. L ни с кем не говорил, это было странно. Я стал нагло ошиваться совсем рядом и он, наконец, обратил на меня внимание. Подошел ко мне. Я вел себя так, словно первый раз в жизни его вижу. Был доволен всем. Эл выглядел не очень здорово, я заметил, что последнее время он стал каким-то диким. Словно мы поменялись местами. Теперь я жду, чтобы он ко мне подошел, а в свое время было наоборот. Я просто улыбался и смотрел на милое лицо, которое было сейчас зл…
Он ударил меня в губу. Я согнулся над полом и едва не упал. Я был поражен! Что он делает? Злится на меня? Да, конечно, как я раньше не додумался! Той ночью я вогнал его в ступор и заставил сходить с ума. Теперь я все понял. Я встал и не задумываясь, ответил на его удар. Мне стало в одно мгновение плохо от своих действий.
Я ударил Ками.
Я стал проклинать себя, но не останавливался. Яростно выхватил нож из заднего кармана джинс (наверное, единственное различие с одеждой L) и окончательно повалив Ками на пол, приставил к шее нож. На висках появились капли пота, сердце забилось, как ненормальное…L дернулся и порезался, а этого я не хотел никак! Я испугался, но к счастью это была лишь царапина. Я планировал отпустить Эл, но кто- то сильно толкнул меня в плечо, вывернул запястье с ножом и мигом свалил, больно челюстью на пол. Я почувствовал легкий аромат женских духов и мигом сообразил, что это девушка. Я был готов расплакаться от обиды. Но лишь скалился, пытаясь вырваться. Наверно, она думала, что я хочу убить детектива. И неудивительно. Я не сказал ничего. Хотел просто уйти, убежать. Нет, она продолжала меня держать, больно заломив руку за спину. Я процедил сквозь зубы «Отпусти…», но она даже и не думала отпускать. Подняла меня, это предоставило мне отличную возможность вырваться. Я ринулся вперед, но как идиот, споткнулся о собственную ногу и вдобавок вывихнул себе плечо. Я остался лежать на полу. Побитый и униженный. Я ненавидел всех в этот момент. Я взглянул на эту девушку. Круглое лицо, длинные рыжие волосы, она была слегка жирноватой. Я готов был порвать ее в клочья. Запросто мог, если бы не онемевшая правая рука. Я просто пошел в комнату, прихрамывая. Хотелось, чтобы кто-нибудь выстрелил в спину. И я умер. Просто ответил на удар со стороны L. И теперь весь мир против меня.

Я - L.

Б исчезнет из моей жизни. И все. Его больше не будет. Я смогу спокойно спать, просто жить, как ни в чем не бывало. Моей копии больше не будет. Он не прошел кастинг. У меня будет еще много преемников. Но, черт, нет! Я по-прежнему думаю о нем! Не могу успокоиться, все мысли о Бейонде! Я начал эту драку, а в итоге виноват, оказался он. Я не могу жить с таким грузом на совести! Ведь ББ – лишь моя тень. Если его выгонят из приюта – он пропадет. В итоге, я окажусь с тяжелейшим грузом на совести – я уничтожил человека. А все из-за моих нервов! В сердце камнем держались мысли о Бездэе. Я весь день и всю ночь боялся – а вдруг его уже выгнали? Я не хотел его уничтожать! Я слишком к нему привязался. Так нельзя. Он обычный преемник.…Нет, необычный. Он безумец. Помешан на мне. И влюблен в меня. Я только что это понял! Он без меня ничто. Я должен действовать быстрее, иначе он пропадет. Я как ошпаренный ринулся к кабинету Роджера, боялся опоздать (хотя было лишь 7 утра). Примчавшись, я увидел ошарашенное лицо старика. L никогда никуда так не спешил. А тут на тебе.… Примчался, как на пожар. Поставил руки на стол Роджера, словно собираясь ругаться. «Где он?!» спросил я диким голосом, на что старик естественно, ответил «Кто?». Бейонд! Он понял меня и сказал, что он мирно спит в своей комнате. Камень упал с души. Но это еще не все. Я должен уговорить Роджера не выгонять его из приюта.… На эти, в буквальном смысле, мольбы, он кивнул и хрипло протянул «Хорошо, хорошо…». Мне показалось, что он четко прочувствовал мои привязанности к Б. Я облегченно вздохнул и понял, что нам с Бейондом снова надо встретиться. Пошел к его комнате. Дверь нараспашку. Зайдя, я мигом осмотрел ее и не увидел темного силуэта моей копии. Я аж перепугался, но увидел его лежащим на кровати и еще раз облегченно вздохнул. Сел рядом с ним. ББ лежал ко мне спиной. Я провелся рукой по его мягким волосам. Какой он красивый…Он не слишком похож на меня внешне. У него совсем другое лицо. Гораздо красивее, чем я… Я дотронулся рукой до его щеки, и он обернулся на меня. Как обычно, ни слова не сказал. Я нагнулся над его лицом и поцеловал.
Я не покраснел.
Я сделал это с чувством, но без эмоций.
Почувствовал след на его мягких губах от своего удара. Закрыл глаза… Он не сопротивлялся и не отвечал поцелую. Я подумал, что он ждал чего то. И отдалившись, на сантиметр ото рта Бейонда я прошептал «Прости.… Прости, прости…». Он встал и обнял меня. Как обнимают друзья. Я простил его. И он меня простил. Это было понятно без слов.

Я – В.
Итак, я зашел в комнату и просто упал. Не вставал. Все тело ныло, на душе было черно, хотелось умереть. Теперь L ненавидит меня. Я для него никто. От этих мыслей я готов был просто по-детски расплакаться. Ну и пусть. Все равно меня никто не услышит. Я вглядывался в стену, не шевелясь, не было никаких сил, чтобы хоть рукой двинуть. Голова жутко гудела, на глазах слезы, я был весь холодный. Надеялся, что умираю. Нет, я просто очень нервничаю. Услышал скрип двери, которая так и осталась не закрытой. Шаги.
Матрас слегка пошевелился, от того что на него сел кто-то. Это был он. Да, это был L. Он дотронулся ладонью до моей щеки, по телу прошлась теплая дрожь, я был готов улыбнуться, но не хотел. Я хотел остаться холодным. Холодным для Ками. Он начал поглаживать щеку и я не смог больше притворяться, я повернул к нему голову.
Как я рад видеть это лицо сейчас! Каким оно показалось добрым, искренним. На нем была легкая и даже, слегка виноватая улыбка. Мы смотрели друг на друга. Он наклонил надо мной голову и нежно поцеловал… Языком дотронулся до больной губы. Я почувствовал себя котенком, которому мама-кошка зализывает рану. Я закрыл глаза от удовольствия. Дрожь, пробегающая по телу, становилась горячее и горячее. «Прости, прости, прости…». Я простил его. По-моему я ответил «И ты меня прости…». Я не помню, услышал ли он меня. И мне было неважно, так это или же нет. Я приподнялся, и сначала положив руку ему на плечо, обнял. Обнял, любяще, но так же невинно и по-дружески. Я помню, как шевелил губами рядом с его ушком, желая сказать «Я люблю тебя», но словно голос пропал. Слова тут и, правда, были лишними. Я тронул рукой его шею сзади и поцеловал ее. Незаметно и так легко. Я люблю его. Хочу забрать себе. Никому не отдам. Но это было невозможно. И снова эти мысли, от которых хочется заплакать. Почему он не может быть со мной? Потому что я ненормальный. Тогда, Эленька, давай насладимся этим сладким моментом. Тогда я словно почувствовал, что L скоро покинет приют.
Это было наше последнее свидание.

Я – L.

Мы с Бейондом обнимались, нежно дышали друг другу на кожу, это были минуты счастья моей жизни. Мне было так жалко мою копию. Ведь он не знал, что я ухожу. Я уезжаю в Америку и больше никогда не вернусь в Дом Вамми. Возможно, когда я сказал ему «Прости» три раза я имел в виду именно то:
Прости, что ударил.
Прости, что ухожу.
Прости, что бросаю.
Мне было крайне тяжело. Я бы остался, но не мог. Я разрывался. В конце концов, этот парень не должен ко мне привязываться. Ведь он должен заменить меня, если я умру. А он к этому не готов. Может и готов. Я его очень плохо знаю. И это ужасно. Тогда, я не знал, что у него есть нож. Тогда, я не знал, что он будет творить в Лос-Анджелесе. Мне было интересно. Мог ли я это предотвратить? Может, мог, если бы тогда мы были поближе друг к другу. Я снова кажусь себе виноватым. Даже сейчас, через столько лет я помню Бейонда и называю своим другом. Я его любил, но скорее как брата. Младшего брата. Он был безумен, умен, но с детской душой. Стеснительный, улыбчивый и милый братик. Который станет «Лос-анджелесским маньяком». Я хотел вернуться к нему, позвонить, лишь бы он там не пропал без меня. Когда я уеду, у него больше не будет друзей и поддержки. Но я искренне надеялся, что это не так и у него есть друзья, помимо меня. Маловероятно.
В момент, когда мы еще обнимались, я понял, что должен оставить о себе хоть что-нибудь. Б странный, но я точно знал, что если дам ему что-нибудь свое, он будет очень рад. Я ушел к себе. Я хотел вернуться. Но слишком сложно мне это было сделать. Я остался у себя, думать. Задумался я о времени, которое отдал Бейонду. Я отдал ему четыре недели своей жизни. Мог отдать и больше. Но это выше меня. Я гордый и самоуверенный человек. Б тоже уверен в себе, он твердо отстаивает свою точку зрения, привык всегда быть прав. Но по отношению ко мне, он был подчинен L. Не был вправе оспорить меня.
Итак, я отнес ему свою тетрадь на следующее утро. Он как лежал, так и лежит. Это меня растрогало. Я протянул ему тетрадь и увидел в его глазах грусть.
Он понял, что я ухожу.
Прости, Бейонд Бездэй.

Я – В.
Эл уходил. Я не мог с этим смириться. Когда он принес мне тетрадь и ушел, я по-настоящему расплакался. Я стал другим. Я не смогу существовать без L. По крайней мере, в Доме Вамми. Тогда, я тоже уйду. Я вспомнил свое обещание самому себе. Не покину приют раньше Ками. Но теперь я точно знаю, что он уходит. Теперь, мне нечего ждать.
Через неделю L уже ушел. Его комната пустовала. А я целыми днями сидел там. Наводил порядок, протирал пыль, писал на маленьких листочках записки. Прятал их в укромные места этой комнаты. Надеялся, что если L вернется сюда, найдет их и вспомнит меня. Надеялся. Каким я был дураком в те времена. Но даже сейчас, я могу сказать, что люблю L. И он хочет любить меня. Но для него это непозволительно. А я могу делать что захочу.
Я тоже уехал из приюта, через 13 дней после ухода L. Я не мог получить к нему доступа. Теперь L – это тайна для всех. Но я знаю его.
А мне никто не верит.
И никто не знает, что я – копия L….

«А через полтора года после своего ареста, 21 января 2004 года, отбывая пожизненный срок в тюрьме в Калифорнии, Бейонд Бездей умер от непонятного сердечного приступа.» (с)
By Dicarmonia.

Название: Perfect Play.
Фэндом: Death Note.
Автор: ваш покорный слуга.
Бета: my dear Трава-кун.
Персонажи: L, BB, упоминаются шинигами.
Рейтинг: PG-13 (исключительно за крепость травы ХDD)
Жанр: недоангст.
Дисклеймер: не моё, не претендую, не привлекался…
Предупреждение: ООС. Много бла-бла-бла. Много глюков. Вас предупредили.
От автора: нет, аффтор ничего не принимает. Аффтар всегда такой.

Здесь всегда было темно, лишь слабо светилась в полумраке бледным желтовато-зелёным светом моховая поросль на стенах комнаты и у основания гроба, словно вросшего в землю, как пятисотлетнее мёртвое дерево. Здесь не было ни дверей, ни окон, - лишь четыре стены, высокий тёмный потолок, с которого свешивались светло-голубые шапки неведомого лишайника, большие песочные часы на полу и огромный гроб, к которому двое пленников были прикованы цепью. Здесь было вовсе не так уж плохо, нет. Здесь не было ни холода, ни страха, ни боли. По крайней мере, для Лаулиэта. И за последнее он был благодарен в особенности. Потому что всё ещё помнил ту страшную, разрывающую боль в груди, за которой последовала темнота. Единственное, что всё ещё немного угнетало – тихое звяканье ржавой цепи при каждом движении, его или Бейонда. Но ко всему можно привыкнуть, а впереди для этого в его распоряжении была целая вечность.

Он сидел на полу, прислонившись к стенке гроба и прижав к худой груди колени, - старые привычки не умирают, даже когда они становятся бессмысленными и ненужными. Бейонд, устроившись в гробу, изучал его затылок. Сколько времени они уже провели здесь, не знал ни тот, ни другой – здесь и времени-то не было, лишь тягучая, застывшая на месте вязкая масса. Песочные часы в углу, верно, были поставлены сюда как дополнительное орудие наказания – песок в них был неподвижен. Каждая из тысячи песчинок застыла в воздухе. Впрочем, иногда, в очень редкие моменты, серый песок всё же начинал медленно осыпаться на дно нижнего сосуда, и в уставшей болеть груди невольно пробуждалась опостылевшая надежда. Шинигами обещали им, что их выпустят отсюда, когда весь песок пересыплется вниз. На самом деле это означало, что оба останутся здесь навечно. Потому что та горстка песка, оказавшаяся-таки на дне часов, в конце концов неумолимо начинала сыпаться вверх. Обратно. L уже почти смирился с этим. Почти.

- Лаулиэт, - тихо позвал его Бейонд и потянул за цепь; ржавый металл глухо звякнул о край гроба. Они были прикованы не только к гробу, но и друг к другу. – Иди сюда. Поговори со мной.

- О чём? – L не стал даже поворачивать головы. Тем, на которые они могли бы говорить, не существует, - так он решил ещё при жизни. А Бейонд всё никак не может смириться с вечностью в одиночестве. Именно это их и ждёт, и того, и другого, - несмотря на то, что их двое.

- Лаулиэт, - он потянул за цепь настойчивее, металл врезался в тонкое запястье L. В ответ тот резко дёрнул её на себя. Снова эта бесконечная, ненавистная игра – кто кого перетянет. «Затащи меня к себе в гроб, и я буду разговаривать с тобой, и, может быть, даже загадаю тебе пару загадок и отвечу на твои…» нет, он не принимал этих правил. При жизни и в смерти – всё одно и то же, ничего не изменилось, и ВВ снова пытается играть с ним по своим правилам. А L хотел бы закончить эту бессмысленную, выматывающую игру.

Цепь угнетала его самим своим существованием. Он хотел забыть о ней, не прикасаться, даже не двигаться, чтобы не слышать её звяканья – тогда её как будто бы и не было… Но Бейонд не позволил бы ему. Это тоже было частью наказания. ВВ, в отличие от него, забыть про цепь не мог. Он постоянно теребил её, наматывал кольцо за кольцом на руку, словно пытаясь таким образом сократить расстояние между ними. Первое время (хотя разве может тут существовать понятие времени, это всего лишь привычное разуму клише) он даже пробовал грызть её, со своим спокойным, невменяемым упорством стремясь побороть безразличный ко всем его стараниям металл. Тогда Лаулиэт не выдержал и ударил его. Потому что слышать и наблюдать, как это существо, почти что идентичная копия самого L, грызёт ржавые звенья цепи, было невыносимо.

Чем больше ты борешься с этой цепью, тем крепче и толще она становится. Когда Бейонд наконец поймёт это? Песок в часах никогда не пересыплется вниз. Им вечно предстоит сторожить здесь друг друга; в зеленоватом полумраке их бледные худые тела будут медленно изменяться, таять, пока вся плоть не осыплется с них серым прахом, пока не останутся от них лишь скованные вместе тени, - одна в гробу, другая у гроба… Гроб действительно большой. И в нём хватило бы места для двоих. Но Лаулиэт туда не ляжет.

Тихое, хриплое дыхание у самого уха L. Тонкие ледяные пальцы зарываются в чёрные волосы, словно лапки фантастического паука. Он боится обернуться, чтобы не увидеть у самого своего лица восемь багряных глаз мохнатой плотоядной твари. Логика утверждает, что пауки не могут говорить и не дышат так, как дышит Бейонд, но её доводам L больше не верит. Неважно, что голос у ВВ пока что ещё человеческий – насчёт его истинного облика сомнений у него больше не осталось. Смерть вообще мастер в рассеивании зрительных иллюзий.

- Ты ненавидишь меня, Лаулиэт, – откуда в этом псевдочеловеческом голосе столько скрытой надежды? – Ты не хочешь говорить со мной… потому что ненавидишь, - он не спрашивает, он утверждает.

- Вовсе нет. Мне абсолютно всё равно. Я не чувствую к тебе ненависти или презрения.

- Лжёшь, - с затаённой яростью возражает тот, сжимая пальцы в волосах Лаулиэта, и L едва не морщится от тупой боли. – Скажи уже, что ненавидишь меня!

- Я всё уже сказал, мне незачем тебе лгать. Мне давно уже безразличен ты сам и всё, что с тобой связано; успокойся, Бейонд, и ложись наконец спать.

- Не верю, - смеётся тот тихим, безумным, почти рыдающим смехом, в котором слышатся горечь и невыразимое страдание. – И ты ведь сам знаешь, что я не могу спать. Они не разрешают мне.

- Ты сам это придумал. Никто не запрещал тебе уснуть. Успокойся и закрой глаза.

- Не могу. Не могу, не могу, не могу, - исступлённо шепчет Бейонд в самое ухо Лаулиэту, прихватывая пряди спутанных волос губами. – Не могу… Как бы ни хотел. Как бы ни мучился. Мне больно, L… Глаза болят… и вот здесь… жжётся, жжётся. Я хочу уснуть и перестать осознавать себя, но не могу. Я думал, что успокоюсь, когда умру. Я ведь умер, почему мне всё ещё больно? Почему я не могу заснуть? Лаулиэт, когда они разрешат мне спать?

«Это называется возмездие, Бейонд. Ты сам это знаешь. И знаешь, за что. Пусть и отказываешься это принимать. Всё, что ты можешь – это смириться. Прекрати бессильно грызть цепь; прекрати вымаливать вместо равнодушия хотя бы ненависть; просто смирись. Тогда, возможно, твои шрамы перестанут болеть так сильно, а глаза, увидевшие слишком много для смертного, больше не будут кровоточить. Обезумевший от бессонницы, ты всё никак не можешь принять мысль о том, что тебя ждёт вечность бодрствования. Тебе не позволено ни забыться непреходящим сном, ни исчезнуть без следа, ни потерять рассудок окончательно. Таков приговор существ из этого мира. Страшный приговор. Но, должно быть, справедливый. Должно быть».

- И всё-таки ты лжёшь мне, Лаулиэт, - снова возвращается к единственной оставшейся у них теме ВВ, измученный молчанием L. Наматывая цепь на запястье, - на бледной кожей остаются рыжие следы от ржавчины, - он продолжает: - Безразличие, как ты утверждаешь… разве так оно выглядит? Безразличие не сковывает цепями, которые ничем нельзя разбить; оно не кладёт после смерти в один гроб на двоих. Если тебе всё равно, тогда почему ты здесь, L? Почему не спишь в уединении, спокойный, умиротворённый навеки? – нависая над Лаулиэтом, он трясёт перед его лицом побрякивающей цепью. И тот не выдерживает. Резко поднимается на ноги, стремительным движением разворачивается и бьёт. И тут же внутренне содрогается, видя болезненную радость в глазах ВВ. Один-ноль не в пользу L. Потому что равнодушные так не поступают.

- Я не заслужил ни уединения, ни вечного умиротворения, - говорит Лаулиэт, чувствуя, как подрагивают пальцы. Разве могут у мёртвых дрожать руки? – Я совершал ошибки, которые не должен был совершить. Вот всё, чего я заслужил своим существованием, - он взвешивает цепь в руке, и, размахнувшись, бросает её в гроб, к босым ногам Бейонда. – Когда тебе дано больше, чем другим, это значит, что с тебя и спросится больше. И ты не имеешь права на ошибки. Поэтому я понимаю, почему наказан. Не понимаю только одного. Почему меня приковали именно к тебе? – Лаулиэт вцепляется руками в край стенки гроба, пристально глядя в огромные глаза цвета крови, сияющие напротив него. – Почему не Кира? Если к кому и нужно было привязать мою душу в качестве вечного заключения, так это к нему. Я осознаю, что на мне лежит вина и за твои преступления. Я несу часть твоего греха – потому что не сумел, не смог предотвратить… не догадался, чем ты станешь, ещё до того, как пролилась первая кровь. Но моя вина за то, что я проиграл Кире, в тысячи раз тяжелее. И я ещё при жизни был готов остаться навечно скованным с ним одной цепью… И ответить за все свои ошибки. Так почему ты? Почему не он? Ты не знаешь… Бейонд? – Последнее слово Лаулиэт произнёс с нажимом, склонившись почти вплотную к бледному, исчерченному шрамами от ожогов, которые никогда не заживут, лицу ВВ. Шрамы были напоминанием. Вечным напоминанием о том, как он попытался лишить себя жизни огнём, но даже это не смог сделать до конца.

- Никогда, - неожиданно спокойно ответил Бейонд, не пытаясь отстраниться и с лёгкостью выдерживая его взгляд. – Никогда ты не достался бы Кире. Я – тот, кто превзошёл тебя; Кире же помогли обстоятельства. Знаешь, что я думаю, L? Греха не существует. Тебе нечего искупать перед живыми и мёртвыми. Мы с тобой связаны. Именно поэтому всё так, как есть сейчас.

- Тебе всего лишь хочется так думать. Должно быть, так легче. Хотелось бы мне знать, насколько хватит этого утешения, Бейонд, и когда ты наконец осознаешь до конца, почему наказан? Если греха нет, тогда за что болят твои шрамы, за что так душит тебя цепь, за что ты не можешь уснуть и найти покой, хотя так хочешь этого покоя? Ответь мне, Бейонд Бёздей!

Молчание. Широко распахнутые тёмно-багровые радужки отражаются в холодных и чёрных. У ВВ нет ответа. Один-один. Нет, этому противостоянию не суждено кончиться. Никогда.

- Может быть, ты мне расскажешь, за что я наказан? – наконец почти прошептал он, не отводя багряно-алого взгляда от лица Лаулиэта. – В самом деле, за что? В чём мой, как ты говоришь, грех? При жизни меня называли убийцей. Но любой из людей, которых ваше лживое общество нарекло «слугами закона», был убийцей не в меньшей степени. Нет, в гораздо большей. L, я забрал у тех троих совсем немного. Ничего такого, о чём стоило бы жалеть. Я не трогал тех, кому суждено было жить долго. Я лишь брал в долг у судьбы её нелюбимых детей, которым она отпустила меньше, чем остальным. Я был гораздо милосерднее, чем многие. – Видя, что Лаулиэт собирается перебить его, Бейонд предусмотрительно закрыл тому рот ладонью. – Нет, дослушай; хотя бы здесь и сейчас, но ты выслушаешь меня, L! Ты будешь слушать меня, пока я не закончу! Я всего лишь пытался добиться того, на что имел право. Признание моей гениальности. Признание того, что я – не подделка, я – Бейонд Бёздей, и я никогда не буду чьей-то копией, запасной деталью механизма, запущенного не мной! – его глаза горели тёмным огнём. – Ты осознаёшь, каково это, Лаулиэт? Нет, ты не понимаешь. Тебе неведомо это чувство. А я… я был невидим. Я чувствовал в себе силы удержать мир на своих плечах, а вместо этого обречён был служить запасной деталью… Скажи мне, ты, слуга Справедливости, не лги мне хоть раз за вечность: разве этого я заслуживал? Неужели я был настолько плох? Ай… - ВВ поморщился от боли и отдёрнул укушенную Лаулиэтом ладонь от его рта.

- Ты не был плох, - холодно и жёстко сказал L. – Ты был хорош. Ты был великолепен. И глуп. Глуп, как ребёнок. Тебе не хватило сил или ума направить свою гениальность туда, где она принесла бы иные плоды…

- О чём ты говоришь, L? Что, что я мог сделать? Я не смог бы стать тем, кем хотел быть. Потому что я хотел стать тобой. Но один ты уже был. А быть вторым тобой я не мог.

- Вот почему я говорю, что ты глуп. Из тебя не вышел бы гениальный детектив L, это ясно. Но из тебя мог выйти гениальный детектив ВВ. Если бы только вот тут… - Лаулиэт выразительно постучал длинным тонким пальцем по лбу собеседника, - было поменьше страстей… поменьше одержимости… Если бы ты смотрел не на меня, а внутрь себя… Ты твердишь, что не подделка, не запасная деталь. Посмотри на себя, Бейонд… хотя не нужно – посмотри на меня. Отражение. Попытка прожить чужую жизнь, забрать чужое лицо. Своё было не мило? И ты всё ещё утверждаешь, что не подделка?

Один-два.

Бейонд загнан в тупик. И это ясно видно по его расширившимся, огромным чёрным зрачкам, почти целиком сожравшим рубиновую радужку. Ему нечего сказать. Потому что Лаулиэт прав, и сейчас, в этой бесконечной темноте, наедине с вечностью, наедине со своим беспощадно-холодным отражением, отрицать это уже невозможно. Негде прятаться от правды. Негде прятаться от гнетущей пустоты в груди, где когда-то навеки замолкло, захлебнувшим последним беззвучным криком, сердце. Но это слишком больно – признавать, что ошибался. Признавать, что делал всё не так, всё напрасно. Что мог, но не сумел стать кем-то, настоящим кем-то… Потому что того ВВ, который мог бы существовать, пойди всё хоть немного иначе, уже никогда не будет. По его вине.

- Где ты раньше был… L? – тихо, едва шевеля губами, прошептал он, словно про себя. Но Лаулиэт услышал. – Я искал способ. Любой. И я, как мне показалось, его нашёл. Вот и всё…

Что-то сломалось однажды, треснуло навсегда, и от этой маленькой трещины во все стороны поползли по душе Бейонда новые, - кривые, молниеобразные, уродливые шрамы… А рядом не было никого, кто мог бы его починить. Никто не сказал ему, как идти, ему лишь показали далёкий маяк и сказали: дотянись до него, стань таким же ярким, как он, стань ярче него…иначе ты пустое место. Никто не узнал про то, как медленно рвались нити, связывающие частички изломанной души друг с другом. Никто не увидел. И он, L, не увидел. Его просто не было рядом.

- Понятно. Это всё система. Та самая порочная система. Она мне никогда не нравилась. Это она тебя в пропасть бросила. Ты сумасшедший от рождения, Бейонд, но и я тоже. Убийцу из тебя сделала именно система. Таким надломленным, как ты, она противопоказана.

- Я не понимаю, о чём ты. И всё ещё не понимаю, за что наказан. Слушай, L… хочешь, скажу секрет? Твоей Справедливости нет. Она была рождена мёртвой, - тихий голос, как у сломленной бабочки, крылья которой вот-вот обратятся в пыль. Сейчас Лаулиэт больше не видел восьмиглазой хищной твари, плетущей свою паутину безумия в этом холодном склепе. Перед ним была бабочка, медленно рассыпающаяся в прах. Ядовитая паутина слишком сильно искалечила её душу. Но что теперь можно было сделать?

- Может быть. Я ни разу её не видел. Возможно, она и вправду мертворожденная, иначе она не допустила бы, чтобы ты-гений превратился в тебя-убийцу.

- Не допустила бы? О чём ты? Ты ничего не понимаешь, L, - двумя пальцами ВВ рассеянно вынул из глазницы переливающийся красным глаз и ткнул им прямо в лицо Лаулиэту. – Смотри. Смотри моими глазами, и ты увидишь Справедливость. Она – мёртвый младенец, спящий в каменной колыбельке, и её день и ночь сторожат чёрные птицы. Никто не должен знать о том, что она мертва. Это известно лишь Богам Смерти… и мне. И ты, не знающий об этом ничего, говоришь мне, что грех существует. Какой грех? Что это такое? Я почти двадцать лет смотрел этими глазами на мир, и я его не видел. А раз я его не вижу, значит, его нет.

- И всё-таки ты чудовище, - одними губами прошептал L, отодвигая протянутую руку ВВ, в которой светился алый глаз. – Убери. Ты не бог. Ты не дорос до этих глаз, ты не в состоянии понимать и оценивать то, что видишь.

- Откуда тебе знать? Не разочаровывай меня, Лаулиэт. На сей раз уже ты пытаешься заниматься самообманом, - печально, почти по-человечески улыбнулся Бейонд. – Люди всегда стремились убедить себя, что именно их зрение самое чёткое, а все остальные заблуждаются. Смешно. Нет, грустно. «Чудовище», - да, так они обычно и говорят. Ещё одна глупость. Все нелюбимые дети становятся чудовищами, это такое маленькое правило, которое люди всегда отрицают, чтобы снять с себя вину, хотя бы в собственных глазах. - Из пустой глазницы ВВ выпорхнула чёрная бабочка с золотистым узором и прямо в воздухе рассыпалась в серую пыль, сверкнув напоследок крошечной жёлтой искоркой на конце усика.

Что-то тихо и слабо стукнуло в груди у L. Словно навеки онемевшее, неподвижное, разорванное смертельным приступом сердце снова рефлекторно попыталось забиться. Нет, это невозможно. Лишь иллюзия, он мёртв, безнадёжно мёртв… хотя что это за смерть такая, - не сон и не беспамятство, а вечный спор со старым противником, словно проклятие… «Нелюбимые дети». Вот оно, то самое проклятие. Вечно отчуждённые, вечно одинокие, пытающиеся когтями выцарапать себе хотя бы кусочек того, что им недодали. Не Бог, так Дьявол, лишь бы не пустота. Не любовь, так хотя бы ненависть, лишь бы не равнодушие. Любыми путями… любыми способами… быть услышанными и увиденными. Дать знать о себе, крикнуть «я здесь, я здесь, я живой»…неважно, какой ценой. Так и ломается душа, так и извращается в сознании само понятие чувства, так и трескается когда-то цельный камень, драгоценный прозрачный камень дивной красоты… Одиночество. И нет никого, кто указал бы верный путь, взял бы за руку. А голод не терпит. Голод, вечный голод, который не успокоится и не утолится никогда, никогда… голод по чужим прикосновениям, по прикосновениям иной души к своей.

- И всё-таки она должна быть… Её не может не существовать. Если Справедливости нет, тогда здесь и сейчас я сам побуду немного Справедливостью...

ВВ насмешливо и грустно улыбнулся. ВВ хотел сказать, что L слеп и не понимает сути. ВВ хотел отдать ему свой глаз и заставить-таки посмотреть на мир сквозь призму иного зрения. Но вместо этого лишь замер, как каменное изваяние, и рубиновый глаз, выпав из вмиг ослабевшей руки, покатился по каменному полу, а оставшийся изумлённо расширился. Потому что руки Лаулиэта легли на плечи Бейонда.

Потому что через секунду Лаулиэт его обнял.

Дрожь. Огромный зрачок, расширенный до такой степени, что заполняет собой практически всю радужку, и пальцы, неловко и судорожно цепляющиеся за грубую ткань – эти руки не привыкли к объятиям. Тихий звон раскачивающейся в воздухе цепи, и две сплетённые тени, - одна в гробу, другая рядом с гробом, - одновременно вздрагивают от странной, режущей ухо звонкости этого звука, обычно такого тихого и приглушённого.

- L… - Бейонд почти испуган, это слышится по лёгкой дрожи в голосе. Лаулиэт лишь сжимает свои руки крепче, и, чувствуя, как чужие растрёпанные пряди щекочут ему щёку, тихо бормочет:

- Сделай я это раньше, возможно, тебя-убийцы бы не было.

Фосфоресцирующий лишайник медленно стекал по стенам светящимися потоками неизвестного, но, должно быть, ядовитого вещества, - как и вечность до этого. Ни одна тень не шелохнулась под потолком склепа. Тогда откуда это странное ощущение, будто что-то изменилось? Как будто неподвижная земля под ногами вдруг с плавным толчком начала вращаться быстрее вокруг своей оси. С холодного пола красный глаз взирал на двоих странных существ, уже давно не людей, но ещё и не богов, с каким-то невыразимым удивлением.

- Лучше поздно, чем никогда, - наконец разомкнув пересохшие губы, попытался утешить его Бейонд.

- Да… пожалуй.

У него больше не оставалось вопросов, какую вину он искупает здесь, рядом со своим искажённым отражением.

И у отражения, кажется, тоже.

«Ты видишь, мы оба хорошенько наказаны… ты – за то, что отрёкся от своего лица, я – за то, что позволил тебе сделать это. Я бы никогда не поверил при жизни, знаешь? Но цепи действительно существуют не просто так. Они никогда не даются абы кому и абы за что. Значит, мы их заслужили. Это ничего. Это не страшно. Я успокоил нас обоих, видишь?»

Бейонд тихо выдохнул ему в плечо и сильнее вцепился в худую спину Лаулиэта тощими руками, пачкая ткань красноватым и рыжим.


* * *

- L, знаешь что…

- Что?

- Я хочу переиграть игру. С самого начала.

- Да. Я тоже.

Переплетённые намертво пальцы и волосы, спутанные так, что невозможно понять, где чьи. Один гроб на двоих не кажется тесным. Вовсе нет. Тлеющий тусклым огнём лишайник сыпет холодные зеленоватые искры на двоих тёмных близнецов, крепко обнявшихся на траурном ложе. Сомкнутые восковые веки не шелохнутся, не вздрогнут ресницы.

- Я тоже хочу переиграть. С самого начала, - повторяет L, едва шевеля бледными бескровными губами. – Как ты думаешь, они позволят нам переиграть?

- Не знаю. Наверное, позволят… Должны позволить, - слова умирают прямо на губах, так и не родившись до конца, но Лаулиэт их слышит. И понимает. Он хочет открыть глаза, чтобы ещё раз увидеть прямо напротив спокойные, почти умиротворённые черты Бейонда, но веки тяжелы, словно высечены из мрамора, не поднять…

«Sleep well… у нас впереди новая Игра. Игра, в которой мы не допустим старых ошибок. Игра, которая будет сыграна идеально…»

Они засыпают. Без единого вздоха, словно превращаясь в хрупких восковых кукол, которых нельзя разъединить, не сломав, - слишком крепко переплетение рук. И сквозь тёмную преграду остывших век они не могут увидеть, как медленно, звено за звеном, истаивает в воздухе ржавая цепь, как сглаживаются шрамы на лице и руках Бейонда, оставляя лишь холодную белизну кожи. Ни один, ни другой не могут увидеть, как потихоньку, с едва различимым шорохом пересыпается тонкой струйкой песок в больших песочных часах, отсчитывающий время их заключения здесь.

- Видишь? Кажется, они всё поняли, - шинигами с огромной зазубренной косой и длинным изогнутым рогом между глаз обнажил зубы в подобии ухмылки. – Пожалуй, мне нравятся эти детишки. Сообразительные.

- Мне тоже, - откликнулся его собрат, степенными движениями начищающий до блеска медную чешую у себя на крыльях. – Они вообще быстро учатся. Им и вечности не понадобилось. Если Король одобрит, скоро мы сможем полюбоваться на следующий акт… и посмотреть, научились ли они в самом деле хоть чему-нибудь, - шинигами хрипло рассмеялся и расправил крылья, засиявшие огненным блеском.

В тёмном склепе время медленно, но верно пересыпалось из верхнего сосуда в нижний.

Тошнит. От самой себя. От собственной слабости. И от того, что вот это, то что я сейчас пишу, называют нытьем. Я полторы недели просидела дома, завтра иду в школу. Но самое интересное что всю субботу и воскресенье у меня держалась температура. Весело, да? И что же мне делать? Нет, я не могу опять пропустить школу. Тогда я пропущу столько, что ни за что догнать уже не смогу. Конечно, до каникул остался месяц, некоторые говорят: "Ну, потерпи, тут уже не много осталось..." Вот в том то и дело! Нельзя просто "потерпеть", последний месяц - самый сложный. Будет множество контрольных и самостоятельных, некоторые оценки нужно исправить, некоторые работы до сдать, некоторые - пере сдать. Олимпиада на носу, а я толком и не готовилась. Или нет времени, или мои чертовы ватные мозги переставали работать. По фортепиано тоже экзамен, нужно выучить два больших произведения. В обычном состоянии, может, если сконцентрироваться на работе, у меня бы и получилось. Но.. Начинаю учить уроки, готовится к биологии - поднимается температура. Игнорирую температуру - мозг в прямом смысле отключается.
Вы даже не представляете как мне надоело жить с таким здоровьем...

Я устала. Безнадежно абсолютно устала. И как поется в одной песне:
"Мы были бы не так хрупки,
Если были бы сделаны из металла,
А наши сердца из железа,
И наши умы из стали."
Сколько требований... Я должна... обязана... Да еще и за определенный срок... А я просто не успеваю. Это сложно. У каждого ко мне целая куча требований, и всех их нужно сделать срочно, ведь каждое из них - самое важное. Они меня явно переоценили. Я не могу не выполнить все эти требования, но и физически не смогу их реализовать... И что же мне делать? Я только хочу, что бы меня оставили в покое. Я хочу что бы меня кто-то нарядил в красивое, кружевное, кукольное платице, завил волосы, одел обруч с бантиком, плюс соответствующие туфли и макияж. И вот в таком виде запихнули в шкаф. Заперли. На множество замков. И никогда-никогда не открывали. А я буду стоять в нем неподвижно и широко раскрытыми пустыми глазами смотреть в темноту. Я не хочу слышать звуки, я не хочу видеть свет, я не хочу ничего чувствовать, я не хочу ни о чем думать. Я хочу немного покоя. В темном шкафу.

У меня температура и я только что начала читать рассказ Бредбери под выше указанным названием. Только начала, а он уже натолкнул меня на грустные мысли. Через полтора года я закончу школу и... Я не хочу расставаться со своими друзьями, не хочу расставаться со своим классом, с учителями. Да, в нашем классе есть компания моральных уродов, но хороших людей в нашем классе гораздо больше. Мои родители не переносят меня. С другими своими родственниками я вижусь довольно редко. Поэтому класс, в котором я учусь - это моя семья. Я всех их люблю, какими бы они не были. Люди разные и это и делает их интересными. Я люблю их такими какими они есть. Не бывает людей полностью плохих, во всех есть, у кого-то больше, у кого-то меньше, что-то хорошее, светлое, доброе. Я верю в это.
Я не хочу расставаться с ними. Но это случится. Это как когда едешь в лагерь, заводишь там много интересных друзей, вы обмениваетесь адресами, и каждый обещает писать. Но в итоге, вы пишите друг другу лишь однажды, но чаще не пишите вовсе.
И тут также. Все обещают, что будут поддерживать связь и после окончания школы, звонить, встречаться, интернет в конце-концов есть. Да, может, первое время так и будет, но это постепенно уйдет... У каждого будет своя новая жизнь. Большинство поступит в какой-нибудь ВУЗ, другие пойдут работать. У всех нас появится девушка\парень и теперь это будет уже не просто подростковое увлечение. Свои проблемы, своя жизнь. Будут новые друзья. О старых забудут.
А я не хочу их терять...

Название: Моменты жизни
Автор: Imari
Бета: искала я бету-ридера из-за непривычного стиля... в общем, нет беты. Как всегда.
Статус: закончен
Жанр: Fluff, Romance2
Пейринг: намеки на Хикару/Каору, хотя этого здесь никаким боком нет - больше показывала именно отношения их как братьев
Рейтинг: PG
Размещение: с этой шапкой

Воротник.

-Да ну ладно! – Каору засмеялся, откинувшись на спинку стула.
-Нет, честно! – снова настоял на своем его одноклассник. – Все было именно так!
Хикару, сидя на широком подоконнике и вполуха слушая Харухи, больше внимания уделял смеху близнеца.
-А потом он разозлился и начал его душить! – снова повысил голос рассказчик. – Вот так! – Парень протянул руки и сделал вид, что вцепился в горло Каору, одновременно выпучив глаза и тряся головой. Несколько человек, стоящие вокруг, захохотали.
Хикару ревниво прищурил глаза, наблюдая за тем, как пытающийся перестать смеяться близнец тонкими пальцами убирает чужие ладони от своей шеи.
Но тут прозвенел звонок и шумной компании пришлось рассесться по своим местам, с нарастающим унынием открывая тетради по истории.

**

Хикару вошел в комнату, вытирая мокрые волосы полотенцем. Пустое помещение встретило его легким сквозняком и ненавязчивым ароматом зеленого чая. Чашка стояла на тумбочке у кровати.
Парень улыбнулся и, бросив полотенце на спинку стула, взял чашку в руки. Чуть обожгло пальцы, но кожа быстро привыкла и осталось просто тепло. Он запахнул халат плотнее и вышел в приоткрытую дверь на балкон.
Каору стоял, оперевшись на широкие перила, чашка стояла рядом с локтем – абсолютно идентичная той, которая была в руках у старшего брата.
-Я все. – Хикару облокотился на перила рядом с младшим и поставил чашку в нескольких сантиметрах от второй.
-Угу, - кивнул младший.
Они замолчали, смотря на последние лучи уже почти скрывшегося за горизонтом солнца.
-Красиво. – Хикару повернулся к брату и посмотрел на освещенную горячим оранжевым светом рыжую шевелюру. Не удержался и, протянув руку, взъерошил ему челку.
-Что такое? – удивился Каору, поворачиваясь. Он чуть наклонил голову и теперь пальцы Хикару перебирали пряди возле левого уха.
-Ничего, - усмехнулся старший, убирая руку. Младший на миг состроил недовольную рожицу. – Просто поднимай воротник повыше, когда ты в школе, хорошо?
-Так ты из-за этого днем хмурился.
-Так что, будешь? – Хикару, чуть надув губы, отвернулся, смотря на верхушки деревьев в парке. Каору звонко засмеялся, заметив на щеках близнеца легкий румянец.
-Конечно. – Он положил голову на плечо брата.
Тот одной рукой обнял его за плечи и притянул еще немного ближе.
-Пойдем, ты замерзнешь.
-А ты нет? – не сдержал смешок Каору, смахивая ладонью с виска холодные капли, упавшие с мокрых волос Хикару. – Скорее уж ты.
-В любом случае пойдем, - фыркнул старший парень. – Так что с воротником? – еще раз спросил он.
-Могу даже шарф намотать на шею, если хочешь.
Каору отстранился от брата и, легко улыбаясь, вернулся в комнату.
-Спасибо, - довольно шепнул Хикару, идя следом.
А две чашки в очередной раз остались остывать на широких перилах балкона.


Ключ.

Хикару улыбнулся клиенткам и по отработанному Кёей сценарию обнял брата. Девушки начали восхищенно перешептываться.
-Ты чего сегодня такой? – шепотом спросил Каору, наклонившись к уху старшего брата.
-Что ты имеешь в виду? – так же тихо ответил вопросом на вопрос Хикару, притягивая близнеца за плечи и не забывая ослепительно улыбаться.
-Задумчивый.
Старший парень непонятливо посмотрел на брата, но тут их вынужденный спектакль прервали.
-Девушки, вынужден вас огорчить, на сегодня ваше время кончилось. – Кёя взял пару учениц под руки и с улыбкой повел их к выходу из зала.
Братья сели на диван, ожидая, пока придут следующие жертвы Клуба.
-Я не задумчивый, с чего ты взял? Просто не выспался. – Хикару улыбнулся Каору, но тот не поверил успокаивающей улыбке, видя опущенные ниже обычного ресницы брата.
Он вздохнул, но тему продолжать не стал.

**

-Хикару, ты здесь? – Каору высунул голову из чердачного люка, осматривая плоскую крышу поместья Хитайчин.
-Да, здесь, - привлек внимание брата Хикару, на секунду поворачивая к нему голову и ловя его взгляд. Младший неодобрительно посмотрел на старшего, одетого только в водолазку и джинсы, и спустился по лестнице. Хикару хмыкнул и снова поднял голову вверх, смотря на усыпанное звездами небо.
-Держи. – На плечи упал теплый плед. Каору посмотрел на удивленное лицо брата и тепло улыбнулся ему. – Можно посидеть с тобой?
-Конечно. – Улыбка Хикару была усталой, но не менее теплой.
Каору сел рядом с братом, касаясь своим плечом лежащего на плече старшего пледа.
-А ты не замерзнешь?
-Не-ет, я в свитере, - протянул младший парень, поправляя высокий ворот вязаной кофты.
Хикару фыркнул. Потом вдруг взялся ладонью за угол пледа и обнял младшего брата за плечи, прижимая к себе и тоже накрывая покрывалом.
-Так мне будет еще теплее, - довольно сказал он, смотря на небо.
Каору улыбнулся и охватил руками под пледом старшего брата за пояс, уткнувшись носом ему в шею и закрывая глаза.
-Ты точно в порядке? В школе ты был не такой, как обычно, - тихо спросил он.
-Да, все нормально, - ответил Хикару, наклоняя голову и прижимаясь щекой к родной рыжей макушке. – Просто устал за последнее время.
-Хм… может, устроим внеплановые каникулы? – предложил Каору.
-Все может быть… Давай пока просто посидим здесь.
-Угу, - согласился младший брат. – Можем сидеть тут, пока нас не позовут вниз, хочешь?
-Было бы неплохо, - вздохнул старший парень.
Каору улыбнулся своим мыслям.
Ключ от двери на крышу, казалось, грел ногу через ткань кармана штанов.


Покрывало.

Хикару отложил ручку и покрутил головой, разминая затекшую шею. Уроки на завтра сделаны, так что можно закрыть тетрадь и наконец расслабиться. Парень зевнул и встал из-за стола, глянув на часы – половина одиннадцатого. Пора спать. Он обернулся и, увидев на кровати брата, не сдержал улыбки. Каору спал на боку, одну руку положив под голову, а второй все еще сжимая корешок учебника истории. Покрывало под парнем смялось, футболка на младшем тоже собралась широкими складками, задравшись почти до груди.
-Все-таки не дождался, пока я закончу, - прошептал Хикару, забирая у брата книгу и ложа ее на тумбочку. Каору во сне поджал колени, пытаясь согреться. Старший брат хмыкнул и второй частью большого покрывала, лежащего на кровати, накрыл младшего. Переодевшись и выключив свет, он укрылся свободной частью одеяла – на второй лежал Каору.
-Спокойной ночи, братишка, - тихо сказал парень, закрывая глаза.
-Спокойной, - во сне пробормотал Каору, поворачиваясь на другой бок лицом к брату и плотнее закутываясь в пушистое покрывало.
Хикару тихо хмыкнул и на пару сантиметров подвинулся к младшему брату.


Книга.

Каору застегнул рубашку и неодобрительно посмотрел на брата.
-Тебе не следовало с температурой, пусть и невысокой, идти на физкультуру.
Хикару проигнорировал укор, одевая поверх рубашки жилетку.
-Я в порядке. Вечером выпью горячего чая и все пройдет.
Младший брат протестующе фыркнул и, дождавшись старшего, вышел из раздевалки.
-Я все равно за тебя волнуюсь, - надул губы Каору.
Хикару с мученическим выражением лица закатил глаза и, вздохнув, взял ладонь брата в свою, приложив к своему лбу.
-У меня и температуры-то нет особо, просто голова немного кружится, - объяснил он.
Младший парень пристально посмотрел на него.
-Ну я же чувствую, что не все в порядке! У тебя лоб горячий! – выдохнул он, недовольно сводя брови.
-Да ладно, просто у тебя пальцы замерзли, - отмахнулся Хикару, заходя в класс.

**

-В конце концов все получилось именно так, как я и говорил, - иронично хмыкнул Каору, входя в комнату и ногой осторожно закрывая дверь. В руках он держал поднос с несколькими тарелками и чашками, который ему вручили служанки, не решающиеся подходить к раздраженному Хикару.
Лежащий в кровати парень надул губы и отвернулся к окну.
-Ну как ты? – Младший поставил поднос на тумбочку и лег на кровать на живот, подперев голову руками и с тревогой смотря на брата. – Поешь что-то?
Старший протестующе фыркнул, демонстративно возвращаясь к чтению книги.
Каору какое-то время смотрел на устало скользящий по строчкам взгляд.
-Хочешь, я вслух тебе почитаю?
Хикару посмотрел на него из-под рыжей челки и через несколько секунд протянул книгу, отведя взгляд. Младший улыбнулся одними глазами, забирая сборник историй и ненадолго откладывая его на тумбочку. Поправив подушки, он лег поверх покрывала рядом с братом, подоткнув ему под бока одеяло. Сам оперся на спинку кровати, улыбнулся брату и снова взял книгу в руки, открывая на странице с загнутым уголком.
Хикару поерзал, устраиваясь поудобнее. Уложив голову на плечо полусидящему Каору, он прикрыл глаза и расслабился, когда ладонь брата легла на макушку, лениво и успокаивающе перебирая пряди. Тихий размеренный голос младшего убаюкивал, так что скоро старший заснул, сползя брату под мышку и прижавшись щекой к свитеру на его груди.
Каору усмехнулся, посмотрев на старшего, который во сне чему-то улыбался, и так же тихо продолжил читать уже выученный наизусть сборник.

Название: Однажды под голубой луной
Автор: Born-Of-Elven-Blood­
Переводчик: Рил
Муза: [J]Акустик[/J]-семпай, (ныне не только муза, но и глас разума)
Рейтинг: PG-15
Жанр: романс
Пейринг: Хикару/Каору
Права: все в этом мире принадлежит Толкиену, Роулинг и японцам. (с)
Разрешение на перевод: получено
Предупреждения и прочее: Если не учитывать чудовищного названия очень красивый фик (который мне, кажется, удалось испортить...).
От владельца дневника: Еще один красивый фанф с идиотским названием. Имхо


Однажды под голубой лунойОднажды под голубой луной

В лунном свете все становится мягче и четче одновременно. Когда тени становятся длиннее и глубже, незначительные детали исчезают во мраке, оставляя на виду лишь обнаженный костяк. В лунном свете проявляется истинная суть вещей.

Там, за окном был сверчок. Он продолжал трудолюбиво пиликать часы напролет. Хикару нравилось думать, что именно поэтому он продолжает лежать без сна, пока его глаза оставались непоколебимо бодрствующими под ровный ритм дыхания его близнеца.

Каору лежал к нему спиной. Хикару смотрел, как лунные лучи, просачивающиеся сквозь занавески, заставляют изящные обнаженные плечи и спину его брата сиять неземным светом. Иногда он двигается во сне, его движения медленны и ленивые, как у потягивающейся кошки. Его лопатки двигаются под кожей, и лунный свет танцует, очерчивая линии мускулов, а его кожа гипнотически мерцает.

Хикару ловит себя на размышлениях о том, каково оно на ощупь, то местечко прямо над лопаткой Каору, так заманчиво мерцающее, белее алебастра в свете луны. Такое ли оно мягкое и гладкое, каким кажется?

Тем не менее, это совершенно точно не то, что не дает ему уснуть. И просто чтобы доказать себе это, он медленно, так медленно тянется, и проводит одним пальцем по выступающей грани лопатки, осторожно, чтобы не разбудить брата. Мягкое, да, и гладкое, знакомое. Такое же, как и во все бессчетные ночи, когда лунный свет пробирался сквозь занавески, чтобы поиграть на кровати, которую они делят на всем протяжении их жизней.

Оно совсем не отличалось.

Не заметно было никакой разницы.

Оно было совершенно другим.

Ему совершенно не нужно было так медлить перед тем, как коснуться своего брата, соей второй половины, как он касался сотни раз раньше, в игре ли, в дурашливой ли борьбе, или в игре с хрупкими женскими сердцами. Почему же это, легкое, как перышко, прикосновение кажется настолько запретным? Настолько, что Хикару часами лежит без сна под неумолчное пиликанье сверчка, чтобы набраться храбрости и сделать это?

Это и не давало ему спать? Хикару не хотелось бы так думать. И просто чтобы доказать себе обратное, он наклоняется, медленно, так медленно и касается губами того самого манящего местечка прямо над лопаткой. Под его губами оно кажется еще нежнее.

А потом он отворачивается, закрывая глаза. Сверчок все еще поет свою серенаду, но почему-то это вовсе не кажется таким раздражающим, как раньше. Хикару больше не думает об этом, проваливаясь в сон.

-

Еще одна ночь, еще один сон, но всегда ты…

-

Каору вздрогнул. Несмотря на одеяла и жар тела, ему холодно. Вот почему он лежит без сна и тяжелым взглядом следит за лучами луны, скользящими по потолку, чтобы не смотреть, как они скользят по обнаженной груди Хикару. Или как они очерчивают линии его носа и скул, создавая мягкое и четкое незнакомое видение знакомого лица спящего. Или как они создавали странное сплетение теней в ладони его брата, просачиваясь между его чуть согнутыми пальцами, словно чья-то рука, вложенная в руку его близнеца.

Он не хочет смотреть на это. Совсем. Потому что если он посмотрит снова, как уже посмотрел сквозь туман, заполнявший полу-разбуженный разум получасом раньше, внезапно проснувшись, то, как он отлично знает, ему очень сильно захочется смотреть.

Он совершенно точно не хочет этого. Ему просто холодно, вот почему он лежит без сна, глядя, как лунный свет ложится на белый потолок. И раз он не хочет смотреть, ему совершенно точно не хочется прикасаться к Хикару так, как делает это лунный свет. Это совершенно ясно.

Он снова вздрогнул.

Почти – почти – самовольно, его рука, до того прижатая к боку, скользнула вверх по груди, по шее, минуя линию подбородка, пока его пальцы не закрыли его собственное лицо. Он ощупью изучал собственные черты, неуверенно, осторожно, словно прикасался не к собственному лицу, а к лицу кого-то незнакомого.

Подушечки пальцев скользили по щекам, вниз вдоль носа, вдоль выпуклости его нижней губы, вверх по скуле, вокруг раковины уха. Потом дальше, по линии мускулов на шее, что привела его пальцы к ключицам. Его рука двинулась дальше, вниз по груди, большой палец задел возбужденный сосок. Возбужденный, потому что ему холодно, напомнил он себе. Его руки выводили странные узоры на груди и животе, рисовали маленькие круги вокруг пупка.

Он мог делать это, потому что это его собственное тело. Ему не нужно оправдывать это, ни перед самим собой, ни перед кем-либо еще.

Ему не нужно думать о том, что его тело совершенно идентично с телом Хикару. Так же, как не нужно думать о том, что его руки так же совершенно идентичны с руками Хикару.

Он и не будет думать об этом. Потому что если он все-таки подумает, он начнет желать чего-то слишком сильно, он уверен в этом.

Он все еще дрожит, но уже не может признаться себе, что ему уже не холодно. Глаза его закрывались, убаюканные теплом, расходящимся в груди. Движения его пальцев замедлились, и его рука вернулась на свое место у его бока, туда, где ладонь Хикару лежала в хрупком пожатии лунного света.

Почти – почти – самовольно, его рука спугнула наглые лучи луны, его собственные пальцы скользнули между пальцами брата и наконец успокоились, нежно сплетясь с ними.

Каору, как более чуткий из них, должен был бы поразмыслить над этим, но он уже спал.

-

Голубой луной называется время, когда полнолуние наступает второй раз за месяц. Это редкое явление в годовом цикле, отсюда пошла фраза «Однажды под голубой луной». Как ни странно, это Харухи вынесла предложение, чтобы Клуб Свиданий устроил что-нибудь, чтобы отметить это событие.

Ну, фактически, она всего лишь упомянула, о том, что это отмечено в ее настенном календаре и о том, что это редкое явление. Но факты не имели ни малейшего значения для близнецов, занятых своей любимой игрушкой, вместе, как и полагается хорошим братьям.

В резком, слепящем свете дня, Хикару не мог понять, что такого манящего в игре света на светлой коже шеи Харухи, но это не останавливало его от того, чтобы игриво тереться о ее основание. Так же, Каору не мог понять, чем его так занимают тонкие, изящные пальцы Харухи, но все равно взял ее руку в свои и играл с ними. Милорд избавил их от необходимости разбираться с этими странными, неопределенными еще вопросами, выдав возмущенную тираду. Не просто же так он был королем.

Так или иначе, как бы это ни случилось, комментарий Харухи стал первым камешком в обвале, который привел к обсуждению, вылившемуся в планирование.

К тому времени, как утихла творческая суматоха, Клуб Свиданий уже организовал «Прогулку в Свете Голубой Луны». Это было из ряда вон выходящее собрание, на территории школы, ночью.

Главная площадка была со знанием дела освещена фонариками и горящими свечами - на ней девушки могли общаться, слушать тихую музыку, перекусывать сладостями или наслаждаться пейзажем, ожидая, когда подойдет их очередь совершить романтическую прогулку по парку с их любимым хостом под серебряными лучами полной луны.

Тамаки, Харухи и Мори были сейчас популярнее прочих – их типажи лучше соответствовали мирной и таинственной атмосфере этого вечера. Хани сидел за одним из столиков, болтая короткими ножками и поглощая сладости. Кейя сохранял романтический и загадочный вид, сосредоточенно щелкал калькулятором и, незаметно ухмыляясь, подсчитывал прибыль от нынешнего вечера. Хикару и Каору пылко обнимались и изливали друг на друга потоки сладкой чепухи под хор взвизгов и хихиканий.

Широко раскрытое, сияющее око луны наблюдало за происходящим внизу своим пронизывающим взглядом, но ореола искусственного света, окружающий главную площадку было достаточно, чтобы удерживать его преображающую силу в узде. Был обычный день Клуба Свиданий, хотя по времени и была ночь.

Было, правда, и одно неожиданное происшествие. Кто-то пожелал прогуляться с Каору. Только с Каору.

Когда Кейя объявил им это, они напряглись на мгновение, глаза встретились на долю секунды. Мысли метались между ними, хотя ни у одного, ни у другого не было времени, чтобы присмотреться хоть к одной. Одно было совершенно ясно. Это был первый раз, когда кто-то захотел пообщаться только с одним из них.

Как хосты, близнецы Хитачиин предлагали «братскую любовь». Это был их конек, и они всегда были востребованы «комплектом». Все знали это, хотя никто не говорил об этом вслух. Кто-то нарушил это неписанное правило и пытался разделить блиннецов на двух разных людей. Это была их неизведанная земля, место, куда Харухи позволила им заглянуть, но которое осталось диким и неизученным.

Раньше, когда кто-то из девушек признавался одному из них в любви, они доводили ее до слез, заставляя расплачиваться за то, что она возомнила себя способной вторгнуться в их мир. Но в этот раз все было иначе. Это не настоящая жизнь, это Клуб Свиданий. В первый раз то, что они доведут девчонку до слез, будет иметь последствия.

Каору отошел от своего брата и предложил руку клиентке, какой-то девушке из первого «Б» класса. Хикару смотрел, беспомощно, как утопающий, как его брат выводит девушку из мягкого сияния свечей на дорожку, залитую светом луны. Он смотрел, как они мило разговаривают, удаляясь от него все больше.

Хикару знал, этот силуэт парочки на самом деле его брат и какая-то безликая девчонка, имя которой они не вспомнят к утру. Но в лунном свете, в клубящейся по углам тьме, расчерченной серебром, он видел парочку, заворачивающую за угол и исчезающую в каком-то укромном уголке.

Он знал лучше.

Но лунный свет говорил совсем другое. Лунный свет шептал ему, что он должен беспокоиться. Лунный свет шептал ему, что он должен подозревать. Лунный свет шептал о том, что он хочет оказаться на месте одного из этих силуэтов во тьме. Хикару мог бы захотеть спросить у лунного света, что тот ему внушает, но лунный свет не смог бы ему ответить, даже если бы захотел, Хикару на самом деле не слышит этих шепотков, и все равно не может ничего им возразить.

И лунный увлекает его из круга теплого света. Хикару не ревнует к этой безымянной, безликой девчонке.

И просто чтобы доказать себе это, когда Каору и его клиентка наконец скрываются за поворотом, Хикару следует за ними.

-

«Мне жаль, принцесса», говорит Каору тихо.

Они остановились перед мраморной беседкой в глубине сада, чтобы передохнуть, и она подошла ближе к нему, прижимаясь к нему всем телом, лунный свет вспыхивает в ее волосах, оставляя лицо скрытым в тени. Плавные изгибы ее тела нежно прижимаются к его телу, но…

Это просто не правильно. Это чуждо и неуютно. Ему холодно рядом с ней, и раз в жизни ему не нужно себя в этом убеждать. Она напрягается и отстраняется при этих его словах.

«Мне жаль», повторяет он, и ему действительно жаль.

Ему действительно жаль, потому что иначе это значило бы, что он хочет чего-то другого, чего-то, чего, он уверен, он никогда не сможет получить, чего-то, о стремлении к чему он пожалеет. Чувствовать себя виноватым гораздо менее опасно и болезненно.

Она склоняет голову. «Все в порядке», заверяет она его со смирением в голосе. «Я понимаю. Я вижу, как вы смотрите друг на друга. Никто не может занять его место, но я должна была попытаться».

Каору быстро поднимает взгляд. Он пытается спросить, что она имела в виду, кого она имела в виду, но она просто понимающе улыбается ему, и он чувствует себя немного глупо, глядя, как она проходит мимо него и скрывается из вида, возвращаясь на главную площадку, словно он уже должен знать ответ. Он остается один в темноте, в прямом и переносном смысле.

Ошарашенный, он садится в беседке, опираясь локтями на стол и устраивая голову в ладонях. Он совершенно не удивляется. Когда Хикару садится рядом с ним мгновением позже.

«Хикару?»

«Да?»

«Я в растерянности», сообщает Каору, хотя это не так, потому что после холода, который он ощущал, когда к нему прижималась та девушка, тело Хикару рядом с ним кажется потрясающе теплым.

«Я тоже», врет Хикару, просто чтобы доказать себе, что он еще способен на это.

В беседке было очень темно, но несколько тоненьких лучей лунного света ухитрились просочиться сквозь толстый растительный полог, так что эти двое, братья близнецы, которые не могли быть ничем большим в резком, осуждающем свете дня, были только парой серых теней в темноте.

И хотя Каору не мог видеть рук Хикару, он все же смог переплести свои пальцы с его.

И хотя Хикару не мог видеть кожи Каору, она была все такой же мягкой, когда он поднес из соединенные руки к губам.

И как-то они ухитрились найти друг друга в бледном сиянии голубой луны, пододвигаясь ближе, и Каору чувствовал дыхание Хикару на своем лице, первое из многих прикосновений, которые ему больше не нужно будет придумывать, и Хикару чувствовал нежную мягкость губ Каору.

Поднимется солнце, и им снова придется ослепнуть, спотыкаясь под пронзительным взглядом Внешнего мира, находя путь ощупью и надеясь, что не упадут в дороге.

Но когда слепящий свет дня исчезает в мягком, ровном свете луны, они, наконец, видят то единственное, что имеет значение, и всегда могут найти друг друга еще раз.

В лунном свете все становится мягче и четче одновременно. Когда тени становятся длиннее и глубже, незначительные детали исчезают во мраке, оставляя на виду лишь обнаженный костяк. В лунном свете проявляется истинная суть вещей

Автор: Arien (melamory2004@mail.ru)
Бета: Katoru Yuki (katana_tia@inbox.ru)
Фандом: Ouran High School Host Club
Рейтинг: PG-13
Жанр: Romance, флафф, яой.
Пейринг: Каору/Хикару
Размер: Мини

Disclaimer: Персонажи фика принадлежат Хатори Биско. Автор фика не извлекает материальной выгоды от их использования.
Размещение фика на других ресурсах - с согласия автора. Ссылки на фик - приветствуются.

Warning: OOC(сомневаюсь, что мысли представленные в фике имели место быть), POV Каору.
Братская любовь smile
Всего лишь одна версия мира из многих.





Куда бы мы ни брели с тобою,
Я – первый, ты – чуть позади.
Всегда и повсюду нас было двое.
Пожалуйста, не уходи…





Ты всегда был рядом. Нет, не так… МЫ всегда были рядом: неразделимые, неразлучные. Мы даже думали друг о друге как о едином целом. Нет, у нас были различия. Мы могли любить разные вещи. Но это ничего не меняло. Мы были продолжением друг друга, и грань, за которой кончался один и начинался другой, была неразличима.
До тех пор пока не появилась она. Ты называл её игрушкой. Да, она была нашей очередной игрушкой. Ещё один человек, который нас заинтересовал. Их было несколько, таких людей. В определённом смысле мы любили их. Мы цеплялись за них, потому что верили. Верили, что они увидят в нас то, что не видим мы сами. Двух разных личностей. Нам нужен был человек, который поможет нам разобраться в самих себе. И он появился. Точнее она.
Харухи несколькими словами разбила вдребезги наш прежний мир. Она отделила одного человека от другого. Она отделила Хикару от меня.
Сначала это был шок. Теперь я понял, что Хикару всегда был более вспыльчивым, более… живым. Он куда более бурно отреагировал на эту ситуацию, чем я сам. Он стал совершать странные поступки, срываться. Я понял, в чём дело раньше него самого. Для него отделение от меня было странно. Но… Он увидел перед собой мечту. Он увидел человека, который смог увидеть его личность. Между нами появилась чёткая грань. У нас теперь были разные чувства. Он влюбился в Харухи. А я… Я влюбился в него. В своё зеркальное отражение. Такое похожее на меня, но так отличающееся. Да, мы часто изображали братскую любовь, но это была игра. Легко признаваться в любви зеркалу, которое лишь отражает твои чувства. Мы просто были одним целым. Нельзя не любить себя.
Но теперь всё изменилось. Я вижу перед собой другого человека. Я, как и прежде, понимаю все его мысли, но они больше не мои. В моих мыслях полный сумбур. Я хочу, чтобы он был счастлив… Но как я могу отпустить его от себя, что же будет со мной? Думаю, мы погорячились, когда утверждали, что одиночество двоих хуже одиночества одного. Я чувствую, что еще немного, и я окунусь в бездну, в которой я ещё не был. Один. Без него. Но это почему-то не останавливает меня, когда я подталкиваю Хикару к Харухи. Я не могу стоять у него на пути, когда он решит, что дальше он сможет идти без меня. Хикару…
- Эй, Каору! Очнись! Что это с тобой?
Жёлтые глаза смотрят встревожено. Он всё равно обо мне беспокоится. Ему тяжело перевернуть жизнь вот так, в одночасье. Но он всё равно придёт к этому. Медленно. Неотвратимо… Не хочу.
- Всё в порядке, - улыбаюсь.
Тянусь к нему и беру его за руку. Хикару сразу успокаивается. Может, ты меня и оставишь, но я тебя никогда.
- Ты спать-то собираешься? Пойдём?
- Конечно.
Мы с детства спим вместе. Когда нас пытались укладывать в разные кроватки, мы ревели до тех пор, пока не оказывались вместе. Нам никогда не бывает тесно и неудобно вдвоём. Смогу ли я спать один?
Хикару раздевается. В свете луны я вижу только его силуэт. Мои руки дрожат. Как я буду жить без тебя? Я подхожу к нему сзади и судорожно обнимаю, мои руки смыкаются на его груди.
- Каору…- Хикару поворачивается ко мне и видит слёзы в моих глазах, - Каору, что с тобой? Почему ты плачешь? Не плачь, Каору. Не плачь...
Он гладит меня по волосам, он не понимает что происходит, нервно сжимает меня в объятьях. Мне становится легче. Сейчас он со мной. Разве что-то ещё имеет значение?
Я поднимаю голову и касаюсь его губ. Его тёплое дыхание щекочет мне кожу, это невыносимо приятно. Как трудно удержаться на ногах… Я целую его так, как будто мы больше не увидимся, цепляюсь за него как утопающий за протянутую руку. Когда я, наконец, отрываюсь от его губ и открываю глаза, я понимаю что он в шоке. Хикару смотрит на меня, глаза расширились, дыхание, кажется, почти остановилось, его руки отпустили меня. Это была ошибка. Я не должен был этого делать, он не готов к таким моим чувствам. Он этого не понимает.
Мне становится холодно, обхватываю себя руками и отворачиваюсь. Забираюсь в постель и забиваюсь под одеяло. Не хочу ни о чём думать. Не хочу осознавать эту реальность. Не хочу находиться в месте, где ты не понимаешь меня. Кажется, я всё-таки плачу. Я боюсь, что когда открою глаза, ты растаешь в лунном свете. И я останусь один.
Я чувствую, как Хикару садится на кровать рядом со мной.
- Каору… Давай поговорим? Иди сюда, - он протягивает ко мне руки.
Я всхлипываю, но переползаю к нему на колени. Пускай ты покинешь меня рано или поздно, но пока я могу хоть немного побыть в твоих руках…
- Что с тобой происходит последнее время? Раньше я всегда знал о тебе всё, но не теперь. Что-то изменилось, да? Я не знаю что именно, но меня пугает то, как это отражается на тебе. Каору, что бы ни случилось, всё будет в порядке. Потому что нас двое, понимаешь? Я и ты. Мы всегда будем вместе. Потому что без тебя я никто. Мы разные, даже если люди вокруг этого не понимают, но всё равно мы - одно целое. Никто не поймёт меня так, как ты. И никто не поймёт тебя как я. Но сейчас я немного ошеломлён. Почему ты целовал меня так… страстно? - Хикару замолчал и коснулся кончиками пальцев своих губ.
Чёрт. Этот жест. Даже это я сейчас воспринимаю по-другому.
Не могу удержаться. Я тянусь к нему и целую его пальцы, потом перехожу на губы, целую всё его лицо, пытаясь сказать без слов, показать свои чувства.
Хикару шумно выдыхает и вдруг берёт меня за подбородок, проводит пальцами по щеке и целует с нежностью, от которой щемит сердце.
- Глупый… - Хикару улыбается. - Неужели всё дело в этом? Ты начал сомневаться во мне? Или в том, что мы созданы только друг для друга? Мы всегда любили друг друга, иначе и быть не может. Глупый котёнок…
И он снова целует меня. Я пытаюсь осознать то, что он сказал. То есть всё это время, он твёрдо знал то, что я понял только сейчас? Но...
- Эй, а как же Харухи? - я заглядываю в его лицо.
- Харухи - удивительная девушка, - Хикару говорит очень серьёзно. - Она помогла мне осознать, что всю жизнь мы стремились найти человека, который бы нас различил, но не понимали, что он уже есть у каждого из нас. Вместо того чтобы заводить друзей, мы издевались над другими людьми. Нам было больно оттого, что они все не понимают, что мы разные люди. Но мы и сами этого не понимали. И не могли увидеть не своё отражение, а человека, которого любим.
- Хикару, - мой голос дрожит, - а как же мы будем жить теперь?
- Ну, могу сказать только, что наша жизнь станет гораздо интересней, любовь моя, - он усмехнулся и потянул меня на себя. - А теперь помолчи немного…



И если вдруг тебе станет худо,
Не уходи, будь со мною всюду,
Держись за мое плечо...

Название: Таинственный сад
Автор: Micayasha
Переводчик: Рил, совершившая трудовой подвиг
Бета: см. выше)
Рейтинг: от PG-13 до R. Я предупреждала.
Пейринг: Все те же, все там же. Хикару/Каору
Права: Пока я не делаю на чужих персах и тараканах деньги... но думаю об этом!)
Разрешение на перевод: получено
Предупреждения и прочее: Авторсий стиль оказался довольно сложным, но исключительно приятным для перевода. Перед некоторыми драбблами есть комментарии /вот в таком выделении/. Но только там, где они показались мне действительно нужными).
Мой первый перевод порнухи откровенной сцены освящается [J]Акустик[/J]-семпай))


ЛедЛед

/полагаю описываемые события происходят на пару лет раньше, чем происходящие в сериале/

«Ах, дорогой! У нас кончился лед!»

Это был сигнал для него. Каору поднял глаза от своего стакана, стараясь не выглядеть слишком напряженным. «Я пойду принесу немного, Матушка».

«О, правда, милый? Это было бы замечательно!». Его мать хлопнула своими наманикюреными руками с блаженной улыбкой на лице, и близнецы не удержались от одновременной мысли о том, что их мать иногда ведет себя совсем как ребенок.

«Конечно. Я не хотел бы отрывать от дел еще больше слуг, когда они так заняты». Каору встал, отдавая стакан своему близнецу, и удалился по направлению к дому.

Это была настоящая пытка – сосредоточенно смотреть на часы целых пять минут. Не слишком быстро, иначе они что-нибудь заподозрят…

Наконец, Хикару тоже поднялся, умоляюще глядя на мать. «Каору нет уже ужасно много времени, разве нет, Матушка? Могу я пойти искать его?».

«Это был Каору?», нахмурилась она: «О. Я была уверена, что это ты… Да, конечно, найди его. Наши гости не должны подумать, что мой сын дурно воспитан».

«Если бы только твои гости знали настоящую правду о твоих сыновьях», подумал Хикару ухмыльнувшись, следуя тем же маршрутом, что и Каору. Не больше десяти шагов вглубь особняка, дверь чулан распахивается и его втягивают внутрь нетерпеливые руки. В тот момент, когда дверь за ним захлопнулась, все, что осталось, были губы, и языки, и зубы, и жар, неловкие руки и робкие движения, но неукротимые эмоции за их неловкостью и чистейшая страсть их объятий более чем компенсируют их неопытность.

«Хорошо, что ты не взял лед», бормочет Хикару в губы Каору, «мы бы его растопили».

Каору только смеется.


ПритворствоПритворс¬тво

«Потрясающе! Это было просто великолепно!» Тамаки, как всегда, носился вокруг в своем чудовищно пестром наряде, сияя звездами и отработанными слезами в глазах.

«Только вы могли так разволноваться из-за подобного представления», ругала его Харухи: «Пожалуйста, семпай, вы поранитесь если продолжите так скакать».

«Ах, тише! Папочка будет в порядке!» Тамаки полностью вошел в свой клубный стиль. «Не заморачивай свою милую маленькую головку».

Близнецы хором захихикали. Сегодняшнее собрание Клуба было чрезвычайно интересным. Каору надоело постоянно изображать уке, занял ведущую роль. Разумеется, раз уж никто не мог их различить, девчонки были уверены что он – Хикару, пока старший из близнецов не прошептал имя своего брата самым томным голосом, из всех, что от него когда-либо слышали. Все это стало довольно проблемным, раз уж выяснилось, что Каору гораздо смелее Хикару, когда доходит до их представлений, несмотря на его безупречное изображение «невинной девицы» для своего «храброго рыцаря».

«Он совершенно прав», тихо высказал Кейя их своего угла, щелкая своим калькулятором. «Сегодня у нас заметно больше клиентов, а единственное, что изменилось – их маленькая смена ролей».

«Видишь? Видишь, какие у нас замечательные дети, Мамочка?», явственно пренебрегал поучениями Харухи Тамаки.

«Если уж на то пошло, сегодня они действительно показали класс», сказала Харухи, слегка нахмурившись.

«Да! Когда Хика и Као стали так хорошо притворяться?» вопросил Хани со своего насеста на плечах Мори.

«Притворяться?», подал голос один из близнецов, впервые приняв участие в беседе, полностью посвященной им. Каору хихикнул, когда Хикару сжал его руки своей ладонью.

«Да, притворяться?» повторил Каору. «Кто сказал, что мы притворялись?».

И на этом близнецы ушли, держась за руки, оставив за собой сердитого Кейю, шокированного Тамаки, озадаченного Хани, флегматичного Мори и тихо хихикающую Харухи.

Собрания Клуба Свиданий определенно должны стать интереснее.


ЗеркалоЗеркало

/возраст близнецов указан, так что хочу только извиниться за одно встречающееся здесь слово. Я лично называю эти штуки разукрашками, но словарь сказал «раскраски», и да будет так))/

«Хикару? На что похож поцелуй?»

Старший из близнецов поднял глаза от своей раскраски, удивленно моргая. «Я не знаю. Разве тебя не целовала Матушка?».

Каору развил мысль: «Конечно, но это материнский поцелуй. Разве он не отличается от остальных? На что похож настоящий поцелуй?».

«Я же сказал, что не знаю», раздраженно ответили ему. «Я целовался не больше тебя. Нам только по шесть лет; вряд кто-то еще нашего возраста делал это».

Повисла тяжелая тишина, Каору сосредоточенно грыз ногти. Хикару, сочтя беседу оконченной, выудил голубой карандаш из коробки и снова начал упоенно что-то малевать. Потом младший снова заговорил.

«Ну, а на что похож поцелуй со своим близнецом?».

Хикару не слишком обрадовался второй попытке отвлечь его. «Я не знаю, Каору. Может быть, это вроде как целоваться с зеркалом?»

«Целовать зеркала я тоже не пробовал. Но зеркала не отвечают на твой поцелуй… или отвечают?»

Снисходительный вздох и немного сердитая, но нежная улыбка. «Нет, Каору, не отвечают»,

Еще одна пауза, но Хикару знает, что сейчас не лучшее время для того, чтобы вернуться к раскраске. Каору явно хочет что-то сказать, но слишком уж тянет с этим, так что Хикару делает это за него: «Хочешь попробовать?».

Каору просиял: «Ага! Все равно мы всегда пробуем все в первый раз вместе!».

С точки зрения грамматики, смысла в этом высказывании мало, но Хикару отлично понимает, что он хотел сказать. «Конечно».

Первые поцелуи не бывают идеальными. Этот не отличался от прочих. Оба наклонились точно в одно и тоже время, немножко замешкались, так что они хорошенько столкнулись. Им было ужасно неловко, и немного влажно, но их губы были теплыми и мягкими, и это был очень нежных поцелуй.

К тому времени, как они отодвинулись, Каору краснел весьма заметно, хотя Хикару не совсем понимал почему. «Матушка говорила, что так можно делать только с людьми, которых любишь», пояснил Каору, опуская глаза.

Хикару пожал плечами. «Я люблю тебя. Так в чем проблема? Это было приятно, разве нет?».

Каору улыбнулся. «Да. Я тоже тебя люблю».

И на этом они оба вернулись к своим раскраскам.


МагияМагия

«Почему всегда говорят, что три – волшебное число?»

Каору нахмурился. «Не знаю. Три и семь должны быть счастливыми числами, так?».

«Да, но почему?».

Два брата задумались, затем Каору сказал. «Без понятия. Всегда говорят, что Бог любит троицу, но я никогда не задумывался над этим всерьез».

«А мне кажется, что это просто глупо», известил его Хикару, упирая руки в бока. «Три никогда ничего не значит. Знаешь, какое число я считаю действительно магическим?».

«Какое?»

«Два». Каору рассмеялся, но Хикару упрямо продолжал, «Нет, правда, подумай сам. Два крыла, две руки, две ноги, два глаза. Два уха, две ладони и две ступни… Мужчина и женщина. Двое. Ребенок и взрослый. Двое».

«Две губы», загадочно улыбнулся Каору.

«Я могу вспомнить еще кое о чем, образующем пару», поддержал Хикару, серьезно кивая и многозначительно опуская взгляд. Каору фыркнул.

«Это тоже», согласился он. «Любовь и ненависть. Два».

«Ты и я. Два», закончил Хикару ухмыляясь. «Видишь? Два – волшебное число».

Две пары губ встретились и пальцы на двух руках переплелись, две пары глаз закрылись, и Каору не смог удержаться от того, чтобы согласиться, что да, два – волшебное число.


НочьНочь

День – очень тяжелое время для нас с Каору. Мы всегда были «совами», но дело не только в этом. Солнце слишком яркое для нашей кожи. Мы слишком быстро обгораем. Нам все равно – всегда было, потому что мы слишком счастливы, чтобы беспокоиться о том, насколько мы погрязли в грехе. Грех иногда может быть очень приятен.

Нам бы очень хотелось, чтобы нам не нужно было прятаться от мира. Ни один из нас никогда не хотел бы, чтобы мы не были братьями, потому что тогда мы не были бы теми, кто мы есть. Но нам бы очень хотелось, чтобы мир не реагировал так отрицательно на отношения вроде наших.

Разумеется, никто не может всегда получать желаемое.

День это пытка. Это время, когда мы одеты, как Матушкины куклы, и выставлены на обозрение ее насквозь фальшивыми, богемно-светскими друзьями. Мы улыбаемся, и подаем чай, и вежливо беседуем с ними и их детьми, и используем каждую частичку нашего очарования Хостов, за вычетом, конечно, наших маленьких «представлений». Мы не можем дотронуться друг до друга, поцеловаться, или даже обняться. Есть еще случайные прикосновения плеча к руке или ладони к бедру, совершенно случайные столкновения бедер, но этого никогда не бывает достаточно. Когда мы сидим на матушкином диване, мы садимся так близко, чтобы можно было незаметно держаться за руки. Но все равно, остается постоянная, обжигающая боль желания. Хочется больше контакта, больше любви, больше тепла. Мне хочется в один прекрасный день наплевать на условность. Хочется развернуть Каору к себе и впиться в его губы так, как мы можем позволить себе только в темноте. Это не будет ни братский поцелуй, ни даже платонический. О нет, я поцелую его страстно и яростно; я поцелую его как любовника.

Этого никогда не будет.

В школе лучше. В школе мы можем позволить себе гораздо больше, вся женская часть населения считает инцест просто потрясающим. Но даже здесь нам нужно беспокоиться, потому что то-то большее, чем наши постоянные хождения за руку, пара томных вздохов и несколько почти-поцелуев шокируют наших знакомый – что парней, что девушек. Конечно, иногда мне кажется, что они и так знают. Нет, конечно нет, что вы – но когда Харухи смотрит ни нас своими темными, мудрыми глазами, у нее очень знающий взгляд. Она всегда была хороша, разыгрывая из себя саму невинность и прямоту. И Кейя слишком умен и проницателен, чтобы не знать, с этим его вечным изучением всех и вся вокруг него.

Только ночью мы действительно живем.

Ночью мы свободны в своих действиях. В большинстве своем, действия эти включают в себе полную темноту с редкими вспышками лунного света, и одного из нас, прижатого к стене. Наши губы встречаются, изголодавшись по вниманию, которого были лишены весь долгий день. Наши поцелуй редко бывают медленными и нежными, потому что на них у нас слишком мало времени. Они требовательные и желанные, и поглощающие, но все равно переполнены нашей любовью друг к другу – и братской, и иной.

Ночью мы ничего не прячем. Мы лежим, обнаженные, и грешники и святые разом. У нас нет секретов друг от друга. Жадные губы и торопливые руки находят все, вот почему секс так придает нам сил. Нам не нужно прятаться или притворяться, нам нужно только быть, и мы безоговорочно любимы.

Ночь придает дню особую ценность.


Запретный плодЗапретный плод

/вот здесь я поняла, что надо было скорее убить себя, чем браться за этот перевод. Вообщем, тут самый высокий рейтинг. Не переводить мне NC))/

Кровать кажется исключительно мягкой когда мы падаем на нее, а шелковые простыни такие гладкие и роскошные… Подушки всегда идеально взбиты, а одеяло тяжелое и теплое.

Так что в большинстве случаев, мы не ложимся, пока глаза не начинают совсем уж слипаться. Мы слишком привыкли к подобному – роскошь и безупречность и отсутствие каких-либо желаний. Так приятно вырваться из всего этого; просто трахаться прямо у холодной стены, чувствуя, как мурашки скачут по обнаженной коже. Стена ужасно твердая, и это никогда не бывает удобно, но его тепло, и ощущение его тела, и его любовь делают меня счастливее, чем я могу себе представить.

Еще одна приятная вещь – ругаться. Это слово, трахаться, оно замечательно во всех отношениях – и на слух, и на практике. Приличные мальчики не трахаются, они занимаются любовью, и не друг с другом, а с девочками. Приличными девочками. Приличные мальчики не произносят слова «трахаться», даже в мыслях его не упоминают. И приличные мальчики не трахают своих братьев.

Вот почему это так приятно. Нам нельзя делать это, так что тот момент, когда мы это делаем, это настоящий взрыв удовольствия, волнующая непокорность, и это заставляет нас пьянеть от удовольствия. Наша любовь и желание – наш запретный плод, и мы никогда не пытались отвергнуть его.

Да кому вообще нужен Рай? Насколько я знаю, Рай был идеален. Не нам не нужен идеал. Может, Адаму и Еве это и нравилось, какое-то время, но Ева была неугомонна, верно? Она уже видела все, что там было, попробовала все, что было в Саду. Все, кроме яблока. И, как и Пандора, она не смогла противиться искушению сделать то, что ей было запрещено. У нее было все, но это не делало ее счастливой. Так что ее изгнали из Сада, просто за это.

Держу пари, то яблоко на вкус было просто отменным.

Наша жизнь в роскоши нас совершенно не устраивает. Но мы не алчны – мы не просим большего. Наоборот, мы хотим меньшего. Меньше всего. Меньше денег, меньше тряпок, меньше бесполезного барахла и меньше еды. Меньше потакания нашим капризам. Жестких матрацев, холодных комнат, грубой одежды, разлохмаченных волос и сожженных обедов. Никому не нужен идеал. Потому что, если у тебя есть идеал, тогда чего тебе желать? Станет скучно. Так хорошо иметь надежды и мечты, и желать больше – или меньше – того, что ты имеешь. Таковы люди.

Я знаю миллионы людей, которые не согласятся с этим, но мне все равно. Люди не предназначены для идеала и праведности – они ошибаются и им больно. Они плачут, они смеются, они завистливые и грубые, и они щедрые и добрые. Они влюбляются. Они рождаются и умирают. Они не созданы для того, чтобы быть идеальными.

Я могу быть единственным в мире, кто скажет это, но я не вижу ничего дурного в том, чтобы поддаться искушению запретного плода.

Жизнь вне Рая может быть великолепна.


Немного дольшеНемного дольше

«Хикару, нам пора вставать».

Хикару застонал и поглубже зарылся в мягкий кокон из тяжелых одеял и крепких рук своего близнеца. «Хн-нн», пробормотал он, его губы щекотали висок младшего близнеца, и его горячее дыхание согревало Каору до кончиков пальцев. Каору довольно вздохнул, но заставил себя принять относительно вертикальное положение, переворачиваясь на живот и приподнимаясь на локтях.

«Хикару, мы пропустим завтрак».

«Мы всегда можем попросить повара приготовить нам что-нибудь попозже». Пальцы скользнули по его обнаженному торсу, легкие как перышко, дразнящие и игривые.

«Но у нас есть… дела сегодня, и… прекрати это!».

«Прекратить что?», Хикару ухмыльнулся, наклоняя голову и легонько проводя губами по плечу Каору, и младший из братьев вздрогнул, прежде чем вновь строго сдвинуть брови.

«Это! У нас есть сегодня дела, и… Хикару!».

Зубы Хикару нежно царапали ключицу Каору, язык время от времени высовывался, зализывая царапинки.

«Сейчас выходные, Каору. Мы можем побыть в кровати немного дольше».

И Каору ничего не оставалось, кроме как согласиться, что, может быть, еще немного дольше никому не повредят, потому что у него просто не хватает воли, чтобы сопротивляться накрывающему его приятному ощущению и этому соблазну – гибкому, стройному телу Хикару, обвивающем его, раздетого до шорт и понимающей ухмылки. Не было никакой хорошей причины подниматься, нет, правда, особенно сейчас, когда язык Хикару делает вот та-аааак…


НезависимостьНезави¬симость

«В один прекрасный день, мы выберемся отсюда».

Каору вздрогнул, когда задумчивый шепот щекотнул его ухо, а мягкие губы касались мочки уха с каждым словом. Он кивнул, чуть заметно улыбнулся и положил руку поверх руки Хикару, лежащей на его животе.

«И купим собственную квартиру».

Хикару кивнул, его подбородок задел плечо Каору, а рука повернулась, чтобы прижать ладонь к ладони Каору. Их пальцы переплелись. «Будем жить на простолюдинской лапше и полуфабрикатах».

Каору счастливо вздохнул, когда Хикару пододвинулся ближе, прижимаясь щекой к горячему плечу, а его волосы стали щекотать щеку Каору. Несмотря на невыносимый жар этого дня и их собственных тепло-влажных тел, прикосновение было приятным, как всегда.

«Мы будем притворяться, что не имеем ничего общего с этими богатенькими задаваками…».

«…или наследованием семейного бизнеса».

Хикару уткнулся лицом в шею Каору. Каору улыбнулся еще раз. «Нам придется научиться готовить и стирать».

«Никаких слуг».

«Нам придется зарабатывать деньги».

Каору вытянул шею, заводя руку назад, чтобы вплести пальца в огненно-рыжие волосы Хикару, притягивая его, пока губы его близнеца не встретились с его. Хикару улыбнулся в поцелуй, его язык изучающее скользнул в рот Каору, когда он наклонился еще дальше через плечо своего брата.

Контакт прервался только на время, необходимое для нескольких быстрых вдохов, прежде чем их губы вновь встретились, на этот раз более сдержанно, медленно и нежно. Некоторое время они молчали, но когда заговорили, это был идеальный унисон:

«Не могу дождаться».


Кленовый сиропКленовый сироп

/может в этом и нет особой необходимости, но, памятуя о своем первом удивлении много лет назад, поясню. Кленовый сироп – довольно густая липкая жидкость золотисто-коричнево¬го цвета; используется как подсластитель, проще говоря – как варенье))/

«Это было потрясающе».

Каору искренне улыбается, со вкусом облизывая пальцы, очищая их от последних липких капель кленового сиропа. Девушка зарделась от этой похвалы, краснея и заикаясь:

«Ты считаешь? Я так рада – я сама делала эти блинчики на домашнем хозяйстве сегодня, а кленовый сироп с заводов моего отца в Канаде», лепечет она. Каору кивает, вежливо слушая и жалея, что облизывание тарелок считается дурным тоном. Там еще остается маленькая лужица сиропа, блестящего, золотисто-коричнево¬го, такая притягательная.

Девушка все говорит, что-то о бизнесе своего отца и доходах и преимуществах заводов в Канаде перед заводами в Японии. Каору не слушает. Он смотрит на блестящую лужицу кленового сиропа, словно насмехающуюся над ним со своего фарфорового ложа. Единственное, что может отвлечь его – это шепот в ухо, шепот единственного человека, который заметил, на что на самом деле направлено его внимание.

«Эй, Каору», мурлычет Хикару, его губы касаются уха его близнеца с каждым произносимым словом: «Ты испачкался».

Теплая, влажная дорожка появляется на его щеке, когда Хикару слизывает липкую каплю кленового сиропа, оставшуюся на его лице. Взвизги и хихиканье доносятся со стороны группы их клиенток, но Каору слишком занят, вызывая румянец и делая голос мягче, чтобы долго думать об этом. Хикару выпрямляется и Каору сутулится, так что они больше не одинакового роста, и старший сжимает подбородок младшего своими тонкими пальцами. Каору хрипло благодарит брата, глаза наполнены негой и истомой. Хикару усмехается, немного бессмысленно разглагольствуя о сахаре и губах Каору.

«Я думаю», добавляет Хикару, поднимая взгляд от своего близнеца, чтобы подмигнуть их фанаткам, «нам стоит заказать побольше этого твоего кленового сиропа, Акико-тян».

Вывод о том, что именно они собираются делать с этим сиропом, для их фанов более чем очевиден. Каору с трудом удерживается от улыбки. Разумеется, Хикару сделал так, чтобы они ели сироп, раз уж вполне известным фактом было то, что близнецы Хитачиин его просто обожают.

Разумеется, если Хикару захочет попробовать что-нибудь более… интересное… кто такой Каору, чтобы ему противоречить?

ВместеВместе

/Махатма Ганди наверное извертелся в гробу, когда я переводила его высказывание, но это правда все, что я смогла сделать…-_- вообще ужасный для перевода фик…/

Тот, кто сказал, что две ошибки не дают правды, решил Хикару, никогда не наслаждался Каору, не чувствовал, как Каору обхватывает его, не держал его на руках. Тот, кто сказал это, явно никогда не желал ничего запретного.

Возьми око за око, и весь мир ослепнет – о да, Хикару был полностью с этим согласен. Но если посмотреть на это высказывание под совершенно иным углом, двое ошибающихся более правы, чем Адам и Ева. И ах, черт, Каору прикусывал то самое местечко на его шее – местечко, которое, как он отлично знал, заставляло Хикару просто таять в его руках. Старший из братьев счастливо вздохнул, целиком сдавая под нежными прикосновениями своего близнеца.

Хикару чувствовал, как Каору улыбнулся в его плечо, перед тем как оставить несколько невесомых поцелуев на его ключице. «Ты такой покорный сегодня», отмечает он с приятным удивлением. «Обычно тебе прямо не терпится оказаться сверху».

Хикару улыбнулся, хотя Каору тут же завладел его губами и украл с них улыбку едва ли не мгновением позже. «Просто задумался», прошептал он, когда Каору отстранился. Он резко вздыхает, когда короткие ногти нежно, дразняще проходятся вниз по его обнаженной груди, и развратно прогибается навстречу прикосновению.

«О?», пальцы Каору стискивают его бедра и он садится на него верхом, осторожно, создавая не больше трения чем необходимо – пока. «Что-то важное?». На его губах играет полуулыбка, он склоняет голову набок, глаза все еще полуприкрыты и затуманены желанием. От этого зрелища кровь стучит у Хикару в ушах, а ладони начинают зудеть от желания прикоснуться к теплому стройному телу Каору. Хикару нравится твердость тела его брата, все мускулы и линии с ровно таким изгибом, чтобы подойти ему – ему никогда не захочется нежной мягкости женского тела. Это нарциссизм, хихикнуло что-то на дне его разума, но Хикару проигнорировал это.

«Ничего особенного», выдавил Хикару, упиваясь зрелищем припухших губ Каору и его сладострастных глаз. Каору усмехнулся, с легкостью читая его мысли, и сдвинулся, устраивая бедра так, что они идеально подошли к его бедрам, и толкнул.

Последней мыслью Хикару прежде чем он утонул в глубоком, обжигающем поцелуе, в котором растворился его низкий стон, была о том, что двое ошибающихся с легкостью окажутся правы, если один действительно ошибается.

Потому что он поступает неправильно, и Каору поступает неправильно, но вместе, в соединение их губ и почти неразрывном слиянии тел, они абсолютно правы.


ЖуравликиЖуравлики

«Что ты делаешь?»

Каору, сидевший на полу скрестив ноги, окруженный разноцветными бумажными квадратиками, даже не поднял взгляд. «Оригами», ответил он складывая бумажку пополам, аккуратно, чтобы уголки точно совпали. «Я делаю бумажного журавлика».

«Из-за той истории, что мы услышали сегодня в школе?».

Каору кивнул, его близнец перегнулся через его плечо, разглядывая наполовину сложенного журавлика. «Может, если бы ты мне помог, мы смогли бы сделать тысячу за несколько лет».

Хикару задумался. Он терпеть не мог оригами – ему не хватало терпения. Это отнимало кучу времени, и достаточно одной ошибки, чтобы испортить всю фигурку. Но Каору кажется придавал этим журавликам большое значение, так что он пожал плечами, поднял голубой квадратик и принялся за работу. В классе их научили делать журавликов, как раз сегодня, после рассказа о Садако и ее бумажных птичках. Многие девочки плакали, и даже некоторые мальчики были под впечатление от рассказа.

«И что ты собираешься пожелать?», спросил Хикару через некоторое время, начиная уже второго журавлика. Каору пожал плечами, бросая готовую птичку в стоящую перед ним корзину.

«У нас будет одно желание на двоих». Ответил он «Раз ты сделаешь половину работы».

«Мне нечего желать».

«Мне тоже», признал Каору. «Но, может быть, к тому времени, как мы закончим, появится и желание».

«Может быть», согласился Хикару.

«Ну а если бы тебе нужно было загадать желание сейчас, что бы это было?», лениво спросил Каору, дергая птичку за хвост, чтобы она взмахнула крылышками.

«Кленового сиропа?».

«Ну серьезно, Хикару», фыркнул Каору.

«Я бы хотел… чтобы кто-нибудь смог нас различить».

«Правда? А я бы хотел, чтобы мы остались столь же близкими, навсегда».

Хикару снова пожал плечами: «Могут же исполниться оба желания?».

Каору не ответил. И на долгое время, они совсем забыли об этом. Они продолжали складывать журавликов, но не думали о вопросе Хикару долгие годы – до тех пор, пока Фуджиока Харухи не сказала им, что да, внешне они очень похожи, но они два совершенно разных человека, и тогда Каору вспомнил тот вопрос и почувствовал, что живот крутит от страха.

«Может же так быть?», спросил он однажды ночью, когда они собирались ложиться спать. Хикару растерянно моргнул. «Могут ведь исполниться оба желания?», уточнил Каору.

В золотистых глазах Хикару мелькнуло понимание. «Да», сказал он, «я уверен, что могут».

Каору не был уверен. В день, когда они сделали тысячного журавлика, Хикару пошел на свидание с Харухи, так что Каору сделал самую эгоистичную вещь на свете – он загадал желание сам, и так никогда и не сказал Хикару, что пожелал, чтобы его старший брат подождал его to еще только чуть-чуть подольше.

Название: Ты моя зависимость.
Автор: Просто Мел
Бета: Сам себе бета)
Фандом: OHSHC
Дисклеймер: Ни на что не претендую, кроме ниже написанного бреда.
Пейринг (Персонажи): Каору/Хикару, POV Каору
Рейтинг: PG
Жанр: драббл, жирненький такой) чуть ангстовый... по-моему, немного ООС
Предупреждение: твинцест (намёками), кривые руки автора
От автора: кто не читал предупреждения – я не виновато...

Минуты капают с настенных часов, протекая сквозь мои пальцы, сквозь свечку, сквозь твои пальцы, сквозь нас, сидящих друг напротив друга. Тишина густа, как каша, которую нам в детстве пытались впихивать, даже если мы устраивали по этому поводу мини-скандалы, больше похожие на театрализованное шоу. Мне нечего сказать, да и не хочу я ничего говорить. Все слова куда-то утекли, выветрились из моей головы и, по всей видимости, не намерены возвращаться. Зачем сейчас эта глупая, натянутая сцена? Как будто ты впервые всё заметил. Чушь какая. Скажи уж честно, что тебе было спокойнее обманывать себя – в это проще поверить. Хотя нет, лучше не говори, промолчи это. Я знаю, ты умеешь. А то начинать разговор сейчас ну никакого желания нет.
- Почему мы разучились разговаривать друг с другом?
Твой вопрос словно разрывает тишину и врывается в уши странным шумом, словно помехи. Зачем задавать столь близкие к риторическим вопросы, когда знаешь, что я не смогу на них ответить? И что я могу тебе сейчас сказать? Что-нибудь глупое, вроде «просто мы понимаем друг друга без слов»? Вот ещё, я, к счастью, больше не разыгрываю мыльные оперы перед фанатками.
- И что ты хочешь, чтобы я тебе на это ответил?
- Я хочу, чтобы ты над этим подумал. Мы почти не разговариваем, почему?
- А о чём ты хочешь поговорить?
Снова пауза. Ты сам не знаешь, о чём разговаривать. Тебе просто неприятна эта тишина. Странно... Мне вот она всегда нравилась.
А знаешь, я бы мог сказать тебе причину. Мы просто знаем друг друга слишком досконально: каждый жест, каждый взгляд, каждое слово – всё уже изучено. Стало скучно.
Просто нет и не будет уже ничего. Для нас всё было.
Сначала было братство. Благодаря ему мы чувствовали себя единым целым. Благодаря ему мы могли поддерживать друг друга и защищать от другого, внешнего мира. Этого было недостаточно, и потом быть просто братьями нам надоело. Тогда пришла дружба, которая, впрочем, продержалась дольше всех, затянулась, я бы даже сказал. Дружба была таким же светлым, лёгким, необременительным чувством, как братство. Оно ни в чём не сковывало. Шутки, смех, поддержка, подколки, иногда даже обидные, но, в общем-то, ничего существенного. Поэтому потом пришла страсть. Именно страсть, а не что-либо другое, мы это прекрасноо осознавали. Она кружила нам головы, прокрадывалась в дыхание, в каждый жест, в каждую секунду жизни. Тогда нам тоже было особо не до разговоров, что вполне понятно - яд чужих губ препятствует нормальному функционированию собственных. Но этот период продлился сравнительно недолго. Ведь за ним неминуемо пришла любовь. Абсолютное понимание, тепло, нежность, верность и, как казалось, вечность на двоих. Ан нет, не тут-то было. Мы любили друг друга ровно два дня. Потом тебе нужно было ехать по каким-то делам на месяц (на самом-то деле я знаю, что ты просто пригласил Харухи на отдых, но это не важно), а я остался налаживать дела нашей фирмы, чтобы вытащить её из того шаткого состояния, в котором она находилась в последнее время из-за нашей с тобой безалаберности (думаю, ты также знаешь, что наша хорошенькая секретарша была совсем не прочь провести пару-тройку вечеров в кино, ресторанах и у нас дома, но это также не важно). Что у нас осталось сейчас? Я не знаю, как это назвать... Хотя нет...
- Знаешь, наверное, всё дело в привычке. То, что осталось между нами – не более чем зависимость. Мы привыкли быть всегда рядом, привыкли друг к другу, приелись настолько, насколько это можно, и не расходимся лишь потому, что от привычек всегда трудно избавляться, какими бы губительными они не были. Вот поэтому мы больше и не можем разговаривать.
Ты даже не удивился этим словам. И также не удивился, когда я взял плащ и ушёл.
Я же говорю – мы знаем друг друга слишком досконально.
Поэтому я тоже не удивлюсь, когда через месяц ты приедешь ко мне на новую съёмную квартиру.
Просто в нашем случае привычка не только губительна, но к тому же страшна тем, что избавиться от неё не трудно, а невозможно.

Я никогда не задумывался, как вышло так, что мы с тобой полюбили друг друга. Сколько себя помню, я ни разу не смог бы представить ни минуты без тебя. Близнецы, которые всегда вместе… Одна боль, одна радость и одна обида, разделенная на двоих… Просто в какой-то момент ты стал нужен мне чуть больше. И я тебе, видимо, тоже. Но вот никаких признаний в вечной любви я не помню. Да и зачем они нужны, эти признания? Настоящая любовь не требует никаких подтверждений. Она чувствуется, причем не разумом, который, порой, ошибается, а сердцем, которое ошибиться просто не может. А уж мы с тобой, которые всегда могли понимать друг друга без слов, мы не нуждались ни в каких словах, помня, что они лишь звук…
А потом тебя не стало. Вернее сказать, не стало в моей жизни. Конечно, в жизни наших друзей по Хост клубу, поклонниц ты остался. Но вот из моей жизни, из моей души ты ушел, громко хлопнув своеобразной дверью и толком ничего не объяснив. Из моего сердца тебе уйти, увы, не удалось… Просто ушел…
Я долгое время страдал. Уж слишком сильно был к тебе привязан… А ты лишь смеялся над моими мольбами. Я умолял тебя вернуться…Вернуться в нашу спальню…Вернуться в мою жизнь… А ты смеялся…Помнишь? Вряд ли.
Ты говорил мне, что любви нет, ее просто не существует в этом мире. А если и существует, то уж точно не между нами.
- Хикару, надеюсь, ты понимаешь, что все это бред. Между нами никогда ничего не было. Глупые подростковые выдумки, навязанные нашим образом в клубе… Всего-то, - сказал ты в нашем последнем разговоре, не подозревая, что в тот момент время остановилось.
Я лишь молчал. Да и что я мог сказать в ответ? Умолять тебя вернуться? Снова? А смысл? Ты бы все равно не вернулся. Ты решил для себя, что я тебе больше не нужен и выкинул из своей жизни, растоптав мое сердце, которое я всегда делил с тобой.
Я научился жить без тебя. Жить с осознанием того, что опереться мне не на кого. Что никто в случае чего не поможет… Что больше не будет наших общих мыслей, одних на двоих. Что, даже если я решу умереть, никто об этом не узнает… Просто потому, что тебя больше нет рядом.
С тобой мы общаемся только по мере необходимости. В клубе мы продолжаем играть братскую любовь – это ведь так популярно среди учениц нашей академии. Вот только дома мы расходимся теперь по разным комнатам – ничего общего у нас не осталось…
Сегодня ты ушел в клуб с Харухи… Мне не больно…Мне не больно…Лежа на кровати повторять эти слова как молитву, надеясь, что зверь, когтями рвущий внутренности, – лишь плод моего больного воображения. Я не плачу – просто что-то попало в глаза. И комок в горле из-за того, что вчера в клубе съел слишком много мороженого. Время стоит…
Спустя какое-то время (ровно тридцать минут – нет, Хикару, ты не засекал время, просто посмотрел на часы) я слышу, как внизу громко хлопает дверь. Шаги по лестнице. Проходишь мимо моей комнаты, даже не заглянув.
Я не выдерживаю и вскакиваю с кровати. Не уверен, что поступаю правильно, но зверь внутри не дает лежать спокойно. Без стука врываюсь в твою спальню, пока еще плохо соображая, что намерен делать. Ты лежишь на кровати, подложив руки под голову и закрыв глаза. Отмечаю про себя, что сил раздеться у тебя, видимо, нет.
- Хорошо повеселились? - голос у меня хриплый (это не из-за слез, нет!)
- О, привет, - ты устало приподнимаешь голову и затуманенным взглядом, то ли от алкоголя, то ли от усталости, смотришь на меня, - Отлично!
- Рад за тебя.
- Послушай, Хикару, я сильно хочу спать. Я, кстати, не обязан отчитываться перед тобой.
Твои слова вышибают воздух из моих легких. Когда же успели стать настолько чужими друг другу? Медленно развернувшись, выхожу из твоей комнаты, что без сил сползти по двери, закрыв глаза. Впервые в жизни я абсолютно не знаю, что мне делать. Словно во сне спускаюсь вниз, надеваю куртку и выхожу из дома, попросту сбегая ото всех.
Моросящий дождь, совершенно не свойственный японской погоде, загнал меня в тихое безликое кафе.
Милая девушка-официантка с вежливой улыбкой принесла мне чашку горячего кофе. Возможно, мне всего лишь показалось, но она довольно долго задержала на мне взгляд, ожидая, что я начну знакомство. А я даже не поднимаю глаз от черной матовой поверхности столика, бессознательно погружаясь в воспоминая, которые постепенно заменяют мою реальность. Вспоминаю, как ты облил меня сливками, а потом мучительно долго слизывал сладость с моего тела, только смеясь на все просьбы развязать руки или сделать уже что-нибудь…
Кофе остыл, превратившись в малоприятную жижу. Сейчас, сидя в этом кафе, утопая и задыхаясь в этих воспоминаниях, я понимаю, что так больше нельзя. .. Я не могу без тебя, без твоего тепла и улыбки. Без твоей манеры прижиматься к моей спине во сне и трогательно сопеть куда-то между лопаток, щекоча и согревая своим дыханием. А я не могу заставить тебя чувствовать снова. Я банально устал. Время остановилось в одной точке, категорически отказываясь двигаться куда-либо.

Я не помню, сколько времени гулял по городу, натыкаясь на безликих прохожих, уже не боясь войти в свой собственный дом, где мой собственный брат не нуждается во мне. Только заметил, что начало смеркаться, а значит, с момента моего побега прошло уже почти полдня. Ничего не поделаешь – надо возвращаться, иначе родители поставят на уши весь город.
Глубоко вдохнув, открываю входную дверь и тихо прохожу в гостиную. Слуг не видно – это радует. Сейчас мне больше всего хочется подняться к себе в комнату и забиться куда-нибудь в угол, чтобы никто меня не трогал. Со второго этажа я слышу твой резкий и раздраженный голос. Сначала я решаю, что ты уже успел привести сюда кого-то, но потом до меня доходит, что ты говоришь по телефону:
- Я не знаю, где он может быть, Кея! Прошло уже 11 с половиной часов!
Как мило – ты считал...
- Я уже всем позвонил, слышишь! Тамаки, Мори, Хани и даже Харухи. Его нигде нет! Вовсе я не паникую... Ладно, спасибо. Потом позвоню.
У меня внутри что-то переворачивается, сердце бьется глухо и слишком часто и так сильно, что его удары, наверное, можно услышать в соседней комнате. Ты, оказывается, волновался, переживал из-за меня, считал часы... Зверь в груди немного притих, настороженно прислушиваясь в твоему обеспокоенному голосу.
- Ты вернулся? - Я читаю в твоих глазах такое облегчение и радость, что от следующих твоих слов не могу сдержать улыбку, - Ты, долбаный урод, Хикару! Идиот! Скотина! Эгоист бессердечный! Ты хоть понимаешь, что из-за тебя я постарел на 10 лет! Ах, тебе еще и смешно?
Еще немного - и от твоего крика повылетают все стекла и на него сбежится вся округа, поэтому, не придумав ничего более умного, я мгновенно преодолеваю расстояние между нами и затыкаю тебе рот поцелуем. Ты отвечаешь сразу, переплетая свой язык с моим, кусаешь ощутимо за нижнюю губу, а потом нежно проводишь по этому месту языком.
Резко и даже отчаянно обнимаешь меня, сбивчиво шепча мне на ухо:
- Прости меня, прости! Я такой дурак, Хикару! Я ведь не могу без тебя. Мне дышать-то трудно, когда тебя рядом нет. Я задыхаюсь. Прости меня, прости!
Я ласково глажу тебя по волосам, целую в щеку, потом в кончик носа, провожу пальцами по губам, все еще опасаясь, что все происходящее - лишь бред моего больного воображения. Резко толкаю тебя на кровать, падаю сверху, ловя твой вскрик губами. Наш поцелуй яростный, жадный. Отрываюсь от твоих сладких губ и начинаю покрывать поцелуями шею, плечи, ключицы, оставляя засосы на твоей коже. Дотрагиваюсь до сосков, осторожно мну между пальцами, и ты выгибаешься мне на встречу, потом резко дёргаешь на себя. Подминаю под себя, жадно целую, давая почувствовать всю тоску и горечь, накопившиеся за период остановившегося времени. Тянусь за смазкой. Размазываю между пальцами жирный гель, грею на кончиках. Проникнуть совсем легко, когда смотрю на твою удовлетворённую улыбку, а потом вижу, как раскрываются в резком крике твои нежные губы, когда только слегка дотрагиваюсь до заветного местечка. Ты кричишь и стонешь почти не переставая, выгибаясь на кровати, не заботясь о том, что на твои крики может сбежаться вся прислуга. Умоляешь взять тебя, и я не могу больше сдерживаться – твои глаза, потемневшие от желания, с расширенными зрачками завораживают меня, выворачивая душу наизнанку и прогоняя зверя.
Закидываю твои ноги себе на плечи, облизываю коленку, когда вхожу резко и до конца. Чуть вздрагиваешь, и невольно шипишь. Замираю в испуге, думая, что повредил тебя. Но ты только подаешься бедрами навстречу, подталкиваешь меня ладонями в спину, заставляешь начать двигаться. Нет ритма, потому что сразу сносит крышу, и перед глазами всё в черно-фиолетовом цвете, контроль утерян. Ты кричишь и задыхаешься, рвано, по слогам произнося моё имя ещё и ещё раз…Прося прощения и умоляя не останавливаться…
- Люблю тебя…
«Я тебя тоже люблю!»
Влажное дыхание на моей разгорячённой коже, пот и сперма между нашими стиснутыми животами. Скатываюсь с тебя, ложусь на спину, переводя дыхание.
Любимый братик… Мое сердце… Моя душа…
-Хикару… - твой хриплый после криков голос, – Я люблю тебя.
Вот так, просто и нежно.
Повернуться, обнять за талию и долго смотреть в такие же глаза, взглядом рассказывая о своей боли и любви к нему. К брату.
Нежный поцелуй и вновь – одна спальня на двоих. Время наконец-то продолжило свой ход.

Название: Игра в куклы
Автор: michi-san
Пейринг: Хикару/Каору
Жанр: мини (не суждено мне писать большие произведения), к концу - слащавый флафф.
Рейтинг: G
Примечания: написано после того, как автор увидел в магазине игрушек фарфоровых кукол-близняшек с рыжими волосами.
Предупреждения: кажется, ООС... Или автору просто трудно воспринимать реальность.
Права: кланяюсь в ножки мангака-сама и прошу прощения за использование ее персонажей.
Размещение: всё в комменты.

Даже в самых красивых домах самых богатых семей иногда бывают чердаки. Они
аккуратно прибраны, там нет пыли и грязи, лишь старые и не очень вещи,
потерявшие былую прелесть и убранные хозяевами, а чаще их слугами. В
особняке Хитачиин тоже был чердак. Туда вела удобная лестница, и
закрывался он не на амбарный замок жутковатого вида, а на довольно
симпатичную позолоченную щеколду, которую можно было при надобности
очень легко открыть. На этом чердаке хранились образцы нарядов,
несколько манекенов, непригодная для шитья ткань, а в небольшом
сундучке хранилось "прошлое". Так Каору и Хикару называли яркие детские
костюмчики с огромным количеством рюшек и бантиков. И не только их. В
сундуке, надежно скрытые под розовым и голубым платьями, лежали две
фарфоровые куклы. С настоящими волосами солнечно-рыжего, но уже слегка
поблекшего цвета, с вручную разрисованными симпатичными личиками и в
платьях. Розовом и голубом. Это был подарок какого-то родственника на
седьмой день рождения близнецов; куклы, сделанные на заказ в каком-то
магазинчике в Париже. Просто глупая ошибка: ведь он видел их всего один
раз, и они как раз были наряжены в эти столь любимые матерью платья.
Поэтому он решил, что перел ним две совершенно очаровательные девчушки.
А когда увидел двух хмурящихся мальчиков в матросских костюмчиках,
которым как раз исполнилось по семь лет... даже не смутился, вручая им
подарки.

Каору осторожно достал из сундучка сначала куклу в
розовом платье, а затем ее сестру-близняшку. Расправил складки на
пышных шелковых юбках, поправил смятые банты в волосах. Провел кончиком
пальца по овалу лица одной из кукол и тихо вздохнул.
- Ты Као-тян... А твою сестричку зовут Хика-тян... Но вы даже не знаете об этом. Вы не
знаете, кто ваши хозяева и не понимаете, почему вас убрали на чердак...
По щеке Каору скатилась одинокая слезинка.
- Меня тоже скоро уберут... Я ведь больше не нужен... Но так надо, так ведь ему будет легче.
Зарывшись лицом в волосы куклы, которую он держал в руках, Каору заплакал. Тихо, чтобы никто не услышал.

Хикару вынул из сундука кукол и аккуратно усадил перед собой.
- Вы всегда вместе, и раньше - на каминной полке, и теперь - в этом
сундуке. Надеюсь, у нас с Каору тоже так будет. Плевать, что мама
говорит... Главное, что нам вместе хорошо. Мы ведь как половинки, нам
даже искать друг друга не надо было. Я вам скажу одну вещь, но только
вы молчите, ладно?
Хикару весело рассмеялся.
- Я сошел с ума,
разговариваю с куклами... Ну да ладно... Слушайте... Я его люблю, но не
так, как надо, а так, как... получается. Только ему об этом нельзя
знать, потому что это неправильно и, кажется, даже карается законом.
Поэтому - тш-ш-ш!

Куклы молчали. Куклы улыбались. Куклы видели за спиной Хикару плачущего от счастья Каору. Всё было хорошо.