Январь начинается праздником, отделяющим старое от нового, прошлое от будущего, известное от неизвестного. И, как всякая граница, становясь переходом, он наполнен не только чудом, сколько предчувствиями.

Неоформленными, туманными, тягучими и неопределенными, а в конечном итоге страшными предчувствиями, влияющими на мое настроение сильнее, чем в другое время. Наверное, поэтому меланхолия в январе накрывает меня с головой.

К новому привыкаю трудно, тяжело, с ожиданием скорее страшного, чем веселого, комфортней в уже прилаженном и привычном, которое пусть и не всегда удобно, но зато известно. Новое тащит насильно, старое насильно удерживает. И кто пересилит?

Переходное время - время страшное, во все времена в народе знали это: новое еще не укрепилось, старое еще не отпустило.  Наступающие святки время не только святое, но и время разгула нечисти и потусторонних сил. Рождество - время не только святых чудес и святочных рассказов, но и страшных сказок, легенд и мифов. В них мы погружаемся на двенадцать коротких дней. А потом все пойдет, как пойдет...

Январь

Ты переходишь в новый год,
Как в новый гон.
Тебя от прожитых невзгод
Несет вагон.
Молчанье пущ и снега ритм,
И веток фон,
И глаз смеющийся горит,
Как светофор.

Внизу колесной зыби гул,
Темно вокруг.
Вот так вступаешь ты, бегун,
На новый круг.
Тебе от скорости пьянеть,
Бранить дела,
Стаканом тоненько звенеть
О край стола.

Не подытожить перемен
В твоей судьбе,
Чужих измен, твоих измен,
Измен тебе.
А за окошком волчий вой
В ночной поре
И елки детства твоего
Стоят в каре.
(А.Городницкий. В поезде. 1963)

Пастернак в своих "Зимних праздниках" вовсе не праздничный, а с той же январской грустью, рассказывающий больше о новогоднем горьком послевкусии, чем о радости чуда:

Будущего недостаточно.
Старого, нового мало.
Надо, чтоб елкою святочной
Вечность средь комнаты стала.

Чтобы хозяйка утыкала
Россыпью звезд ее платье,
Чтобы ко всем на каникулы
Съехались сестры и братья.

Сколько цепей ни примеривай,
Как ни возись с туалетом,
Все еще кажется дерево
Голым и полуодетым.

Вот, трубочиста замаранней,
Взбив свои волосы клубом,
Елка напыжилась барыней
В нескольких юбках раструбом.

Лица становятся каменней,
Дрожь пробегает по свечкам,
Струйки зажженного пламени
Губы сжимают сердечком.

Ночь до рассвета просижена.
Весь содрогаясь от храпа,
Дом, точно утлая хижина,
Хлопает дверцею шкапа.

Новые сумерки следуют,
День убавляется в росте.
Завтрак проспавши, обедают
Заночевавшие гости.

Солнце садится, и пьяницей
Издали, с целью прозрачной
Через оконницу тянется
К хлебу и рюмке коньячной.

Вот оно ткнулось, уродина,
В снег образиною пухлой,
Цвета наливки смородинной,
Село, истлело, потухло.