Записала Елена Егерева
Фотограф Павел Самохвалов

С точки зрения жлоба, я почти урод. Я очень некрасивый человек, не заслуживающий никакого внимания. А если чуть повнимательнее к людям относиться, то моя внешность — можно сказать, почти интересная, актерская. Я могу сколь угодно себя уродовать.

В России надо быть или известным, или богатым, чтобы к тебе относились так, как в Европе относятся к любому.

Оригинальность не главное. Когда человек говорит «Я тебя люблю», это самая банальная и прекрасная фраза.

Есть очень много талантливых людей в искусстве, которые, долго находясь в профессии, становятся завистливыми, злыми, любят говорить про плохое, про неудачи других с наслаждением. Но это означает, что их основные ориентиры ошибочны: неверно получать удовольствие от неудач соперника. По идее, мужчина, правильно выбравший себе профессию, со временем должен становиться лучше — добрее, великодушнее и глубже.

Я среди актеров не прапорщик, я, скорее, в офицерском составе.

Страшно остаться одному — это все равно как потеряться в чужой стране: они все знают, куда идти, а ты не знаешь. У меня иногда такое ощущение, что я свой театр создал просто для того, чтобы мне не было одиноко.

Я понимаю, что мужчина должен стремиться к материальной самостоятельности и благополучию, это правильное стремление. Но есть вещи более важные — надо понимать, что продаешь. Ну нельзя в дерьме сниматься, нельзя дерьмо ставить.

Люди иногда бывают такими фантастически великодушными, талантливыми, тонкими, что просто взлететь хочется.

Один и тот же человек в разных ситуациях может вести себя абсолютно по-разному — диапазон человеческого поведения невероятно широк. Даже у мерзавцев бывают такие приливы великодушия.

Нет такой страны, где не было бы плохо и смертельно скучно жить, если не занимаешься любимым делом.

Чем актер отличается от не актера? Выйдут десять человек, и один будет размахивать руками, делать кучу движений, говорить — посмотришь на него секунду, как он сотрясает воздух, отвлечешься, вернешься к еде. А актер — выйдет, он ничего не скажет, но что-то в нем заставит тебя за ним следить, отложить вилку, нож, и будешь смотреть только на него. Природное излучение странного вида. Дополнительная какая-то энергия. Актер — это же человек, которому мало жизни собственной, ему надо прожить еще иную жизнь.

Если бы вы сказали Никите Михалкову, что «Свой среди чужих» русский вариант «Плохого, хорошего, злого», он бы вас, знаете, куда послал? И правильно сделал бы. Он много чего нам тогда давал посмотреть — «Плохого», «Самурая» с Ален Делоном, «Буча Кэссиди» с Редфордом.

Многие меня видели только в кино, большинство меня вообще знают только как сына Райкина, а на самом деле я театральный артист.

Я считаю себя человеком добрым.

Нескромно звучит в моих собственных устах, но в общем я-то думаю, что человеческие позиции я унаследовал от своих родителей правильно. Я по дочке это вижу. Она на какую-то новую ступень человеческую все это вывела. Знаете, она в детстве на юге очень любила лазать по скалам. И как-то один раз высоко забралась, а там ребята сидели, мальчики, они ее спихнули. Она ударилась больно, заплакала. А потом успокоилась и наверх туда говорит: «Ребята! Мне не больно!» Успокаивает их, думая, что они переживают за нее! Потому что по себе судит. Меня эти вещи поражают.

Чем старше становишься, тем труднее найти своих. Круг сужается.

Толпа — это когда люди похожи друг на друга в низменном. А когда они совпадают в высоких душевных порывах — реакции у них, может быть, и схожи, только при этом индивидуальность расцветает, а не нивелируется.

Когда идет сильный спектакль, я вижу, как люди меняются прямо на глазах. Вдруг становятся доверчивыми и серьезными, как дети, дураками становятся, в том смысле, что отключают ненужный разум, растопыриваются лицом. Бывает, на сцене актер теряет серьез, колется — вдруг какая-то глупость произошла, оговорка, кто-то оступился. Лучший способ этот серьез восстановить — не отворачиваться от зала, как многие делают, а наоборот — повернуться и увидеть лица людей, их наивность и доверчивость. Они тебя тут же вправляют.

Я как-то был на Ямайке в какой-то джунглиевой поездке. С нами была пара, красивый парень, красивая девка, абсолютные такие американцы. И вдруг что-то меня тормознуло, когда я говорил со своей семьей на русском, почему-то я заосторожничал. Проводники, местные красавцы, стали выяснять, кто откуда — оказалось, они из Эстонии, причем в детстве только там были, русского почти не знают и ни о каком таком Райкине уж конечно никогда не слышали. Просто в глубине взгляда было едва заметное напряжение, какая-то несвобода. Печать совка — она, как живучая и всепроникающая радиация, — лежит на дне любого, кто с ним хоть немного соприкоснулся.

Как правило, критики лишены живого чувства. В большинстве своем критики ничего не понимают.

Я вообще не очень люблю сатиру. Я про назывательную сатиру — это когда черное называют черным, а белое — белым. Жанр вчерашний, честно говоря. Папа себя, кстати, последние годы очень обкрадывал как актера, потому что это был как бы театр при Госплане, и он уже говорил о шпунтах и гайках. Потом, когда тему взяли на себя газеты, — вот это было правильно. Я к тому, что смех, такой простой смех, — он гораздо важнее и лучше, чем смех против кого-то.

Вся эта серьезность на русских лицах — она на самом деле не серьезная. Потому что мы при этом преступно беспечны и легкомысленны. Не серьезность это, а насупленность. И важничаем. И апломба много. А за апломбом — такая рыхлость, такая глупость, такие дыры, просто сыр какой-то дырчатый.

Православная церковь, точнее некоторые ее современные деятели, говорят, что театр — это чистый грех. Так и говорят! А я вижу в театре очень много такого высокого по-настоящему, такого служения, что тут и работникам церкви поучиться бы иногда.

Я не смерти боюсь. Я боли боюсь, физических страданий, и даже иногда зубного врача. Я нормальное животное.

Ира Роднина пришла на лед, потому что болела в детстве, у нее были маленькие легкие. И стала чемпионкой. Иногда мне кажется, и мне профессия нужна, чтобы и на других, и на себя самого производить впечатление уверенного человека.

Вот из чего у меня складывается хватательный рефлекс — так чтоб хватать пьесу и ставить? Из боли, обаяния. Когда я и смеюсь, и тут же мне больно, потому что мне в сердце это попадает.

Мне ближе тот, у кого больше боли за человека.

Поставить спектакль в лифте гораздо легче, чем в зале. Меньшее пространство всегда легче заполнить энергией. Не простят мне этих слов режиссеры, всю жизнь работающие с небольшими залами, но это правда.

Я не могу быть равнодушным к грузинской войне. У меня с Грузией связаны очень конкретные вещи, любови, привязанности. Из-за войны Роберт Стуруа, который должен был ставить у нас уже третий спектакль, не приедет, видимо, в Москву. Он теперь находится по другую сторону баррикад. Для меня эта война — личное горе. Нам приходится быть жертвами несовершенства русской власти и все это расхлебывать.

Единственный способ для меня наслаждаться жизнью — работать каждый день до часа, до двух ночи. У тебя же нет выходных, когда ты влюблен: ты же не берешь отгулов у любимой девушки.

Это у женщин существуют еще другие какие-то сферы, куда она может уйти, материнство, семья. У мужчины более узкий путь: профессия.

Когда моя дочь сказала, что не будет играть у меня в театре, я отнесся к этому с уважением. Хоть и пожалел, что не будет. Так и я в свое время не пошел к папе работать — рядом с таким мощным голосом, как его, я тогда просто не смог бы стоять рядом.

Режиссура — наука о том, как сделать так, чтобы зрителю было интересно. И все! Остальные рассуждения от лукавого.

УСАМА БЕН ЛАДЕН

Инженер-строитель, убит в 2011 году в возрасте 54 лет

Я беспомощный слуга бога, находящийся в постоянной ответственности перед ним.

Я впервые по-настоящему задумался в 1982-м, когда Америка позволила Израилю вторгнуться в Ливан. Я все еще помню эти сцены: кровь, оторванные конечности, женщин и детей, потерявших своих мужей и отцов, ракеты, падающие на их дома без жалости и разбора. Это было как если бы крокодил повстречал ребенка, у которого есть силы только на то, чтобы кричать. Разве крокодил принимает какие-либо аргументы, кроме оружия?

Мы сражаемся с вами потому, что мы свободны и никогда не смиримся с тем, что кто-то пытается нашу свободу отнять. Вы разрушили нашу уверенность в завтрашнем дне, мы разрушим вашу. Именно так, как вы убиваете нас, мы будем убивать вас.

Буш утверждает, что мы ненавидим свободу. Пускай в таком случае он ответит на вопрос: почему мы не атакуем, к примеру, Швецию?

Есть лишь немного стран, которые отказались быть рабами США. Это Китай, Иран, Ливия, Куба, Сирия и Россия. Кто бы ни стоял за событиями 11 сентября, он точно не был другом американского народа.

Наша пропаганда — это наше молчание. Отрицания, объяснения, уточнения сказанного — пустая трата времени.

Меня не пугает, что американцы назначили большую награду за мою голову. Мы, мусульмане, полагаем, что наша жизнь на этой земле предрешена. Даже если весь мир захочет убить меня до отведенного срока, он не сможет этого сделать.

Наши парни были шокированы низким уровнем морали американских солдат и очень скоро осознали, что американские солдаты — просто бумажные тигры.

Мои планы на будущее? Вы увидите их и услышите о них в выпусках новостей.

Ваша безопасность не находится в руках Буша или «Аль-Каиды». Безопасность в ваших собственных руках. Каждое государство, которое не вмешивается в вопросы нашей безопасности, автоматически может быть уверено в своей.

Террор — самое страшное оружие сегодняшнего дня, и западные средства массовой информации используют этот страх против своего же народа самым бесстыжим образом.

Должен сказать, что мой долг — просто разбудить мусульман.

Почему те разрушения, которые несут американцы, — это свобода и демократия, а сопротивление им — это терроризм и фанатичная нетерпимость?

Если быть предельно точным, эта война носит религиозно-экономический характер.

Война в Ираке позволяет зарабатывать миллионы долларов гигантским корпорациям: производителям оружия, тем, кто занимается восстановлением страны, — я имею в виду Halliburton и дочерние компании. Совершенно очевидно, кому выгодно разжигать огонь этой войны и подталкивать людей к резне. Они просто купцы, зарабатывающие на войне.

В сегодняшних войнах не осталось морали. Совершенно ясно, что человечество спустилось на самые низшие ступени упадка и угнетения.

Я сражаюсь так, что надеюсь умереть мучеником, попасть в рай и встретить Господа.

Мы любим смерть. США любят жизнь. Вот и вся разница между нами.

Casey Baugh родился в 1984 году у Jerry и Angie Baugh в Lookout Mountain, штат Джорджия. Самое раннее художественное образование Casey получил в возрасте около четырех лет от своего отца и тети, у которых рисование было хобби. Это обучение наряду с ранним интересом Casey к искусству дало ему сильную основу и побуждение, которое позволит ему выполнять и продавать профессиональные работы в возрасте 13 лет. В 14 лет Casey выиграл своё первое региональное соревнование и в возрасте 17 лет он выиграл своё первое национальное соревнование. Без формального обучения Casey продолжал обучать себя, изучая работы других опытных художников. Весной 2004 года он провел свой первый семинар в Деревенских Искусствах Путни (the Village Arts of Putney) в штате Вермонт. Теперь в возрасте 21 года Casey сделал два телевизионных выступления и выиграл многочисленные награды, включая соревнование по обложкам Американского Журнала Рисующих Художников (American Artists Drawing Magazine). Casey верит, что хорошее искусство «требует отличной идеи и полного знания языка [искусства], чтобы общаться с ним. Хороший художник всегда имеет что сказать, но действительно большие художники получили способность сказать это через опыт и явную решимость». Именно с этим мышлением Casey делает работу, сопоставимую с художниками в три раза старше его по возрасту, и он продолжил проводить семинары, демонстрации предложений, и давать лекции, чтобы преподавать стремящимся художникам, как эффективно сообщить свою интерпретацию красоты творчества и жизни через искусство. Перевод: SerSpirit